Алые лапы кошмара

      О боже мой! Какая драма, какая игра, какое восхитительное представление! Толпа рукоплещет, вскакивает со своих мест, хватает друг друга за руки! Небывалое свершилось — актёры шлют к чёрту сценариста, идут против сценария, рвут шаблоны — и листы с текстом задним числом. Вечно загоняющий в рамки драматург с позором изгнан, актёры снимают маски, топчут их, в ярости рвут и кидают в толпу. Они больше не изображают живых — они действительно живы! Их чувства реальны, их эмоции плещут фонтаном из разорванных сердец, их глазки, привыкшие к тени маски, слепнут, стоит им увидеть свет! Они так рвутся к свободе, пусть та и ощетинилась острым металлом. Теперь лишь актёры властны над своими судьбами!       И всё, всё, что они держали внутри долгие годы, всё, что они гасили, стоило только крошечному огоньку разгореться, всё, что они запирали в тёмных уголках подсознания, — теперь оно рвётся на свободу! Несётся, рвёт, уничтожает, пожирает, ревёт, кричит, визжит! Истинные чувства заполняют каждую клеточку, растворяют в себе всё твёрдое и жидкое, что есть в теле, крошечными капельками выступают на теле! Рвутся наружу, готовые объять собой весь мир, утопить каждого в себе, навечно погрузить планету в цветастую мешанину! Да здравствуют чувства! Да здравствует любовь!       Любовь… Любовь?       Кто сказал, что актёры пылают любовью к этому миру? Они не могут ладить даже друг с другом! И пока вспыхнувший азарт зрителей не остыл, нужно держаться! Хватать цветы, взмывшие в воздух, купаться в их восторженных криках, впитывать всю их любовь!       Ждите… Ждите всего несколько минут! Сила станет бессилием, храбрость превратится в безрассудство… А любовь достигнет таких неземных размеров, что, чтобы уравнять её, в тебе вспыхнет не меньшая по размерам ненависть. Справься с ней, будь достоин человечности, будь достойным представителем своего рода — чтобы тебя убили в ту же секунду те, кто оказался чуть слабее. Он не смог выдержать потока чёрной ненависти, и она захлестнула его. Твой лучший друг, твой товарищ, другой актёр, которого столько раз ты «убивал», «спасал», «любил»… Он решился на единственное в своей жизни настоящее действие. Решился, совершил — и тут же погиб. Другой оказался ловчее, сильнее, хитрее, безумнее — и нанёс удар!       Зрители падают на свои места. Их фраки и платья сменяются белыми тогами и туниками, на головах появляются лавровые венки. Они складывают руки рупором и улюлюкают, вскакивают на каменные сиденья полукруглой арены и трясут кулаками в воздухе. Кровавая бойня, развернувшаяся на сцене, уже не устраивает их — они требуют выпустить львов! Драки! Крови! Мяса! Хлеба и зрелищ! Крики сотрясают воздух во всём мире!       И когда остаются лишь двое, из зала вдруг выходит знакомый всем драматург. На его голове золотой венок, пурпурная тога с золотой застёжкой, белая туника, на ногах — сандалии. Он поднимает руки — и приветствие толпы заглушает все прочие звуки. Он вновь главный. Он вновь на высоте. И сейчас, когда твой товарищ лежит у твоих ног, истекая кровью, наступает час императора. Ты смотришь на него — и снова раболепная преданность горит в твоих глазах. Ты — цепной пёс. Личная марионетка. И когда…       Когда он опускает большой палец — ты опускаешь меч. На горло своего противника.       Сцена, арена — не всё ли равно? Как будто твоя роль хоть когда-то менялась. Хлеба и зрелищ. Духовности и чудес. Денег и развлечений.       Я — твой драматург. Я заставляю тебя двигаться согласно моему сценарию. Я верчу тобой, словно кукловод — марионеткой.       Готовься, христианин. Я — римлянин, и я спускаю на тебя львов. Голодные животные рвут тебя на потеху толпе. Язычники улюлюкают, когда я вывожу твоего собрата.       Покайся, нечестивец! Я — святой отец, и я хватаю тебя за затылок и с головой окунаю в ледяную воду реки. Держу тебя под ней, с холодным спокойствием наблюдая за пузырьками воздуха, всплывающими на поверхности. Ты захлебнулся, ты умер — а я привёл нового раба Божьего в этот мир.       Сверкай богатством своей церкви, католик. Мне плевать на кару — мой бог поощряет это. Поднимай свой крест, выше, ещё выше! Варварский топор сломает и его, и твой череп. Твои прекрасные одежды и иконы расшиты золотом? Превосходно! Значит, попытаемся не испортить их… Один радуется осторожности. И крови — пролитой в его честь.       Посмей хоть слово сказать о свободе, проклятый холоп! Корона нерушима, ибо так было всегда — и всегда будет! Выходи на площади, требуй денег, требуй свободы слова! Но королевская гвардия больше не разряжает свои ружья. Тебя изрешетит сотней залпов, превратит в кровавое месиво — и бросит в ближайшую канаву. Пусть тело изгрызут крысы.       Ты — лишь один из этих бедных простолюдинов, смерть которого положила начало Великой Французской Революции. Ты — всего лишь очередной язычник, сожжённый на костре за богохульство. Ты — один из немногих рыцарей, последних защитников Крак-де-Швалье, умирающий от лихорадки. Ты — обычный испанский бедняк, едва ставший рекрутом, и уже брошенный в самое сердце джунглей Амазонки, один на один с невидимым дикарём, жаждущим вырвать твоё сердце и принести его в жертву своему богу. Ты — бедный русский солдат, задыхающийся от хлора в грязном окопе.       Один из многих миллионов. Из сотен миллиардов тех, что нашли свою безвременную кончину. Они ушли — но не умерли. Они выжили — но не живут. И все их души, зависшие в безымянном пространстве между жизнью и смертью, стекаются в подкорку Земли. Они концентрируются здесь, сплетаются в извивающийся клубок боли, страданий, сожалений и упущенных возможностей. Они складываются и растягиваются, смешиваются, втекают друг в друга.       И над всеми ими, зло посмеиваясь, высится ОНА. Гора была всегда — и будет всегда. Она — больше чем драматург. Больше чем император. Больше чем бог. Больше чем что угодно в этом проклятом, отвергнутом и забытом всеми мире.       Любой так или иначе падёт к её подножию. Ты склонишься у её ног в конце своей жизни — и сможешь рассчитывать лишь на бесконечное ничто. Навечно зависнув в темноте и безвестности, ты не почувствуешь боли. Без чувств и эмоций, без потребностей. Без жизни и без смерти. Вечное существование внутри неё с одной-единственной целью. Ты пища. С помощью твоих бесконечных воспоминаний, мечт и желаний она будет наращивать силы. И когда ей наскучит играть с отдельными существами, она перейдёт к чему-то большему. Этот мир станет её полигоном. Перед смертью — перед поглощением — ты успеешь насладиться своим безумием в полной мере.       Живи, пока тебе дают шанс.       Что тебя привлекает в искусстве? Неужели ты рисуешь ради того, чтобы рисунок был прекрасен? Ты читаешь, чтобы закончить книгу? Ты слушаешь музыку, чтобы выключить её в конце концов? Ты наслаждаешься процессом. Единственное, что имеет значение, — путь. Цели созданы лишь для мотивации.       Путь прежде цели. Смерть — цель. Жизнь — путь. Наслаждайся дорогой, пока можешь. Бери друга за руку, не торопись, делай остановки почаще. Любая дорога заканчивается. Когда ты увидишь конец, упирающийся в каменную стену Горы… Она будет со смехом наблюдать за твоими метаниями. Вернуться назад нельзя.       Что за выражение на вашем лице? Вы… кажется, вам нравится моя речь? Что ж, я признателен. Вы настроились на нечто хорошее?       Зря.       Все эти мысли проносятся в твоей голове всего за секунду до смерти. Человек, когда-то бывший твоим другом, давит остриём меча на твоё горло. Тоненькая струйка крови стекает по шее. Ты вновь в реальности. Ты только что успел увидеть всю свою жизнь, что пронеслась перед глазами за одну секунду. Насколько бесполезен ты был?       Кульминация! Толпа застыла в ожидании, ни единого звука не доносится с каменной арены, ни одни лёгкие не втягивают воздух. Все смотрят, наблюдают, как она выходит на балкон и выставляет руку вперёд. Все замирают в неестественных позах, словно статуи неумелого скульптора. На их лицах, под непроницаемыми масками спокойствия, целая палитра эмоций. Сливаясь, переплетаясь, смешиваясь, становясь частью друг друга, они превращаются… в серый. И пока она не сделает решающий жест, ни одной краски не станет больше. В эти краткие мгновенья они не сознают своих эмоций. Люди думают, что их чувств так много, что мозг не справляется и отключается. Всё ровно наоборот — мозг бездействует. Он застыл в ожидании всплеска. В ожидании взрыва!       И она готова! Она была готова с самого своего рождения. Смысл её существования — повелевать! Она…       …опустила большой палец. Здесь она была прокурором, судьёй и палачом. Она решала, кому жить, а кому умереть.       Копьё крутится в её руках, взмывает в воздух, отодвигается назад, резко летит вперёд… Грудь пробита, сердце перестаёт биться. Бунтовщик уничтожен. Кровь на её руках. Кровь течёт по доспехам, кровь того, кого она когда-то знала, кого когда-то готова была защищать ценой собственной жизни. Она не отдала свою жизнь — но забрала чужую.       Я… такой же монстр.       Единственный глаз Андайн распахнулся. Она подскочила на месте, инстинктивно сжав копьё. Её взгляд метался от потолка к стенам и полу, изучал каждый уголок. Тяжёлое дыхание эхом разносилось по залу.       Никого. Никого, это просто сон. Просто очередной кошмар…       Андайн устало опустилась на трон, вытирая тыльной стороной ладони слезу, застывшую на щеке. Холодный металл коснулся чешуи, и Андайн вздрогнула. Она потрясла головой, прогоняя остатки сна.       Девушка медленно потянулась — её кости захрустели. Она долго сидела на троне без движения.       Андайн медленно поднялась. Тронный зал был погружён во мрак. Но сейчас таким было всё Подземелье — оно постепенно темнело. Трудно сказать, сколько времени пройдёт, прежде чем весь мир исчезнет, почернеет. Тогда-то они все и ослепнут. Любой свет будет губителен. Монстры окончательно станут теми, кого так боялись, — подземными слепыми тварями, бледными, покрытыми мерзкой слизью. Снующими в кромешной тьме, рыскающими в поисках заблудившихся путников — чтобы схватить, утащить в свои глубокие норы и медленно поедать сырое мясо.       Андайн подошла к выходу. Огромные двери были закрыты, замок казался нетронутым. Императрица дрожащей рукой взяла его и дёрнула. Не поддался — старый, но надёжный. Раздался тихий удар металла о дерево, замок вернулся на своё место. Андайн, освещая себе путь неоновым копьём, вновь подошла к трону и опустилась на него. Императрица опёрлась на копьё, упёрлась в него лбом. Сняла с подлокотника свой шлем и положила его на колени. Пустые прорези для глаз грустно смотрели в лицо хозяйки. В них упала слеза.       Лицо Андайн изрезали морщины, её красные волосы побледнели, в них проглядывалась седина. Глаза девушки, когда-то глубокие, весёлые, горящие огнём, сверкающие от счастья и радостной неизвестности будущего, теперь были похожи на битое стекло. Её грудь сжимало от боли — и от страха.       Андайн должна была быть сильной — ради тех, кто вверил ей свои жизни. Поэтому она, день за днём, выходила из дворца и обходила свои земли, собирая всё, что только могла. Монстры боялись её и ненавидели — но уважали. Они знали, что Андайн сильна, что в её руках власть и могущество. Вряд ли в Подземелье был кто-то, кто сумел бы одолеть императрицу.       Но искреннее признание и страх, которые сейчас оставались единственной надеждой хрупкого государства, рушились. Столпы и догмы пали под ударами безумия. Народ всё меньше и меньше ощущал себя единым. Лишь бы спасти шкуру — и Андайн, о боже, понимала их! Каждый был личностью, каждый обладал хоть толикой здорового эгоизма — и сейчас он достигал крайности. Ещё немного, и они начнут убивать друг друга лишь для того, чтобы обезопаситься. Андайн не была уверена, что уже не убивают. Каждый стремится продлить свою жизнь, надеясь на… на что?       Меттатон. Азгор. Ториэль. Альфис. Догго. Санс… Все они ушли.       Все они растворились во тьме, словно тени с наступлением ночи. Андайн была просто маленькой девочкой, вжавшейся в кровать, натянувшей одеяло до подбородка. Она смотрела своим маленьким, залитым слезами глазом по сторонам, и в тёмных углах спальни ей виделись страшные чудовища. Бедная маленькая Анди тянулась к ночнику, пытаясь привнести хоть немного света. Не получалось. Сон не желал приходить, монстры подбирались всё ближе, а сказка, рассказанная на ночь, была мрачной и кровавой. Словно оригинальные сказки — до того, как их извратило изнеженное поколение.       И образы этой мрачной реальности вспыхивали в сознании. Сёстры Золушки отрезали себе часть ноги, а потом им выклевали глаза голуби. «Прекрасный принц» Спящей Красавицы просто изнасиловал её, а когда она проснулась — сжёг свою законную жену. Злой Королеве Белоснежка отплатила сполна — и она плясала в раскалённых железных сапогах, пока не околела. Русалочка, изрезав свои прекрасные ножки, обратилась в морскую пену. Эсмеральду сожгли на костре. Гензель и Гретель, не справившись с голодом, сожрали ведьму. И всё это правда! Таковы нравы — и такова история. Они реальны. Они происходили на самом деле. Не пускайте пыль в глаза — вы тоже вздрагиваете от каждого слова.       И Андайн… сейчас она до боли хотела бы оказаться тем самым беспомощным, напуганным ребёнком. Она бы дрожала в кровати, тихонько плакала в подушку — но всё же заснула бы. Первые лучи солнца рассеют чудовищ, мир снова заиграет красками!       Андайн не помнила, когда в последний раз спала обычным спокойным сном. Не помнила, когда в последний раз ела досыта. Её живот урчал с каждым днём всё громче, сильная тяжесть скоро должна была стать невыносимой. Двери были заперты — но императрица всё же время от времени слышала напряжённый стук или голоса с другой стороны. Она не разбирала слов — возможно, их там и не было. Возможно, все обитатели старого мрачного замка уже общались рыками и визгами, превратившись в голодных зверей.       Императрица, что заперлась в тронном зале, вжалась в спинку своего трона и сидела, выставив вперёд копьё, была последней, кто сохранил остатки рассудка. Она должна быть сильной. Должна сохранять иллюзию контроля. Должна притворяться не менее безумной, чтобы её не уничтожили. Стоит проявить слабину, выдать себя хоть одним жестом, хоть одной судорогой — и её разорвут на части, сожрут, обглодают кости. Вряд ли хоть что-то из её навыков будет полезно в этой ситуации.       Андайн шла против самой себя, против природы своего существа, своей души. Когда-то великая Андайн была защитником Ватерфолла, защитником всего Подземелья, капитаном Королевской Стражи. Непобедимая. Защитница слабых и немощных, герой всей расы. Гроза всего человечества, едва ли не популярнее самого короля Азгора среди народа! И лишь верность и признательность Его Величеству удерживало девушку от восхождения на престол.       Может, тогда и надо было это делать…       Она свергла Ториэль. Она подняла руку на Санса — и чуть не умерла. Она стала тираном и деспотом. Она убила монстра!       Убила себе подобного. Убила того, кто, возможно, когда-то сделал меня той, кто я сейчас. Или незнакомца. Или лучшего друга. Какая сейчас разница?! Я не имела права — и совершила…       Она обладала властью — но не умела ею пользоваться, не свыклась с ней. Её моральные и этические принципы шли против того, что сейчас было нужно Подземелью.       Она окружена безумцами. Каннибалами. Андайн крепче сжала копьё в руках. Голова кружилась, руки чуть дрожали, веки слипались. Наконечник копья гулял в воздухе. Двери и зал расплывались.       Выдержат ли эти двери штурм? В прошлый раз не выдержали…       Андайн не выйдет отсюда. Больше никогда.       Мы были обречены изначально. Я лишь продлила агонию обречённого мира. Здесь нет места героям.       Ещё никогда Андайн не испытывала подобного. Липкое, холодное чувство ползло по ногам, перебиралось на живот, хваталось за грудь и сдавливало, тянуло лапы к горлу. Когда-то сильная воительница готова была бросить оружие, забиться в угол и дрожать. По щеке Андайн ручейком текли слёзы. Словно орды ядовитых жаб облепили её тело, покрывая своей слизью. Словно сотни оводов впивались в неё и сосали кровь. Ещё никогда Андайн не чувствовала себя такой слабой и беспомощной.       Ещё никогда ей не было так страшно.       Фриск бежала прочь. Она удалялась от дома скелетов, проваливалась в снег, спотыкалась, рыдала, со всей силы сжимала рукоять молоточка — и бежала. Ей в лицо бил ветер, усиливающаяся метель растрепала волосы, и те лезли в глаза, мягкий и хрупкий снег скрывал ухабы и рытвины. Развалины домов бесчувственно глядели пустыми глазницами-окнами ей вслед, их рты-двери хлопали, словно пытаясь схватить девочку за подол платья, затянуть в себя и поглотить. А Фриск всё бежала, не разбирая дороги, зажмурившись, не позволяя себе оглянуться. Если она увидит хоть что-то, что связано с её текущим положением, то упадёт. Рухнет прямо в снег, прямо в метель, упадёт и утонет в сугробе. Замёрзнет насмерть — и на этот раз Папайрус её не спасёт. Он не вытащит её из сладостных объятий смерти.       Но её вырвет та проклятая звезда, которой девочка коснулась. Неведомая сила, что, видимо, испытывает невероятное наслаждение от чужих страданий, вернёт её к жизни — к тому самому моменту. И заставит смириться — или повторить всё ещё сотню раз!       Фриск не понимала, что происходит. Как будто её… как будто вырвали из своей реальности и перенесли в другую, в ту, где ещё ничего не случилось. Девочке казалось, что она была частью какой-то игры. Малыш ломал наскучившие игрушки, собирал их вновь, повторял сцену за сценой. Какой финал ждёт её? Будет ли он — или ей суждено вечно переносится назад?       Может быть, когда наступит время, она вновь вернётся к тому самому моменту? Просто в этот раз ей не повезло, и она «возродилась» всего за несколько мгновений до того, как умереть?       Значит ли это… Значит ли это, что я могу всё закончить?       Фриск остановилась. Ветер стучал ставнями разбитых окон, проникал сквозь щели в стенах, завывал в пустых домах. Девочка прижала молоток к груди — и на её платье посыпался прах. Частички Папайруса, которого она убила. Избавила от страданий — медленно лишила жизни.       Фриск была уверена, что просто потеряла сознание на той горе. Упала, ударилась головой… Она была уверена, что это был лишь сон!       Если это так, то сон вернулся. И он не даст мне проснуться.       Флауи был прав. С самого начала он был прав! «Убей или будь убит»… Тогда Фриск ещё не понимала, насколько далёкое будущее он смог предвидеть. Или же это просто совпадение? Самого Флауи постигла не лучшая участь…       Так или иначе, теперь Фриск одна в этом мире. Все, кого она знала, мертвы. Их больше нет. Их поглотили, прожевали и переварили страшные чудовища. Теперь они пойдут на всё что угодно, лишь бы… поесть. Лишь бы набить опустевшие желудки мясом — её мясом.       Что мне делать?..       Фриск рухнула на колени. Мир вокруг был мрачным и холодным. Он выжимал соки, присасывался и пил кровь, словно паразит. Словно трупный червь на разлагающемся теле. Некроз тканей происходит медленно — и монстры гниют, один за другим теряют рассудок, превращаются в жирных мух, снующих туда-сюда над трупом. Пытаются урвать себе кусок побольше. Делят то, что осталось от сожранных ими же соседей. Скоро даже червям ничего не останется…       Фриск едва смогла встать на ноги. Метель усиливалась, девочка не чувствовала ног. Руки болели и дрожали, едва не выпуская холодную рукоять. Её последний шанс вырваться из этого кошмара. Может… может, тогда всё станет лучше?..       Я не могу здесь умереть… Значит, я попытаюсь выжить. Сбежать. Навсегда.       Выход должен быть хоть где-то… Это не может оказаться концом!