Алые лапы кошмара

      Снежная пустыня казалась бесконечной. Фриск просто снова и снова опускала ноги в уже переставший быть холодным снег. Её нервные окончания отключились, они были просто не в состоянии перенести подобное. Движения становились всё более скованными.       Нельзя. Нельзя падать. Папайрус мёртв и больше не спасёт меня. Я снова вернусь. И снова убью его. Нельзя падать… Если упаду, то уже не встану!       Где-то там был конец. Конец должен быть всегда! Выход есть из любой ситуации. Пусть неочевидный, пусть кажущийся совершенно безрассудным и самоубийственным. Жизнь — игра. И её всегда можно закончить, из неё всегда можно выйти.       Фриск брела по занесённой вечными метелями тропинке, приобняв себя за дрожащие плечи. Холодный металл молотка обжигал кожу, но Фриск не могла заставить пальцы разжаться и выбросить своё оружие. Это неспособность отпустить ложную надежду? Или её пальцы просто примёрзли к рукояти? Отдирать её придётся с мясом — если вообще придётся. Между зубчиками молотка застряли крупицы праха.       Он… ел мясо. Он ел мясо! Мясо монстров. Но ведь все они распадаются во прах после смерти? Почему? Резни не должно было быть! Монстры распадаются, а эту пыль… Эту пыль… Они все должны были умереть от голода! Они должны быть мертвы!       Что это — акт милосердия или садизм? Сложно сказать. Бедная девочка чувствовала, как весь её мозг покрывается ледяной коркой. Существование всего этого мира парадоксально! Он мечется из крайности в крайность, раскачивает и так разваливающуюся лодку, отламывает от неё доски и отчаянно пытается ими грести. «Миля до берега, а весла нет». И как же быстро происходит падение от наивной надежды до безумной истерики! Кажется, Подземелье пропустило переходный период. Фриск казалось, что в мгновение ока красивая сказка превратилась в мрачный кошмар, мучающий её уже которую ночь напролёт. Биполярное расстройство — страшная болезнь. Неужели сам мир болеет ею? Тогда его уже не спасти.       Мясо. Оно появилось в этом мире так же неожиданно, как исчезла надежда на спасение. Надежда… Быть может, именно она поддерживала магическую составляющую монстров? Потеряв одну из своих неотъемлемых частей, все обитатели стали… тем, кем они являются.       Или же?.. Когда эти чудовища перестали распадаться? Они хотели есть — и прибегли к каннибализму. Насколько отчаявшимся нужно быть, чтобы забить себе подобного, оторвать от него кусок мяса и прожевать? Сколько раз этих существ тошнило, сколько они выблевали, прежде чем стать настоящими охотниками? Сколько крови и мяса было потрачено впустую, просто чтобы приучить организм к новым условиям? Ногти превращались в длинные когти, зубы — в клыки, глаза — в бездонные чёрные пропасти, улавливающие любой, пусть даже самый крошечный источник света в темнеющей пещере. Лёгкие научились принимать затхлый воздух. Они могли бы втягивать и каменную крошку при желании. Но желудок нельзя приучить к голоду — не к вечному. Они терпели, но сорвались, терпели, но не вытерпели. Терпели — и их терпение рухнуло, открывая путь накопившейся страсти и азарту. Страсти к пище — и азарту охоты. Загонять жертву ради самого процесса! Видеть, как сверкают слёзы в глазах лани, как дрожат её ножки, как взгляд безнадёжно смотрит на последний выход — прямо за спиной убийцы. Всего один прыжок! Но он невозможен. Лань в углу. И ей перережут горло. Кровь будет пузыриться, глаза — медленно закатываться. Она захлебнётся.       Добычу можно не забирать — пусть гниёт. «Путь прежде цели»! Ха-ха-ха!!!       Суть не в том, сколько мяса ты добыл, а в том, скольких живых существ ты лишил того самого права на жизнь. Главного, самого важного права. Лишь когда другой начинает распоряжаться чужими жизнями, основы целого мира разрушаются. Душа отравлена, а тело не может исполнять свои функции. Они захотели есть — и природа исполнила их желание. Но лишь тогда, когда голод довёл их до желания убивать ради забавы. Тогда каждый их друг перестал быть кучкой праха и стал куском мяса.       Копни глубже! Ответ не будет лежать на поверхности. Он глубоко… в Подземельях твоего разума.       Снежный покров становился тоньше.       А если… Фриск помнила, что происходило с Догами, когда её нож ударил его по шее. Ни кровотечения, ни страданий, ни вскрика — он просто рассыпался. Девочка успела убежать. Азгор превратился в кучку пепла, стоило только острому металлу вонзится прямо ему в грудь. Все, каждый монстр, чья жизнь была вырвана из тельца её руками, рассыпался во прах.       Каждый, кого убила я… Каждый, кого убил человек.       Монстры распадались, когда умирали своей смертью — или от рук человека. Или животного. Они рассыпались, превращались в кучку пепла только тогда, когда их не убивал… другой монстр.       «Любовь, надежда, сострадание»… Из этого состоит душа любого монстра. Ни слова о жестокости, кровожадности или желании убивать. Фриск с трудом заставляла воспоминания о старой пыльной книге всплывать в голове. Монстры по своей сути — мирные, дружелюбные существа. Их души белые, чистые, незапятнанные — Фриск знала. Она видела душу Азгора, когда…       Когда я убила его.       В них нет места жестокости. Необузданность, вспыльчивость, робость, раздражительность — но не жестокость. Ни один монстр ни за что не стал бы издеваться над противником, предавать, бить в спину. Они честны. Они верят в равенство.       Верили.       Осознание страшных метаморфоз ещё не закрепилось в головах бедных существ — и, похоже, не сможет закрепиться там никогда. Головы безумцев не могут удержать мысли. Их разум и взгляд затуманен, покрыт кроваво-красной пеленой. Их сердца наполнились тем, с чем раса монстров никогда не сталкивались. Ненавистью, жестокостью, кровожадностью. Они — хищники, питающиеся чужими страданиями и болью. Они были на самом верху — и пали в самый низ. Их души омрачились, став чёрными, словно уголь.       Фриск не видела, что случилось с Папайрусом, но была уверена, что на несколько мгновений над его безжизненным телом загорелось чёрное сердце. Загорелось, треснуло и рассыпалось.       Они пошли против своей природы. Условия меняются. Монстры отвергли законы собственного мира во имя выживания — и преуспели в этом. Успех был горьким — но разве не такова цена жизни? Естественный отбор. Выживает тот, кто может приспособиться, остальные умирают. Разве не так протекала жизнь на Земле на всём протяжении мировой истории? Разве не так появились люди?       Люди… Чёрт, а кто знает? Возможно, когда-то мы были такими же — чистыми. На самом раннем этапе своего существования. Мы лежали в «колыбели цивилизации», умилительно гукая, хватая ручонками любой предмет и пытаясь засунуть его в рот. Мы изучали мир крошечными глазёнками. Всем миром была колыбель — мы искренне верили, что мир заканчивается после деревянных стенок кроватки.       А потом… А потом мы выбрались — и открыли для себя бесконечный мир. Горизонты раздвинулись, прорывая границы нашего разума, сознания, да даже самые смелые фантазии оказались ничтожными перед всем тем великолепием, что открылось нашему зрению! И как только наши глаза не иссохли от всей навалившийся на них эффектов? И как только наш мозг выдержал?..       А потом… Потом началось то, что называют «естественным отбором». У нас не было заботливых родителей, опекунов, да хоть кого-нибудь! Ребёнка бросают в воду, чтобы он научился плавать. Сколько детей чуть не утонули при этом? Способ в равной степени опасный и действенный. Пытаясь впечатлить нас, мир, словно хвастливый мальчишка, выставлял напоказ всё хорошее, что было в нём. А когда мы прониклись — обрушил на нас свою подлинную чудовищность.       Мы повзрослели рано, не успев пожить. Человечество уверенно двинулось к выживанию — и успешно справилось со своей задачей. Или нет? Кто знает…       Перенаселение? Многие животные откладывают побольше яиц, чтобы выжила хотя бы часть потомства. Быть может, нас к чему-то готовят?       Сосуществование с монстрами длилось долгие десятилетия. Вы разрешите мне высказать несколько спорную и, возможно, абсолютно ничем не подкреплённую теорию?       Люди исказились со временем, очернили или, наоборот, приукрасили свои души. Монстры, кажется, ещё не прошли этот период. А если они появились куда позже людей? Разумеется, для человечества это был удар. Монстры, умело перенимая навыки и знания людей, с лёгкостью прошли этап лишений и сразу погрузились в процветание. Люди не могли бояться мощи монстров — цивилизация этих странных существ не могла противопоставить ничего существенного «венцам творения». Люди были оскорблены. Они вдруг потеряли звание первых и единственных, им пришлось потесниться на пьедестале, уступив место другим существам. Может, их станет ещё больше?       Каждый из нас в глубине души гордец и эгоист. А сливаясь, наша уязвлённая гордость достигла небывалых масштабов. Мы не хотели делить землями, которые принадлежали нам по праву — которые мы честно отобрали у кого-то ещё — каким-то… чудовищам! Это наша земля! ЭТО НАША ЗЕМЛЯ!       О, боже, что я такое говорю? Кому это вообще нужно? Толпа неодобрительно улюлюкает, воет, кто-то уже готовит тухлые яйца. Они пришли смотреть на клоуна. Они пришли смеяться, а не думать!       И клоун не может судить. Смех — это прекрасно! Смех — это самое замечательное, что может быть в жизни! Они хотят посмеяться? Клоун им это даст!       Эй, детишки! А вам нравится насилие? Хотите, я загоню по гвоздю в глаз кому-нибудь?!       Толпа радостно ревёт. Наконец-то! Мясорубка! Наконец-то происходит хоть что-то!       А клоун подходит прямо к зрителям. Два девятидюймовых гвоздя сверкают, перекатываясь в его руке. Он поднимает их в воздух, и его барабанные перепонки лопаются от поднявшегося крика. Ещё! Ещё! Ещё! Толпа видит кровь, текущую из ушей, — и хочет видеть, как она потечёт из глаз! Одно движение, и клоун ослепнет навсегда!       Но у него другой план. Он хватает первого попавшегося под руку человека. Тащит его на арену цирка, валит на пол, прижимает к земле. И даже не успевает разглядеть, кто перед ним! Толпа ревёт — это импровизация или так и планировалось? В любом случае — сейчас будет шоу!       Вы так любите насилие? Так попробуйте это!       И радостные вопли публики стихают, перебиваемые отчаянным криком жертвы. Она кричит, мечется, дёргается, словно выброшенная на берег рыба. Пока что люди видят только расплывающуюся лужу крови, и только клоун может лицезреть самую прекрасную картину в его жизни: беспомощное существо содрогается под ним, истекая кровью, а из каждого её глаза торчит по гвоздю.       А что же вы замолчали? Почему притихли? Неужели что-то не нравится? Вы хотели шоу — вот вам шоу! Или кажется, что всё не так уж и радостно, если на роль жертвы берут кого-то из вас?       Смейтесь! Вы пришли смеяться — смейтесь! Вы делаете то, что я захочу, тогда, когда я захочу! Вы подчинены мне в той же мере, что я — вам!       Но нет, мы все чёртовы недотроги! Как смеет жалкий клоун касаться нас?! Пусть он измывается вот над той бедной девочкой, над его извечной ассистенткой! Она виновата, да! Она! Она — корень всех бед! Дай нам её страдания!!!       И никто никогда не ставит себя на её место. А знаете что? Знаете?! Проведём эксперимент! Да, эксперимент — это прекрасно! Прямо сейчас вы спасёте меня, если все… дружно… сдохните!!!       Да! Именно так! Давайте, вырывайте гвозди из подлокотников и режьте себе горло! Сворачивайте себе шеи! Вцепитесь в лицо соседу, превратите его в кровавое месиво! Умрите все — отдайте свои жизни мне! Немедленно! Сейчас же! Я приказываю! Смейтесь! СМЕЙТЕСЬ!!!       И тишина… Ну? Где добровольцы? Вы, сэр? Нет? А может вы, мисс! Точно, вы! Тоже нет? Неужели храбрецов нет? Ни одного решительного человека, готового рискнуть всего-то всем, что имеет, ради кого-то другого!       Тогда какое право вы имеете судить её?       Неважно! Какая разница! Вы не воспринимаете уроков! Так зачем я распинаюсь, верно? Верно?! Ха! Ха-ха-ха-ха-ха! ХА-ХА-ХА-ХА!       Старик падает на колени посреди арены цирка. Вокруг него реками течёт кровь, падают куски обгоревшего мяса. Жарко, душно, невыносимо горячо! От пота и слёз грим расплывается, превращая лицо в страшную личину. Он рыдает, закрывает лицо руками, пусть никто из живых уже не может видеть его. Он рыдает. Он смеётся. Он хохочет во всё горло. И на многие мили разносится его монолог из всего одного слова: «Смейтесь! Смейтесь! Смейтесь! Смейтесь!»       Но я ухожу от темы, верно? Вы пришли сюда не за этим… Вы пришли посмеяться!       Так что же вам мешает? Смейтесь.       Фриск не заметила, как вышла на протоптанную тропинку. Её ноги больше не погружались в снег — по крайней мере, не так глубоко. По её лбу стекла капелька пота. Холодный металл молотка ещё сильнее обжигал разогревшуюся кожу. Пальцы на ногах начали болеть.       Фриск раскрыла глаза, вытирая тыльной стороной ладони слёзы. Она поморгала — затхлый воздух щипал глаза. Снег под ногами превращался в воду за считанные секунды, широкими ручьями тёк куда-то вперёд. Фриск спускалась ниже, под холм. Сквозь белую пелену пробивались коричневые и тёмно-зелёные стебли растений. Впереди начинался густой лес.       Ватерфолл!       Фриск почувствовала, как её лицо само собой искажается в вымученной улыбке. Она засмеялась, поливая слезами платье. Сноудин оставался за спиной, Ватерфолл лежал прямо перед ней! Часть пути пройдена. Ещё… чуть больше. Она дойдёт. Дойдёт, обязательно дойдёт!       Фриск едва держалась на ногах. Она вошла в чащу леса, надеясь, что скоро наткнётся… хоть на что-нибудь! Долго ей не продержаться — нужно найти место для отдыха. Ноги уже отваливаются. Нужно согреться…       Ватерфолл встретил её отвратительной, тошнотворной вонью гноя и затхлой воды. Фриск морщилась, тщетно пытаясь повернуть лицо так, чтобы уловить хоть каплю свежего воздуха. Ком застрял в горле. Девочке казалось, что в её лёгкие проваливается что-то тяжёлое, густое, мокрое… Она купалась в поту, едва дышала. Её грудь сдавливало.       Фриск оступилась. Влажная земля, словно только и ожидая этого, заставила девочку поскользнуться. Она взмахнула руками, схватилась за какую-то лиану — та лопнула. Девочка кубарем покатилась куда-то вниз. Торчащие из стволов ветви царапали её кожу и рвали платье, случайные камни и кочки били по спине и животу, а склон всё не желал кончаться. Где-то в глубине сознания возникла мысль — ей лучше бы не кричать так громко. Возникла — и тут же потонула в беспощадной боли.       Фриск упала в собравшуюся внизу грязную лужу и протяжно застонала. Казалось, что тело облили бензином и подожгли. В голове крутились сотни мыслей. По груди и рукам текло что-то горячее. Мир вокруг трясся и двоился. Череп трещал по швам.       Боже… как… больно…       Она что-то сломала? Фриск не знала. Тупая, ноющая боль растекалась по всему телу, мало-помалу усиливаясь. Как будто каждая косточка в организме вдруг расплавилась. Девочка едва могла пошевелиться.       Фриск сжала пальцы правой руки в кулак. Они подчинились, вызвав новый приступ боли. Девочка опёрлась локтем и чуть-чуть приподнялась. Попробовала принять сидячее положение.       Словно электрический разряд. Фриск рухнула лицом прямо в грязь. Глухой всплеск, приглушённый стон. Она не могла и пошевелиться.       Нужно двигаться! Нужно… уходить. Нельзя… нельзя…       Мир вокруг темнел. Фриск чувствовала, что ей всё сложнее разлепить глаза. Из-за грязи… или из-за струйки крови, что текла со лба на веки?       Не засыпай… Не теряй!.. сознание…       Словно зыбучие пески, сон затягивал её. Фриск хватала ртом спёртый, душный воздух. Её кровь тонула в море грязи.       Я вернусь туда же. Снова в проклятый дом. Снова к Папайрусу. У меня не хватит сил снова его убить! Я… разве… заслужила? Я… не могу! Не хочу!..       Пожалуйста! Пожалуйста…       Фриск не смогла выдохнуть. Её губы синели от недостатка кислорода. Глаза слезились.       Боже… пожалуйста…       Открыть глаза Фриск уже не смогла. Её силком утащило в царство тьмы.       Глаза резко распахнулись. Фриск тяжело дышала. Размытый мир, словно нарисованный масляными красками неумелым художником, всё никак не желал становиться резче. Девочка поморгала, зажмурилась, выдавив слезу, и снова открыла глаза. Стало чуть лучше — ненадолго.       Тело всё ещё ныло, а лёгкие сжимались от нестерпимой вони. Фриск закашлялась, отхаркивая кровь.       Я… я всё ещё здесь! Всё ещё в этой луже! Я не умерла — просто заснула. Ещё жива… Ещё жива…       Нужно дойти до звезды! В прошлый раз Фриск излечилась, лишь коснувшись её поверхности. Возможно, пара переломов или заражение крови… Фриск явно нужна была помощь. Руки дрожали, спину и затылок ломило, ноги отказывались двигаться — возможно, от обморожения.       Но она была жива. Жива — а значит, не всё потеряно! Она доберётся до другой звезды, та должна быть где-то недалеко. Наверно… Фриск на это надеялась. Да даже если до неё придётся ползти через всё Подземелье — она доползёт! Выберется… Найдёт выход! Выход должен быть всегда. Она не останется здесь. Не умрёт здесь, ни за что!       Я не сойду с ума…       Девочка попыталась двинуться — тело подчинилось, но с трудом. До крови закусив губу, Фриск выползала из небольшого углубления, заполненного водой.       И вдруг она замерла. Мысли в её голове начали складываться в какое-то подобие умозаключений. Она потеряла сознание, похоже, ударившись обо что-то головой, — или просто заснула, не выдержав напряжения. Организм мог использовать любую возможность восполнить силы. Вопрос был в другом — почему она проснулась? В мрачном свете кристаллов было невозможно определить, сколько прошло времени, но девочке казалось, что она только-только закрыла глаза. А спала она всегда очень чутко. Что-то разбудило её. Что-то…       Фриск встрепенулась и прислушалась. В её ушах стоял звон, так что сначала она подумала, что ей просто кажется. Но вдруг раздался тихий, почти неслышимый треск. Девочка замерла. Это был звук ломающейся ветки.       Фриск и не думала, что способна двигаться так быстро. Она, не обращая внимания на боль, резко метнулась в сторону кустов. Пытаясь издавать как можно меньше шума и зажав самой себе рот рукой, девочка притаилась под пологом низко свисающих листьев.       Несколько секунд она не различала ничего, кроме гулких ударов собственного сердца. Напряжённая тишина давила, изматывала, ожидание было мучительным. Фриск хотелось закричать от отчаяния. Она ведь точно слышала! Там ведь точно кто-то есть! Должен быть! Должен…       Руки дрожали, едва слышные стоны вырывались из груди Фриск. Ну же! Ей же не показалось!       Дыхание. Фриск слышала его прямо над собой — чьё-то тяжёлое дыхание. Кто-то, притаившись в каком-то метре от девочке, тяжело дышал. Она слышала хрипы, чувствовала дрожь в теле… существа. Оно совсем рядом. Чего оно ждёт? Зачем оно…       — Ну же… — раздался сиплый, ломаный голос. — Я же слышал! Я знаю, что ты тут!..       Фриск увидела, как чёрно-белая вспышка мелькнула совсем рядом с ней. Что-то пронеслось мимо с огромной скоростью. Крик девочки застрял в горле. Она не могла даже сглотнуть — существо было совсем рядом. Оно искало что-то. Оно искало её.       — Где ты?.. — прошипел монстр. Фриск дрожащей рукой отодвинула часть свисавших листьев, и ей открылся вид на спину существа. Она успела разглядеть лишь грязно-белую шерсть: уши монстра дёрнулись, и Фриск едва успела опустить листья на прежнее место.       — Но я же точно что-то слышал… Я точно… — Голос сорвался на кашель, и монстр согнулся почти пополам, словно пытаясь выплюнуть собственные лёгкие. Звук был похож на скрежет металла по стеклу. Фриск зажмурилась, пытаясь спрятаться от страшного кашля.       — Твою мать! — срывающимся голосом заорал монстр. — Ты здесь, я знаю! Покажись! Покажись!       Он озирался по сторонам, его лапы дрожали. Он ступил прямо в лужу, но не заметил этого.       — Давай! Убей меня! Я знаю, проклятый скелет, ты здесь, я слышал тебя! Давай же, покажись, раз ты такой храбрый! Покажись и прикончи меня!       Фриск едва сдерживалась. Она хотела закричать, хотела выскочить из кустов и наброситься на монстра, чтобы… Чтобы… Она не знала. Лишь бы он прекратил кричать! Лишь бы он ушёл!       Он тоже боится… скелета. Санса! Он до смерти напуган. Каждый мускул в его теле дрожит, каждая его клеточка опустошена. Возможно, он пришёл сюда покончить со всем. Он сможет помочь? В нём осталась хоть капля милосердия? Он может оказаться другом…       Или врагом.       Слишком опасно. Кто знает, что он сделает, увидев… человека? Может быть, его убийство станет приоритетной целью. Фриск не могла так сильно рисковать. Всего одна ошибка — и она станет частью этого адского круга. Нужно прорвать цепь! Ей нельзя ошибаться! Одна ошибка — и всё повторится. У неё не будет сил пройти через всё это ещё раз.       — Я не глухой, я всё слышал! — Пёс едва не рыдал. — Ну же! Я же… я знаю, ты здесь! Я знаю, ты пришёл за мной, да! Все говорят, что я неудачник, что никому ничего не сделал, ага! Так и сказали: «Мы выпрем тебя на улицу, когда он придёт в следующий раз!» Так и сказали, да! А я и решил — зачем ждать, верно? Лучше быстрее! Ты же благородное существо? Все говорят, что да!       Раздался шум — монстр попытался втянуть воздух рваными ноздрями. Через секунду он начал кашлять. Фриск услышала звук падения — пёс упал на землю, отчаянно отхаркивая багровую слюну.       — Боже… — прошипел он, кое-как справившись с собой и зажав нос лапой. — Какая вонь… Это… Это от тебя? Нет? Но я же знаю, что ты где-то здесь!       Пёс поднялся из лужи. Грязный, почти серый, он снова оглянулся. Никого. Фриск едва сдерживалась, свернувшись в клубочек под кустом. Лишь бы не начал проверять. Лишь бы не начал… Лишь бы…       — А это ещё что?!       Фриск замерла, не позволяя себе даже вздрогнуть. Её сердце остановилось.       — Это… это не твоё, не так ли?       Пёс дрожащей лапой поднял что-то из грязи. Покрытый слоем коричневого налёта, опутанный тонкими травинками, с налипшими гнилыми листьями, перед ним предстал молоточек. Фриск выронила его, когда упала.       — Чьё это?! — зарычал пёс. — Кто здесь?! КТО?!       Фриск начала медленно отползать. Её руки и ноги едва подчинялись.       — КТО ЗДЕСЬ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?! — завизжал пёс. — Я знаю, ты здесь! И ты не Санс! Покажись! Покажись, тварь!       Девочка кое-как встала на ноги, согнувшись в три погибели. Она на корточках передвигалась в противоположном направлении, прочь от источника звука.       Тихо. Осторожно. Он меня не видит, не может учуять… Но этот монстр всё прекрасно слышит.       Кусты росли в небольшом овраге. Пологий склон начал подниматься вверх. Фриск подавила тяжёлый вздох. Ей не придётся карабкаться, и кусты росли по всей поверхности склона. Её не заметят, если только она будет осторожной.       Собравшись с духом, Фриск сделала первый шаг. Устойчиво, пусть почва и была очень мягкой и влажной. Лишь бы не поскользнуться.       Шаг. Ещё шаг. Пёс что-то бормотал сзади, его голос становился всё тише. Тихонько. Не торопиться. Она уйдёт медленно. Осторожно. Фриск поставила ногу уже за пределами оврага, перебралась наверх…       Вторая нога дёрнулась. Фриск замерла. Несколько комьев грязи и мелкие камешки покатились вниз.       Бормотание тут же прекратилось. Монстр затих. Фриск обернулась, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь листву. Когда у неё всё же получилось…       Пёс стоял прямо в той луже, в которую упала она. Взгляд его чёрных глаз был направлен прямо на девочку. Изумление и шок медленно таяли, перерастая во что-то… звериное. Он оскалился.       — Человек…       Фриск рванула вперёд. Каждый шаг отдавался страшной болью в спине. Девочке казалось, что воздух уплотняется вокруг неё и мешает бежать. Её глаза метались туда-сюда, она отчаянно искала взглядом спасения. Все пути выглядели одинаковыми. Куда бежать?!       Сзади раздался громкий вой. Фриск услышала, как ломаются ветви кустарника. Земля скользила под ногами преследователя, он чертыхался и падал, но всё равно нагонял, продолжая выть. Девочка не знала, как далеко Ватерфолл, но… Раз уж этот пёс услышал её крики, то его вой уж точно оповестит всех жителей городка.       Там её ждут. И всё же это был единственный шанс. Не разбирая дороги, лелея жалкую надежду, что всё же она успеет спрятаться, девочка неслась вперёд.       Заросли становились всё реже — вой всё нарастал. Фриск не могла заставить себя обернуться. Она уже видела, как когти и зубы вонзаются в её шею, как мир темнеет и сжимается, как липкая, холодная тьма давит на неё со всех сторон. Фриск умрёт — и снова воскреснет, в самом начале! Снова Папайрус. Снова убийство. Снова путь сквозь Сноудин! Снова…       Где-то на периферии сознания она заметила проблеск чего-то чёрного. Всего секунда — и его тут же поглотила тёмная зелень леса. Но этого было достаточно, чтобы напряжённое сознание Фриск поняло, что это было. Чёрные, трухлявые доски. Там дом.       Девочка резко развернулась, чуть не упав, и побежала вправо. Рычание нарастало, Фриск почти ощущала горячее, зловонное дыхание на своём затылке. Он близко. Он готов порвать меня на части!       Фриск едва не врезалась в стену. Она не понимала, что делает, — руки словно работали за неё. Забежав за угол, она ринулась ко входу в подвал. Тот был не заперт. Распахнув дверцы, Фриск прыгнула на лестницу. Закрыв двери, девочка ринулась вниз.       Она упала, доползла до дальней стены и вжалась в угол. Повернулась лицом ко входу, схватила обломок какой-то палки и выставила его перед собой, готовая защищаться.       Сердце бешено стучало в груди, дыхание было мелким и прерывистым, глаза едва-едва держались открытыми. Сверху что-то шумело, голоса сливались в бессмысленный ропот. Словно весь мир сверху начал раскачиваться и рушиться. Фриск отбросила обломок и вжалась лицом в колени, зарыдав.       Стены и потолок готовы были обрушиться на неё, пол давил снизу. Страшный грохот разрывал голову, тело дрожало, слёзы ручьём лились по платью. Фриск чувствовала себя маленькой, совсем крошечной. Мир был готов её раздавить. И он её давил.       Сколько времени она сидела в подвале? Фриск не знала. Просто в какой-то момент её пересохшие глаза сами собой раскрылись. Девочка подняла голову, высоко вытягивая шею. Её обдавало жаром.       Звезда. Золотая звезда висела прямо над полом, распространяя волны света и жара. По лбу девочки тёк пот. Она поднялась. Спасение. Слёзы стояли в глазах. Шаг. Ещё шаг. Боль разрывала тело, но стоит дойти, и всё закончится. Немного терпения — и всё будет хорошо! Это спасение! Она не вернётся, больше никогда, только вперёд! Она спасена! Она…       — Добро пожаловать…       Фриск замерла. Она повернула голову, чувствуя, как могильный холод охватывает грудь. Опустила голову…       В полуметре от неё сидел монстр. Он смотрел прямо в глаза девочке и улыбался полубезумной улыбкой. В его руках сверкало лезвие.