Алые лапы кошмара

      Время, словно издеваясь, остановилось. Прикованный к стволу дерева скелет замер, прекратил метаться, его крики больше не разрывали воздух. Вместе с ним затих и ураганный ветер — рёв перерос в тихий шелест, а затем и вовсе наступила тяжёлая, гнетущая тишина. Казалось, из Подземелья выкачали весь воздух; Санс завис в вакууме, парализованный, неспособный даже вдохнуть. Затуманенный взгляд чудовища был прикован к зависшему в воздухе шарфу. Последнее, что осталось от брата. Ткань медленно тлела.       Беспомощная злоба теряла позиции в чертогах разума, отчаяние брало контроль над рассудком. Санс всхлипнул. Алые излишки магии, заливая его глазницы, стекали по черепу, оставляя красные следы. Частичка воспоминаний, хранящаяся в каждой капле, покидала разум. Монстр попытался дёрнуться — безрезультатно. Шарф тлел, распускался по нитке, обращался в пепел. Горящие лоскуты падали на сырую землю, гасли и растворялись в ней. Налипший на ткань прах осыпался, образуя небольшую горку прямо у ног скелета.       Улыбка Папайруса — ряд окровавленных жемчужин. Братишка становился сильнее с каждым съеденным куском мяса. Мне потребовался почти месяц, чтобы научить его правильно рвать пищу. Он очень умный, да, он уже сам правильно подбирал инструменты. Папс любил ножи — часто подолгу сидел на полу кухни и разглядывал своё отражение в лезвии. Брат умел сортировать мясо — ещё чуть-чуть, и я объяснил бы ему, какие органы являются ядовитыми!.. Ещё немного…       Сансу казалось, что в его голову сквозь дыру в черепе проникают чьи-то руки. Нет, не руки — склизкие щупальца! Оплетая мозг, они сдавливали его, тянули, разрывали на части. Отделяли и уносили воспоминания. Образ Папайруса стирался, его лицо превращалось из объёмного цветного рисунка в чёрно-белое изображение, затем — в неумелый набросок. Линии становились всё более неправильными, ломаными, плавные изгибы и штрихи превращались в резкие кривые. Изображение подёрнулось помехами. Лицо брата стало неразличимым, голос потонул в посторонних шумах. Нарастающий треск и писк в голове не давали сосредоточиться.       Половина шарфа распалась — крошечные искорки ползли всё выше. Монстр смотрел прямо перед собой. Наблюдал, как последняя родная вещь медленно переваривается в утробе безвоздушного пространства. Алые слёзы — смесь давно потерянных чувств и искажённой магии — скапливались в глазницах, закрывали их кровавой пеленой.       Отчаяние. Абсолютная беспомощность. Скелет чувствовал себя песчинкой в безграничном океане вселенной. В любую секунду его могла подхватить любая, даже самая крошечная волна. Играть им. Издеваться. И утопить.       Был хищником когда-то. Был кровожадным чудовищем. Ему не было равных — все «равные» давно переварились в желудке монстра. Один взгляд его пустой глазницы заставлял дрожать от ужаса сотни жалких созданий — сотни ходячих кусков мяса. Он мог пировать! Одна мысль, всего один импульс от пустого черепа к рукам — и всё проклятое Подземелье утонет в крови!       Санс любил запугивать. Ему нравилось, когда они дрожали, безвольно трепыхались, молили, рыдали… Словно их слова могли хоть что-то изменить. Так приятно чувствовать себя… выше! Значительнее! Лучше! Сильнее!       Его опустили на землю. «Под землю» — иронично. Он был просто глупым мотыльком — летел к лампочке, безвольно шелестел крылышками. Не понимал, зачем стремится вверх — просто летел. Не понимал. Знал когда-то, в памяти вспыхивали обрывки прежних целей и желаний. Бессмысленно. Сознание погребло их где-то у задней стенки черепа. Когда копьё пробивало голову, эти мысли треснули первыми. И Санс летел, направлял голову к свету, изо всех сил махал крылышками. Цеплялся лапками за плафон…       Дымящееся, обгоревшее тельце летит на землю. Крылья расплавились. Если он и выживет, то последние несколько минут своей жизни будет дрыгать лапками, отчаянно пытаясь отползти. Тельце превратится в трупик.       Не возникало сомнений — Санс точно знал, кто издевается над ним. Молчаливые своды пещеры мрачно улыбались, глядя на его жалкие потуги. Они веселились — ОНА насмехалась. Жадно впитывала его выплывающую в невесомость магию. Обгладывала то немногое, что осталось от мёртвого скелета — скоро кости треснут, освобождая сладкий костный мозг. Вечно голодная, жадная, ненасытная — ОНА сожрёт любого, кто хотя бы покажется ей… недостойным. Слабым. Живым.       Прах осыпался. Всего один крошечный красный лоскут всё ещё оставался нетронутым. Чёрные, обугленные границы стремительно наступали. Всего несколько секунд — Санс чувствовал, что у него осталось лишь несколько бесконечных секунд страшного ожидания.       — Нет…       Они закончились. Всего мгновенье — и на влажную землю упало несколько всего несколько крупиц пепла. Невидимые путы отпустили в ту же секунду. Санс по инерции подался вперёд и чуть не упал. Его руки отчаянно ныли, ноги дрожали в судорогах. Скелет хватал ртом воздух.       Было тихо, ни один листочек не смел пошевелиться. Словно ничего и не произошло.       Санс подполз к крошечной кучке пепла и праха. Зачерпнул пальцами горсть, поднёс к лицу, втянул воздух… Ничего. Никакого запаха. Прах не пах Папайрусом — он больше не принадлежал Папайрусу. Скелета больше не существовало. Санс не помнил его.       Обрывки. Нечто общее. Высокий скелет, брат. Его звали… Папайрус! Это имя вдруг стало таким чужим — Санс словно разучился произносить его правильно. Голос доходил до разума искажённым, воспоминания о прикосновениях были холодными, почти ледяными, острыми, болезненными. Словно шипастые стебли розовых кустов, потоки энергии — живой и мёртвой — вились вокруг его тела.       — Отпусти! Прекрати! — взвыл скелет, яростно разрывая сковывающие «стебли».       Он схватил топор и, размахнувшись, срубил тонкое деревце. Оно рухнуло — в треске Сансу слышался смех. Весь лес смеялся над ним и его глупой жертвой. Вся гора сотрясалась от хохота. Весь мир заливался искренним, чистейшим, злым смехом!       Санс точно знал, кто виноват во всём, что произошло. Во всём, что происходит. ОНА взирает свысока на ничтожных насекомых, копошащихся где-то внизу.       Он принял ЕЁ дар — и отверг.       Подобное не прощается, я знаю. Меня не простили. Моя смерть была…       Не помню.       ОНА вытягивает воспоминания. Чувства, эмоции, слёзы, смех, рассудок, сознание — всё, что можно. Превращает в безвольные скопления воздуха, отличающиеся лишь несколько большей плотностью. Бездушные души — как бы абсурдно это ни звучало. Зависшие в невесомости, задыхающиеся, захлёбывающиеся самой тёмной материй, что медленно растворяет их в самой себе. Её цель, её единственное предназначение в жизни — расширение, поглощение. Она зальёт собой весь мир!       Вселенная обновляется. Ничто в этом мире не вечно — но ничто и не исчезает. Энергия не берётся из ниоткуда и не уходит в никуда. Мир цикличен — по крайней мере, ты будешь хоть чем-то полезен.       А у нас… у нас пополнение! Гора всегда знает, какую цену запросить за жизненно важную услугу. Что ты скорее оторвёшь от сердца? Чем ты рискнёшь? Что возобладает в тебе — эгоизм или надежда на слепую удачу?       Гора не выбирает тебе ненужный дар — ты никогда не будешь обманут. Но ОНА и никогда не продешевит. Невозможно обмануть ЕЁ — у неё были миллионы лет и миллиарды попыток.       Вся жизнь — сделка. И обмен всегда должен быть равноценным.       Новенький конвульсирует — всё ещё не верит, что мёртв. Всё ещё не может смириться с тем, куда попал. Отчаянно копошится, раздавленный темнотой. Пытается протолкнуть в рот воздух, которого здесь нет. Бьётся, бьётся, как рыба, выброшенная на берег, пока нематериальные руки придавливают его к одному из сводов. Безликие призраки смотрят прямо в его выгоревшие глаза, шепчут своим безголосым шёпотом прямо в его голову.       Он будет присмирён. Станет одним из тысяч. Рано или поздно воспоминания выветрятся из его разбитой головы — и будут растворены в утробе. Возможно, оставят что-то, чтобы он не стал бесполезен — горечь чаще всего самая сладкая.       Да и если он угаснет — тем лучше. Твари на земле это почувствуют. По крайней мере, одна тварь. Пожертвуй одним, чтобы добраться до многих.       Однако…       Возможно, ниточки уже достаточно натянуты. Что будет, если за них дёрнуть?       Мы подчиняемся. Мы жмёмся к пленённому, рвём его по кусочку, разнося на многие километры. Его беззвучный крик, пустое сотрясение воздуха впиталось в наши не-физические тела, едва не разорвав их. Остаточные эмоции — всё ещё слишком сильные, чтобы иметь право существовать. Мы рвём на части, впитывая их в себя, и переносим по всему Подземелью. Устремляемся прямо к нему, прямо к чудовищу, прямо к его пробитой голове.       Мы отняли голос. Мы отняли память. И теперь возвращаем кусочек того, что когда-то принадлежало ему.       Жестоко — но лишь так можно заставить его играть по правилам. Каждый должен подчиняться правилам. Отринувший дар обречён.       Предатели будут вечно истязаться в трёх ЕЁ пастях, умирающие от боли, холода и стыда. Страшнейшее наказание для злейших врагов — или ближайших пешек, ставших ненужными.       ОНА не прощает измен.       В его голове звучат миллионы голосов.       Он плачет. Ему больно. Он зовёт тебя. И всё это — твоя вина.       Санс чувствовал шёпот, холодной хваткой проникающий к его груди. Чувствовал, как чьи-то пальцы сжимаются на его душе, прорывают стенки, добираясь до мягкой сердцевины. Его прошивало насквозь колючей проволокой, здоровая глазница не справлялась с изливающимся потоком. Скелет рухнул на колени, заливая себя алыми слезами. Гортанный рёв и бульканье — вязкая жидкость заливала рот. Он захлёбывался. А в голове снова и снова звучало…       Папайрус       Он не понимал. Не понимал значения этого слова — но пёстрые образы в голове уже выглядывали из алой волны. Что-то колючее и острое разрасталось в желудке. Санс помнил свою любовь — и ненависть. Помнил, как мечтал рубануть топором и всё прекратить! Помнил, что…       Меня здесь больше ничто не держит!       Санс захохотал, и из его рта вырвался красный поток, заливая куртку, футболку и снег вокруг.       Руки дрожали, когда он заносил топор. Скелет уже перестал видеть что-либо — мозг отравлен, пропитан кровавой жижей до самого основания. Он состоял из крови, его тело плавилось и алело. Скелет таял, впитывался в снег. Заносил топор…       Он будет страдать вечно. Он будет молить о спасении — а ты ничего не сможешь сделать.       — Заткнись! — заорал скелет. Кровь текла по его челюсти. — ПРЕКРАТИ!       Ничего. Папайрус умер напрасно.       Сотни жизней обрываются просто так! Тысячи невинных…       Невиновных не существует. Есть разные степени вины.       …умирают каждый день! Каждый час! Я ничего…       Он знал. Точно знал, кто в этом виноват. Мрачная груда камней, пропитанных сыростью и чужими страданиями. Построенная на костях, питающаяся плотью, обливающаяся кровью! Всё, каждый миг её жизни, каждое действие направлено на кошмар, на уничтожение. ЕЁ собственная игровая площадка. Собственная лаборатория — не зря ведь ОНА выбрала первой своей пешкой учёного.       Альфис была награждена самым ценным даром — ОНА расщедрилась. Однако избранница не оправдала ожиданий.       У НЕЁ не бывает провалов — не в этот раз. Неудачные попытки создают почву для ещё более блистательного триумфа. Для ещё более мрачной победы.       Даром для Альфис было чистое, безупречное, превосходное безумие! Всегда должен остаться хоть кто-то, кто продолжит существовать. Из всего многообразия мира большинство погибнет — слишком слабы, слишком добры… слишком адекватны. Безумный мир находится в собственной хаотичной гармонии — любое проявление здравого рассудка ненормально. Чужеродное тело. Нарост, опухоль. Нужно немедленно удалять — иначе не сможет существовать сам мир.       Безумие — единственное спасение. Заразиться, чтобы выжить.       Но ведь просто наградить каждого достойного было бы слишком просто, верно?       Хлеба и зрелищ! Нам нужно развлечение!       Суть любого действа в том, чтобы выбрать лучшего. Приз один — и победитель один. Остальным уготована не лучшая участь — они раздражители. Ненужный мусор, бесполезные существа. Перестань приносить пользу — и тебе найдут занятие. Зачем тебе жить, если толку ноль?       Искреннее сумасшествие было лишь одно — и Альфис не смогла его удержать.       А я смог отобрать.       Санс летел в пропасть. Разверзшаяся под ним пасть исполина поглотила его целиком, даже не заметив. Он летел в само чрево. Слегка замедляя своё падение. Возможно, милость колосса позволит ему разбиться — такая смерть будет быстрой. Остальные медленно растворялись, переваривались, впитывались…       Он точно знал, кто пожрал его. И знал, кто толкнул его в разинутое чрево.       Она виновата. Возможно, даже больше тебя. И ты её отпустишь?       — Замолчи! — Санс захлёбывался. Поляна вокруг него стала кроваво-красной.       Руки сжались сами собой. Кровавая улыбка готова была разорвать череп. Трещины тянулись от дыры в черепе по всему его телу, по каждой косточке. Алые слёзы затекали в них, вливались в кровь, циркулировали по телу. Скелет рассыпался на части, плавился в собственной магии.       Нужно её выплеснуть!       Кулаки разжались. Санс поднял руки, отчаянно пытаясь хоть что-то разглядеть за кровавой пеленой.       ВСЁ ТВОЯ ВИНА!       

ЗАМОЛЧИ!!!

      Страшный треск вернул Санса в реальность. Казалось, что трещит его собственный череп. Но боль исчезла, словно её и не было — о ней напоминала лишь пульсация в голове.       Жидкость перестала течь — скелет уже не чувствовал давления внутри черепа. Зато поверхность костей покрывалась коркой: алые выделения застывали, словно кровь. Медленно подняв дрожащие руки, Санс соскрёб застывшие слёзы с лица. Они крошились, осыпались — монстр наконец-то смог вдохнуть.       Поляна была залита алым. Полусгнившие растения медленно впитывали отраву, окрашивая стебли и листья в тёмно-красный.       А в нескольких метрах правее огромный ствол дерева был рассечён почти надвое. Санс замер, медленно проходя здоровым глазом по всей трещине. Почти у самой земли из ствола торчало нечто белое. Рыкнув, монстр быстро приблизился.       В дереве застряла огромная кровоточащая кость.       В Ватерфолле начиналась суматоха. Фриск, замершая во дворе проклятого дома, слышала рокот голосов вокруг. Монстры, разбуженные волчьим воем, просыпались. Голодные, раздражённые, уставшие, они вслушивались и принюхивались. Тяжесть и пустота в желудках становились невыносимыми, когда сквозь грязь, пот и кровь они чуяли… кровь! Плоть! Нечто живое. Нечто дышащее. Не монстр — они так не пахнут. Нечто… съедобное!       Фриск не могла оторвать взгляда от волчьей фигуры на крыше дальнего дома. Перестав выть, он склонил голову и взглянул в сторону — в сторону Фриск. Девочка попятилась, едва не упав, и упёрлась в трухлявую стену дома. Волк глядел как будто прямо сквозь неё. Несколько секунд посмотрев сквозь бедняжку, он пополз по крыше и в два коротких прыжка исчез из виду. Затерялся где-то в темноте.       Заметил… Нужно уходить!..       Рокот, бормотание, щёлканье и рычание становились всё громче. Вокруг царила какофония звуков — скрипы и стуки ставень, половиц, дверей и окон. Город-призрак оживал, потревоженный вторжением. И он был зол.       Фриск посмотрела назад. Сноудин? Нет, нет, даже думать о таком нельзя! Девочка была на грани. Нужно идти вперёд, это единственный шанс. Пробираться осторожно. Привлекать как можно меньше внимания. И надеяться, что её не почуят.       Фриск метнулась к одному из домов, в котором, как ей казалось, было тихо. Она замялась около самого здания. Прямо под хлипким полом был вырыт небольшой проход. Темнота выглядела отталкивающе; Фриск почувствовала, как по спине пробежал холодок.       Город оживал — даже в этом доме, казавшемся заброшенным, что-то пришло в движение. Вариантов не оставалось, и девочка быстро скользнула вниз.       Трухлявый пол был всего в нескольких сантиметрах выше, внизу — лишь чёрная земля. Фриск поморгала, привыкая к темноте.       Проход был небольшим, вырытым явно мелким монстром. Фриск тихонько ползла вперёд, медленно перебирая руками и ногами. Она чувствовала себя одним из тех жуков, которых ловила в детстве. Ребята отрывали им лапки…       Похоже на тайник. Что-то явно шуршало у земляной стены. Похоже, какие-то бумаги — было слишком темно, чтобы разглядеть точнее.       Сверху что-то с грохотом опустилось на пол. Фриск замерла, едва не вскрикнув. Медленным, скованным движением поднесла руку к лицу и зажала себе рот. Пол прогнулся чуть дальше. Потом ближе, ещё ближе, ещё… Дерево стонало, едва выдерживая вес монстра наверху. В тягучей, плотной тишине скрип почти оглушал. Фриск чувствовала, как дрожит всё её тело. Один звук, одно малейшее движение…       Невнятный рык раздался сверху. Монстр быстро пробежал над Фриск. Хлопок, удаляющийся топот — похоже, он убежал. Девочка тяжело выдохнула, выждала ещё полминуты и поползла дальше.       Нечто холодное коснулось её руки. Фриск ощупала — похоже на поверхность бутылки. Разбитая. Кажется, здесь хранили выпивку — или, может, воду? Насколько всё должно стать плохо, чтобы в Ватерфолле запасались водой?       Фриск сжала руку на горлышке. Этим можно защититься… наверно. Возможно, она успеет ударить, прежде чем её…       Не думай! Не думай об этом!       Восхищённый вздох…       Фриск почувствовала, как по лбу стекла капля ледяного пота. Её глаза увлажнились, руки задрожали. Борясь с параличом, девочка обернулась. Прямо на неё из сумрака прохода смотрело существо.С грязной пёсьей морды на неё смотрели два изумрудных глаза, слюна капала из раскрытой пасти, нос жадно втягивал воздух. Монстр безумно улыбался и не двигался, глядя на Фриск. Девочка чувствовала, как могильный холод пробирается от её ног к голове. В глазах чудовища разверзались две тёмные воронки. Желание и алчность сочились через его тело при каждом вздрагивании. Он разинул пасть, сглотнул и вкрадчиво прошептал:       — Человек…       — Нет… — просипела девочка сорвавшимся голосом. — Нет, прошу, умоляю, не надо!..       — ЧЕЛОВЕК! — завизжало чудовище. Победоносно захохотав, пёс упёрся лапами в землю и пополз в тоннель.       Фриск закричала. Её руки и ноги, отключившись от мозга, стали работать сами по себе. Девочка стала перебирать конечностями, отчаянно приближаясь к другой стороне. А если тупик? Или другие монстры?.. Она уже не могла остановиться.       Чудовище, заливаясь безумным хохотом, ползло следом. Схватив бутылку из тайника, он метнул её в Фриск — та разбилась о потолок у ног девочки. Осколки посыпались во все стороны, стекло хрустело, казалось, в самих ушах. Девочка кричала, тяжело дышала, отчаянно цепляясь за сырую землю.       Наверху загрохотало. Топот сотен лап и копыт, крики, визги, стук металла о дерево… Сверху царил хаос. Ругань сотен голосов оглушала.       По дереву что-то ударило — трухлявые доски прогнулись прямо у головы Фриск. Потом ещё раз, и ещё… Дерево затрещало, ломаясь, и перед лицом девочки возникло грязное полотно лопаты. Чуть правее вилы сломали пол и вонзились в землю, отчаянно пытаясь попасть в Фриск. Пол разрывался на части, грязный металл сверкал в каких-то сантиметрах от её тела. Монстр, ползший за девочкой, заверещал — вилы его товарища пробили потолок и его шею. Пёс заизвивался, схватившись за черенок. Кровь хлынула во все стороны.       Сквозь пробитые дыры на неё глядели морды чудовищ. Они рычали, разбрызгивая слюну, тянули свои окровавленные и перевязанные грязными бинтами лапы к девочке. Фриск металась от одной стенки тоннеля к другой, стремительно пробираясь дальше. Она доползла до дыры с другой стороны, схватилась за фундамент, подтянулась и побежала.       — Где?! ГДЕ?!       — Ушла! Чёрт побери, уходит!       — Хватай её, хватай! Насади её на вилы!       — Она зарубила Большелапа! Убийца, она его порешила!       — ПРИКОНЧИТЕ ЕЁ!!!       Девочка, чувствуя, как сердце бешено стучит о рёбра, неслась прочь. Двери дома вынесли, на пороге появилась куча монстров. Они все одновременно посмотрели на убегающую девчонку и заверещали. В руках сверкали кухонные ножи, топоры, вилы и лопаты. По чёрным губам текла кровавая слюна. Глаза сверкали ненавистью. Они побежали следом за Фриск.       Девочка кричала. Рука всё сильнее и сильнее сжималась на горлышке бутылки, ноги едва касались земли, кровь стучала в ушах. Оглохшая, почти ослепшая, она неслась вперёд, поскальзываясь на влажной земле. Ноги разъезжались, грязь липла к телу. На шее затягивалась петля. В затылок дышали десятки голодных, окровавленных ртов. Размахивая металлом в руках, они неслись вперёд, неумолимо сокращая расстояние между собой и своей жертвой. В их головах лопались сосуды, кровь лилась в мозг. Чудовище! Они нашли его, они уничтожат его! Чужак! Человек!       Извечный враг всего рода, всей расы! Они, они обрекли нас на медленное гниение в чёртовых катакомбах! Проклятые чудовища, недостойные жизни! Мы изрежем её на кусочки и оставим дохнуть в собственной крови!       Почти все попадали на четвереньки и рысью понеслись за добычей. Рычали и выли. Орали. Жаждали.       Фриск неслась вперёд, через проклятый город. Дома превращались в чудовищ, что хлопали ртами-дверьми. Они тянулись к ней, жалобно выли и стонали — их добыча уходила. Девочка неслась вперёд, рыдая, хныча и крича от ужаса. Ноги подгибались, мышцы нещадно болели, мозг был готов отключиться.       Показалась окраина — босые ноги Фриск застучали по деревянным помостам. Сзади рёв гнева сменился удивлением и треском — неуклюжие твари наступали на прогнившие доски, что едва выдерживали их вес, и проваливались. Они замешкались.       Ветви деревьев царапали Фриск, гнилые листья лезли в лицо, от ужасного запаха её тошнило. Душно, невыносимо душно! Лёгкие девочки сжимались, пытаясь схватить хоть немного воздуха. Сердце отбойным молотком стучало внутри груди, готовое вырваться.       Она резко поворачивала, доверяя лишь инстинктам, — глаза застилала белая пелена. Мокрые доски коварно исчезали, и Фриск то и дело едва не падала в заросли. Рычание гнавших постоянно нарастало — девочка почти чувствовала, как их топоры и ножи вонзаются в её спину. Псы, что загоняли кролика — скоро они схватят, сломают шею челюстями, разгрызут шкуру и вонзят зубы в нежнейшее мясо. Желание и голод отягощали их желудки, тянули вперёд — они не остановятся. Ни за что не упустят.       В лицо ударил порыв ветра, сорвавший слёзы. Фриск остановилась. Она стояла на краю обрыва — ручейки мутной воды уходили вниз и терялись в темноте. Острые выступы были измазаны в крови: похоже, кто-то выбрал лёгкий путь.       Мост. Хлипенький мост, шатавшийся от порывов ветра, закреплённый на нескольких прогнивших балках, был единственной дорогой на ту сторону. Сзади приближались монстры. Прыгать или перебираться — не самый лёгкий выбор. Вдохнув затхлого воздуха Ватерфолла, Фриск осторожно ступила на мост. Доски прогнулись под её весом. Неловко балансируя, девочка быстрым шагом шла через пропасть.       Монстры выскочили на край расселины, пожирая Фриск голодными глазами. Девочка обернулась — половина пути осталась за спиной. Ещё столько же — так мало времени!       Побитый кот, чья шерсть когда-то была синей, первым прыгнул на мост. Доски под ним затрещали, Фриск едва не упала. Она сделала неловкий шаг вперёд, затем ещё и ещё. Чудовища прыгали вперёд и на четвереньках ползли по мосту. Опоры прогибались, по ним бежали трещины. Одна из досок сломалась, и нога грязного пса, шедшего сразу за котом, провалилась вниз. Он заверещал и отчаянно схватился за доски. Его товарищи, не обращая внимания на корчащегося собрата, ползли прямо по нему.       Фриск перешагнула последнюю перекладину и ступила на землю… тут же оступилась и упала. Завалившись на спину, девочка неловко ударилась затылком о землю. Перед глазами заплясали искры, кровь хлынула в голову. Фриск почувствовала, как во рту появляется металлический привкус крови — прикусила язык. Мир двоился и переворачивался. Девочка заморгала…       С диким криком кот-монстр прыгнул на неё. Фриск завизжала, когда его когти вонзились в правое предплечье девочки. Слюна закапала на её лицо, чудовище оскалилось. Смрадное дыхание обдало Фриск, в глазах защипало.       — СДОХНИ! — Нож устремился к девочке.       Фриск пнула монстра ногами в грудь, и лезвие просвистело в сантиметре от её щеки. Кот попытался ударить вновь — металл на миллиметр вошёл в кожу девочки, и та завизжала. Слёзы брызнули из её глаз.       Рука нащупала холодное стекло. Сейчас. Сейчас или никогда! Я не умру! Я НЕ ДАМ СЕБЯ УБИТЬ!       Разбитая бутылка со свистом взметнулась вверх. Фриск закричала и зажмурилась…       Нож, который сжимал монстр, упал на землю. Он что-то прохрипел — из горла вырвалось лишь приглушённое бульканье. На Фриск закапало что-то горячее и липкое. Она раскрыла глаза. Бутылка торчала в горле монстра. Хватка чудовища ослабла. Монстр обмяк, кровь ручейками текла по его грязной шерсти и зелёному бутылочному стеклу. В глазах плескалось неверие — и ужас.       Фриск застонала и, упёршись ногами в грудь кота, толкнула его.       Монстр упал на мост, и доски треснули. Опора накренилась, изогнулась… и развалилась. Перекладины посыпались вниз. Они трескались, ломались напополам, летели в темноту — увлекая за собой монстров. Крик ужаса сотряс гору — около пяти существ полетели вниз, ломая кости. Влажный хруст, протяжные стоны и плеск крови — побуревший склон вновь стал алым. Рёв потонул в бездонной тьме — и лишь эхо долго билось о стенки ущелья. Воцарилась тяжёлая тишина. Фриск еле дышала.       Она кое-как поднялась на ноги и взглянула на другую сторону. Большая часть преследователей уцелела — сейчас они топтались у обрыва, сжимая в руках грязное оружие. Восемь пар глаз посмотрели на Фриск. Бессильная злоба — они готовы были попытаться перепрыгнуть пропасть. Но всё же один зарычал и, развернувшись, устремился обратно. Остальные последовали за ним.       Ищут обходной путь…       Фриск осталась одна. В голове звенело. Мост, всего несколько минут назад стоявший тут, исчез, утянув за собой шестерых монстров. Шестерых живых существ — тёплых, дышащих. Одного из них Фриск убила собственноручно: капли крови всё ещё текли по её лицу и рукам, обжигающий холод разбитой бутылки всё ещё чувствовался на ладонях. Он хрипел — пытался что-то сказать. Тянул окровавленные лапы к ней, к её коже, к её плоти…       Перевязанные бинтами — сложно представить, какого размера мозоли и нарывы мучили чудовищ. Окровавленные руки и морды. Кровавая слюна. Кровавая жизнь. Кровавые пытки. Кровавая ненависть! Они хотели рвать, уничтожать, резать, бить — убивать! Они с яростью бросались в пропасть, лишь бы достать Фриск. Девочка коснулась раны на щеке — совсем небольшая, но ощутимая. Лицо медленно остывало — отток адреналина? Или, может быть, кровь той твари начала стынуть? Фриск попыталась стереть с лица его остатки, но лишь размазала их. Слёзы смешивались с красными разводами.       Они не отстанут. Возможно, они когда-то пытались жить; сейчас — просто выживают. Их чувства и мысли померкли. Не думают, не сдаются — они найдут способ перебраться, рано или поздно. И вновь пустятся в погоню. Цепные псы, почуявшие запах крови, вкусившие живой сладкой плоти — они сойдут с ума, если вновь не отведают её. Охотничий азарт застилает сознание.       Нужно уходить! Нужно убираться!       Но Фриск подходит к самому обрыву. На крошечном уступе, у самой границы непроглядной тьмы лежит тело — нет, не тот, кого она убила. Не он. Руки нет — похоже, оторвало при падении. Глаза навыкате, остекленевшие и закатившиеся. Изо рта и носа медленно течёт остывающая кровь. Последний приют чудовища — холодный уступ. Его сгрызут падальщики — черви или ещё кто.       Она одновременно оборвала шесть жизней. Если учитывать всех, кто пал от её руки раньше — восемь.       А если… Это был не сон. Значит…       Тринадцать. Как минимум.       Тринадцать — она убила тринадцать разумных существ. Двенадцать монстров и одного человека. Родного отца. Она вонзила нож ему в живот и оставила захлёбываться собственной кровью. И сбежала. Или нет?.. Или он сам?.. Сначала сбежала — а потом убила? Мысли стягивались в тугие узлы в голове. Не помнила. Фриск теряла память — медленно, но верно.       Они мертвы. Весь мир снаружи — мёртв. Каждый человек, каждое животное, каждое растение — мертво. А Подземелье живо — и я не останусь здесь. Последняя агония умирающего мира. Наверху я буду одна…       Чувство отчаяния исчезло. Исчезла и вина. Скорее всего, ненадолго. Стоит прийти в себя, и потоки эмоций нахлынут вновь.       Папа часто укладывал меня спать. А я всё никак не могла уснуть.       Крики умирающих — и её собственные крики — утихли. Писк прекратился. В тишине звучали тихие слова. Губы беззвучно шевелились.       А он пел мне. Пел мне песенку — и я всегда-всегда засыпала. Такая простая песня.       Девочка сама не слышала, что поёт. Слова срывались с прикушенного языка сами собой. Тихие-тихие. Бессмысленные — но всё же складывающиеся в предложения. Радостные. Звонкие. Почти счастливые. Она тихонечко напевала себе под нос.       Такая красивая песня. Мост обрушился, увлекая их за собой. Я убила их всех. Я. Я. Я убила. Убила. Убила.       — London Bridge is falling down… Falling down… Falling… down…       Фриск захохотала.