Алые лапы кошмара

      Ничто в мире не происходит случайно. Вселенная — отлаженный организм, каждая шестерня смазана, каждый прибор откалиброван, каждое стёклышко начищено до блеска потоком времени. Ни один винт никогда не заржавеет, ни один блок не слетит, ни одна батарея не разрядится. Галактика черпает энергию из самой себя, она сумела запастись на много бесконечностей вперёд.       В чём секрет этого вечного двигателя? Он безупречен — и вечно совершенствуется. Но как же так?! Пока никто не смог повторить столь прекрасный механизм! Подлинный шедевр, настоящее божество… Живое. Живое божество. По венам течёт золотой ихор, дыхание рождает грозы и огненные штормы, лёгкое движение становится причиной цунами и землетрясений. Как просто лишить жизни крошечных микробов! Нас даже не замечают! Мы словно вирус, словно вредоносная бактерия, что пробралась в организм хозяина и теперь…       Как самонадеянно. Ха-ха.       Вообразили себя вирусом. А что вы сделали для этого? Любое звание нужно заслужить. Вы самонадеянно объявили себя болезнью — якобы представляете хоть какую-то угрозу!       Да, верно — природа же так сильно меняется! Виды вымирают, реки высыхают, воздух вытягивают, словно из-под стеклянного купола. Как же тут не согласиться с теми безумными мракобесами — Земля ведь действительно плоская, а солнце, луна и остальные планеты движутся по небесной тверди. Вот только в эту «твердь» просунули трубку насоса. Кислород медленно выкачивают. Те, кто не задохнутся, будут разорваны на кусочки давлением.       Нет, конечно, нет. Всё далеко не так просто. Я просто — опять — ухожу от темы.       Мы подстраиваем природу под себя — или же она сама меняется? Мы уничтожаем планету — или же разрушаем собственный мир? Вселенной плевать на какой-то кусок камня, витающий в вакууме вокруг крохотного огненного шарика — у неё таких миллионы и миллиарды. Подумаешь, погибла кучка… даже не микробов — что с того?       Вдохни поглубже — уголь и песок хрустят на зубах, забивают лёгкие. Выпей воды — и блевани ею. Ступай по земле — чувствуй, как грязь и дерьмо затягивают тебя.       Мы убиваем не Землю — мы убиваем самих себя. Не об этом ли предупреждал Джордж? Надеюсь, он достиг своего Большого Электрона…       Всё, что происходит с тобой — во благо, но никто не говорил, что во благо тебе. Всегда есть кто-то выше, кто-то важнее, кто-то сильнее всего человечества — и он в приоритете.       Но, работай вселенная только на сильных, она давно была бы уничтожена. Во всём нужна гармония, поддержка единого уровня. Энергия не уходит в никуда и не берётся из ниоткуда. На каждое действие есть противодействие.       Слепцы. Они шарят руками во тьме, бездумно перемещаются по вечно тёмному миру, касаются руками повязки на глазах, вспоминая, что никогда не смогут её сорвать. Никогда ничего больше не увидят. Но даже не пытайтесь прошептать что-то у них за спиной — они услышат всё в сто крат громче.       Глухие рыдают, глядя на ваши наушники. Они никогда не услышат ни единого звука, никогда не услышат нежный голос, что скажет, что любит их. Они вынуждены существовать в музыкальной шкатулке без шанса хоть раз узнать, под какую же мелодию танцуют. Но посмейте показать им не тот жест — этой рукой вы уже пользоваться не сможете.       Немые беззвучно разевают рот, силятся что-то сказать — но из горла вылетает только жалкое мычание. Мир не услышит их, а если и услышит — посмеётся. Немые никогда не заговорят, но им всегда есть, что сказать. Остерегайтесь — как бы эти слова не стали для вас последними.       Человечество ничтожно — но оно никогда не было слабым. Как любые микробы, люди в своём множестве создают нечто большее. И они никогда не оказываются без дара — даже самые жалкие и убогие. Любые букашки всегда обладают чем-то, что наполняет их жизнь хоть каким-нибудь смыслом. А если нет…       Да-да, такое тоже бывает. Вселенная — идеальный механизм. Но кто из вас достигал идеала, чтобы сказать, что и в нём нет ошибок? Абстрактные понятия можно трактовать как угодно. Мы ведь до сих пор живы — так с чего бы идеалу существовать? По крайней мере, в том виде, в котором мы хотим.       Если же смысла нет — от лишнего избавляются. Червям тоже надо чем-то питаться…       Слепцы, глухие, немые… Калеки. Инвалиды. Идиоты. Все те, кто отклоняется от нормы — каждый обладает чем-то, что позволяет им выживать в этом жестоком, нелюдимом, несправедливом мире. И кто-то ещё… Про кого же я забыл?       Ах, точно! Верно! Самые желанные гости на этом пиру, самые драгоценные друзья сумасшествия, вишенка на торте из плоти и крови! Приветствуйте — безумцы!       Те, кто всю свою жизнь проводят в четырёх стенах, рисуя на них бессмысленные каракули, а потом об эти же стены стирая пальцы в кровь. Кто сидит в центре пустого помещения и вырывает волосы из головы. Кто режет себе вены и пьёт собственную кровь, пока не умирает. Кто пялится в пустоту перед собой, указывает туда пальцем и безумно смеётся. Самые уникальные существа на всей проклятой поверхности проклятой Земли. Сможете ли вы повторить их «успех» — при максимальных стараниях? Сомневаюсь. Настолько неестественно, что даже правдоподобно.       Безумцы видят мир… искажённо. Мир — или миры. Их головы разрываются изнутри от сотен тысяч голосов и образов, изображения смешиваются в бессмысленные картины озлобленного художника, который в гневе просто бил кистью по холсту. Агрессивные виды, гневные мазки, сломанные кисти, растёкшиеся краски… Возможно, его не признали по достоинству. Возможно, он уже долгие-долгие годы не может достичь того прекрасного идеала, что нагло издевается, маячит перед глазами, вьётся между пальцами, но не даётся в руки. Наглый дух огибает тело, муза злорадно хохочет — а художник разламывает очередной холст надвое. Новый шедевр — и новый провал. Он зашёл слишком далеко.       Окунись в моё безумие, зритель! Лицезрей её падение!       Фриск смеялась. Шла вперёд, приобняв себя за плечи, напевала детскую песенку, нервно смеялась и плакала. Слёзы текли из широко распахнутых глаз, голос срывался, руки дрожали. Пластины черепа расходились. Мозг иссыхал. В голове крутились сотни тысяч мыслей. «Когда я была совсем маленькой, мама часто расчёсывала мои волосы и напевала… Я не помню её голоса».

«После того дня в школе изрезанный свитер пришлось выбросить…»

      «Меня никогда не любили — ходили разные слухи…»                               «Элли очень нравились ножи — и мне тоже».

«Папайрус так и не научился готовить — даже не жарит мясо…»

                  «У папы появился нездоровый интерес ко мне…» «Мама умерла, так и не узнав его, — это неправильно… Наверно».

А я сдохну здесь… Не одна. Они хотят, чтобы я жила!

      Мысли переплетались, сливаясь в одну единственную — верную и неверную одновременно. Неодолимую, неумолимую — она поглощала сознание. Голова трещала по швам, пластины черепа расходились, накладывались одна на другую, сливались в бесформенную кучу, венчавшую тело.       Такое простое решение — и я не могу его принять. Не могу принять саму себя. Мир содрогается, рушится, разваливается на части! И я буду в нём, не одна, нет, совсем не одна! Я не выйду… Никогда не выйду. Ни-ког-да. Ха… Ха-ха-ха!       Чудовища ушли. Они нарекли её убийцей. Весь Ватерфолл содрогнулся, когда она ступила на их земли — туда, где однажды прошла, забрав с собой несколько жизней. Они боялись её. Монстры, мрачные, жуткие существа тряслись от страха, когда видели её! И, подгоняемые своим ужасом, неслись прямо на неё. Но если они боялись меня… Что же тогда я такое?       Она шла и шла вперёд, не замечая, как пейзаж вокруг меняется. Не видела ни того, как деревья, в страхе прижимаясь друг к другу, всё реже появляются на пути, ни того, что что-то впереди источает голубой неоновый свет. Трава, дрожа, двигаясь против движения ветра, уходила под землю. Мозг улавливал раздражители прямо вокруг девочки, что-то тёплое касалось её со всех сторон — она игнорировала. Не чувствовала. Не понимала. Слёзы падали с лица и разбивались обо что-то, не достигая земли. Девочка не слышала, как своды пещеры сотряс рёв…       — Эй, разве так нужно приветствовать старых друзей?       Фриск замерла. Голос — его источник был сзади, прямо за её спиной. Давно забытый, теперь он прорвался сквозь черепную коробку, заглушив любые мысли. Давно забытый, давно умерший — Фриск его помнила. Ещё не отравленный шрамами и кашлем, не искажённый хрипотой и помешательством. Голос существа, что ещё не вкусило мяса. Весёлый. Широкая улыбка — последнее, что девочка увидит. Её скелет в чёрном балдахине и с косой, готовой рассечь тонкую шею.       Не хватало сил ни упасть, ни шелохнуться — девочка лишь замерла, глотая слёзы и до крови вонзая ногти в кожу рук. Подчиняясь какой-то силе извне, она обернулась и раскрыла глаза.       Никого. Лишь пустота — спёртый воздух. Лишь зажатая рощица вдалеке, чернеющая мёртвыми деревьями. Лишь безграничное поле, бесконечная пустыня, источающая голубое свечение. Сотни и тысячи сверкающих цветов, доходящих почти до пояса. Словно бесконечное море.       Я здесь уже была.       Фриск явственно слышала голос! Его голос. Насмешка её израненного сознания над хозяйкой? Нет, нет, образ скелета всё ещё маячил перед глазами! Он здесь… здесь — просто она не видела его раньше. Всё моя вина. Всё игра воображения — заложница собственного сознания. Они преследуют. Найдут путь. Я виновата — надо было представлять их по-другому. Вечный кошмар, я никогда не проснусь. Найдут путь… Представить по-другому! Теперь уже поздно…       — Обернись… и пожми мою руку.       Такой спокойный голос. Словно ничего не произошло. Он раздавался в самой черепной коробке, разрывая её на части.       — Где?.. — прошептала девочка.       — Ну же, дитя! Вернись в свою комнату!       Прямо за спиной — Фриск чувствовала горячее дыхание на своём плече. Она обернулась, вскрикнув, — никого.       Что происходит?!       Лёгкий шёпот пробежал вокруг Фриск, словно призрак. Где-то далеко раздался вскрик, оборвавший шушуканье — но оно возобновилось. На этот раз ближе — к девочке словно подбирались со всех сторон. Нервное хихиканье раздалось справа, а в следующую секунду — слева. Что-то бесшумно ползало по поляне! Что-то передвигалось прямо рядом с ней, шелестя шерстью и лепестками голубых цветов. Сбитое дыхание, тихое хихиканье, перестук когтей по камню…       — Враг всей расы монстров!       Холодок пробежал по спине. Жар и кровь, боль, боль, боль! Воспоминания пали на неё огромной волной. Ужас, что гонит прочь. Грохот металла о металл — и о её тело. Копья, пронзающие камни у её ног. Боль, боль, боль, боже, сколько боли!       Фриск озиралась по сторонам, зажимая себе рот рукой. Истеричные вопли кое-как гасились в её груди и горле. Невидимые существа, укрытые гигантскими цветами — и девочка видела их прожигающие насквозь глаза. Не голодные, не яростные… Изучающие. Они смотрели на неё, как сама Фриск смотрела на лягушку, которую препарировала на уроке естествознания. Они наблюдали, думали, где бы лучше произвести надрез, чтобы крови… побольше или поменьше? Они дёргали за ниточки. Они были живы, все они! Гниющая безумная старуха… Сумасшедший скелет… И рыба! Да, она жива! Она ждёт. Она жаждет…       — Думаешь, раз твоя мать лежит в больнице, тебе всё дозволено?       Чак. Он заносит камень над её головой. Или перочинный ножик, что пляшет прямо у её глаза? Беспомощное существо чуть трепыхается.       Цветы словно подались вперёд. Окружали, вытягивались, закрывая потолок пещеры. Как же… Как они называются? Что это?       Слёзы ручьями текли по щекам. Фриск просто сумасшедшая! Они все давно мертвы… Я убила Чака? Убила же, да! Нет… Или это он убил меня? Размозжил мне голову камнем…       — Я забыла Кастела. И тебя я забуду! Забуду навсегда!       Фриск упала на колени и закричала. Воздуха в лёгких почти не осталось — цветы жадно высасывали кислород. Внутренности девочки сжимались, пытаясь выдавить хоть каплю красной крови в сердце. Сияющая голубая стена давила её. Цветы поворачивали к ней головки — она видела, как их лепестки колышутся… без ветра. Они смотрели на неё!       И вдруг всё затихло. В звенящей тишине замерли даже цветы — словно статуи, они застыли в одинаковых позах. Они пялились на Фриск.       У её колен из земли вырвался маленький цветочек. Медленно стряхивая землю с головки, он поднимался всё выше и выше, догоняя своих собратьев. Стебель становился всё толще, сияние — всё ярче. Он поднимался, достиг уровня лица Фриск… и вдруг замер. Его головка наклонилась к девочке.       — Ну же, Фриск. Мама мертва. Мы должны держаться вместе.       Фриск закричала и с силой толкнула цветок. Тот изогнулся. Девочка вскочила и побежала, прорываясь сквозь заросли голубых растений. Они разразились громогласным хохотом. Сзади, всё усиливаясь, орал только выросший цветок. Кричал голосом её отца. Звал, требовал вернуться!       Фриск неслась вперёд, не разбирая дороги. Стебли и лепестки хлестали её по рукам и ногам, лозы хватали за стопы и шею, смех и жалобные стоны раздирали сознание. Девочка терялась в пространстве и времени, забывала, где находится, что происходит… кто она такая. Лишь отчаяние, стыд и ужас — и могильный холод пронзал спину. Что-то рычало сбоку, тяжело стонало спереди. Сзади раздавался скрежет — словно чудовище скреблось в ветхую дверь, готовое прорвать последнее, что отделяло его от жертвы. Стрекот, рёв, вой — её окружали со всех сторон. Фриск стирала ноги в кровь, рвала лозы, тянущиеся к ней, сминала цветы, ломала стебли…       Падение — спёртый воздух ударил в лицо. Фриск рухнула прямо в заросли цветов, и те тут же скрыли своды пещеры под головой. Девочка упёрлась рукой в землю и попыталась вскочить.       Ладонь провалилась ниже — и девочка рухнула лицом во что-то твёрдое. Она кое-как приподнялась на локтях.       Под ней лежало тело. Чуть больше самой девочки, но давно сгнившее — сейчас виднелись лишь чёрные кости и тёмные кусочки мяса. Невозможно понять, что это было за существо — голова сохранилась, но лицо было изуродовано. Гнилые глаза текли по стухшим щекам. Кровь впиталась в землю… и в стебли цветов.       Голубые стебли обвивали изуродованный труп. Они сжимали его, выдавливая последние оставшиеся соки. Те уходили в землю — и в ту же секунду впитывались корнями. Цветы присасывались головками к оставшимся кускам мяса — и те исчезали, растворённые в их утробе. Несколько коротеньких отростков появились прямо изо рта монстра. Один прорывался сквозь вытекший белок глаза.       — Где я?.. — прошептал цветок. — Здесь так холодно!.. И так темно… Кто-нибудь, прошу, помогите мне!.. Кто-нибудь… Я не хочу…       Венерина мухоловка. Его поймали, словно муху, и переварили. Он был ещё жив — мумифицирован заживо, загнан в кокон… Оплетённый. Сколько он прожил, страдая от ужасной боли? Как долго он наблюдал, как его конечности растворяются?       Эти цветы — хищники. Они хотят есть!       Фриск завизжала и сорвала побег цветка со своей ноги. Стебель с шипением оторвался — девочке слышался разъярённый крик в этой смерти. Цветы оплетали её целиком, тянулись к рукам и ногам, пытаясь обездвижить. Чудовищный хохот и рычание окутывали разум. Голоса, сотни голосов — и все мертвы, но знакомы. Цветы присасывались к ней самой, впитывая воспоминания. Играли на её эмоциях и чувствах. Исполняли самые страшные кошмары. Девочку рвало на части, уничтожало изнутри. Она рыдала и извивалась, разрывая стебли и лозы, что уже ползли по шее.       Эхо-цветы…       Я не умру так! Я не вернусь! Я не хочу!       Фриск начала беспорядочно хвататься за всё, что попадётся под руку. Она вырывала с корнем цветы, обрывала лепестки, срывала с себя лозы — но с каждым ударом на смену порванного стебля приходило два новых. Из ушей шла кровь — барабанные перепонки лопнули. В наступившей тишине лишь только яростный рёв цветов — смешение всех кошмаров Фриск — проникало в голову.       Что-то скользкое и липкое. Фриск сжала найденный предмет в руке — и из ладони потекла кровь. Не понимая, что происходит, девочка взмахнула находкой.       Десяток вспоротых стеблей упал на землю. Фриск перекатилась с боку на бок и поднялась на колени. В её руке, вонзаясь в кожу, лежал кусок острого металла, что был когда-то лезвием ножа. Девочка роняла слёзы на окровавленную ладонь.       Цветы зашипели. Их лепестки затрепетали быстрее, лозы начали стелиться по земле, извиваясь, точно змеи. Фриск закричала — и не услышала собственного крика. Размазывая слёзы и кровь, вытекшую из ушей, по лицу, она побежала прочь. Размахивала лезвием, срубая эхо-цветы, бежала и спотыкалась, почти на четвереньках уползала прочь. Стебли тянули её обратно за ноги, обвивались вокруг шеи. Головки цветов отчаянно пытались уцепиться за руки и грудь. Грохот в голове превращался в давящую тишину. Яркий свет ослеплял.       — Я НЕ УМРУ! — завизжала девочка.       Она упала — поскользнулась на остатках какого-то бедолаги. Фриск почувствовала, как острые камни вонзаются сначала в грудь и лицо, а затем — в спину и бёдра. Девочка покатилась вниз по склону — кости хрустели, едва не ломаясь. Лозы пытались остановить падение и схватить её, но лишь рвались.       На секунду Фриск перестала чувствовать боль. Глаза застилали слёзы и кровь, но она увидела, что летит вниз с небольшого обрыва. Голова опустела — и тело коснулось земли. Раздался влажный хруст, кровь хлынула в лицо — девочка не слышала собственных стонов.       Голова кружилась. Фриск была едва в силах двигаться — каждая мышца её тела болела. Девочка кое-как приподнялась на заляпанных кровью, грязью и соком эхо-цветов локтях и посмотрела назад.       Светящееся голубое поле осталось позади. Цветы в бессильной злобе шипели и рычали, тянули к ней свои стебли. Они упустили жертву. Упустили свою пищу.       Живот сводило спазмами, рвотные позывы едва сдерживались, в ушах стоял громкий звон, руки были перемазаны кровью. Фриск кое-как поднялась на ноги и взглянула сквозь залитые слезами глаза на поле. Сколько монстров нашли свою смерть здесь? Сколько сейчас переваривается заживо?       Какой по счёту стала бы я?       Голоса. Голоса проносились в голове стремительным потоком, вонзаясь в мозг, затекая в извилины, разрывая полушария на части. Все те голоса, которые она так боялась услышать. Голос Санса. Голос Андайн. Голос Чака. Голос матери. Голос отца. Все они верещали, что доберутся до неё. Все они ненавидели! Все они хотели убивать её — долго, мучительно… изощрённо.       Все они уже мертвы…       Фриск прижимала руки к животу. Она готова была упасть. Но, превозмогая боль, девочка захромала прочь.       Сердце разрывалось на части, лапы готовы были подогнуться, заставив проехаться лицом по грязи. Заложенный от постоянной влажности и вони нос отказывался улавливать слабые запахи. Глаза слезились. В стае намечался раздор.       Они потеряли шестерых — из тех четырнадцати, что кинулись в погоню. Большелапа проткнули вилами, когда он полз по тому… Чёрт его дери, зачем он полез туда в одиночку?! Пронзённая голова и шея, кровь, стекающая по клыкам и губам, грязная шерсть. Он был всего в полуметре от человека! Ещё бы чуть-чуть!..       Крики разрывали сознание. Они упали вниз, пронзая тишину страшными стонами. Ломали себе кости о выступающие острые камни, катились по крутому склону… Внизу текла зловонная речушка — их последнее пристанище. Они сгниют, их кровь растворится в мутной воде, лёгкие наполнятся грязью. Паразиты будут прорывать проходы в их телах, жуя портящееся мясо.       Пятеро монстров. Когда-то они были друзьями. Когда-то…       Теперь он вёл монстров прочь от обрушенного моста. Кто-то мог выжить — пёс отчаянно давил в себе подобные мысли. Они обречены. Прежде чем удастся спуститься, бедолаги погибнут от потери крови или болевого шока. Им придётся умирать там.       Мы могли бы съесть их…       Пёс рыкнул на самого себя — они не сумасшедшие! Они могут поддерживать порядок и дисциплину. Андайн хорошо обучала стражников — но не учла, что те могут пойти против неё.       Дэгис помнил, как всё случилось. Помнил тот день, который как никогда сблизил Сноудин и Ватерфолл — и, боже, лучше бы этого никогда не происходило! Беднягу-мэджика заперли в подвале и закопали заживо. Дэгис мог бы поклясться, что до сих пор слышит тихие всхлипы монстра. Он всего-то был послом — выполнял то, что приказано. Его скрутили и, с злорадным смехом, отправили в свободный полёт. Крик долго эхом отражался от стен расселины…       Все пятеро, разбившиеся насмерть, были участниками того убийства. Ни намёка на справедливость — хотя она и должна торжествовать. Просто на несколько трупов больше. Дэгис мечтал забиться в уголок и скулить, как щенок. Он поступал неправильно — и не мог уберечь тех, кто поступил неправильно. Пёс был стражником. Был — сейчас он отброс, жалкий предатель, что вынужден существовать. И, чёрт подери, он упустил свой шанс!       Девчонка была так близко — тот кот почти вспорол её! Человеческая душа. Такая слабая жертва — и сбежала прямо из-под носа!       — И что — мы бежим?       Короткая фраза холодным лезвием скользнула по спине Дэгиса. Он остановился и обернулся — встретился глазами с ледяным взглядом своего товарища. Он не помнил имён. Не имело смысла — через несколько дней каждое существо из присутствующих могло отдать концы.       — У тебя возражения? — рыкнул Дэгис. Он очень устал. Ужасно устал.       Бурый медведь, заметно исхудавший, оскалился. Он скрестил руки на груди и кивнул в сторону, откуда они пришли.       — Человек уходит. Человек! Наша последняя надежда на спасение! И ты дашь ей уйти?!       Дэгис втянул воздух носом. Он боялся этих слов.       — Нахер спасение! — Другой монстр, чёрный волк, оборвал медведя. — Ты хочешь выйти туда, к таким же тварям, что заперли нас здесь?!       — Я не хочу сгнить здесь! — рявкнул монстр. Дэгис попытался прекратить пререкания, но его грубо оттолкнули.       — Ты чокнутый, Бо! — Волк мрачно усмехнулся. Значит, этого выскочку зовут Бо… — Там — Поле. Если хочешь стать рассадником цветов…       — А ты хочешь медленно подыхать здесь от голода?!       — Завалите, оба! — заорал Дэгис. Монстры взглянули на него с нескрываемым раздражением. — Мы должны уходить — мост обрушен!       — Есть место, где можно перебраться, — возразил медведь. — Мы ещё нагоним суку и отомстим за всё, что она сделала!       — Отставить, идиот! — В голосе пса появились стальные нотки. — Мы возвращаемся.       — В Ватерфолл? — Медведь рассмеялся. В груди Дэгиса заклокотало. — Чтобы нас уже силой столкнули в эту бездну? Мы упустили такой шанс! Нас возненавидят!       — Мы потеряли шестерых! — Дэгис подошёл вплотную к медведю и ткнул пальцем ему в грудь. — Ты готов составить им компанию там, внизу?       Остальные притихли, следя за разговором. Они явно колебались.       — Возвращаемся домой. — От этого слова его тошнило. — Это приказ.       Процессия уныло двинулась за Дэгисом. Бо хохотнул и плюнул в кого-то.       — В бездну тебя и твои приказы! Я найду тварь, задеру её и вырву трепещущую душонку из её груди!       Он развернулся — Дэгис не стал его останавливать. К чёрту. Он слишком устал — шерсть на лапах покраснела от крови.       От яростного рёва затрясся Эббот. Восемь выживших монстров замерли, чувствуя, как мурашки пробегают по телу. Шерсть встала дыбом. Рёв не был похож на звериный вой или на что-то подобное. В нём чувствовалась первобытная ярость, на уровень выше природных инстинктов. Что-то было в гневе. Кто-то был в гневе.       Дэгис обернулся к Бо — на том лица не было. Медведь сглотнул и вернулся к группе монстров. Никто и не подумал отпустить колкость. Они все варились в одном котле… И скоро вода закипит.       До чудовища, что издавало страшный рёв, было минимум несколько километров, но монстры всё равно постоянно озирались, в страхе прижавшись друг к другу, пока не добрались до Ватерфолла. Город встретил их мрачным молчанием. В большом доме на окраине поселения все ещё горел слабый свет. Группа чудовищ устремилась туда.       Тяжёлый стук в дверь, испуганные вскрики на той стороне. Дэгису пришлось ждать несколько минут, прежде чем дверь с тяжёлым стоном распахнулась. На пороге стояла трясущаяся от страха Шайрен.       — М-мы слышали крик…       — Он уже близко. — Дэгис оттолкнул девушку и вошёл в дом. Другие монстры потянулись за ним.       Масляная лампа догорала — топлива не осталось. Комната погружалась во мрак. Монстры взволнованно и отчаянно переглядывались, словно хоть кто-то мог хоть что-то сделать. Взгляды становились всё более мрачными, всё более бессознательными. Бо и Дэгис кидали друг на друга раздражённые взгляды. Оба были уверены, что им вцепятся в глотку, как только глаза закроются.       Он пришёл. Добрался до Ватерфолла — и был разъярён. Кого-то сегодня заберут. Кто-то будет заживо съеден и переварен. Монстры дрожали, кто-то, забившись в уголок, тихонько плакал. Никто не жался друг к другу — все старались отползти как можно дальше от товарищей по несчастью. Доверия больше не осталось.       Дэгис проходил через это — много-много раз. Но он всё равно не мог унять отчаянного сердцебиения, а его прерывистое дыхание было слышно каждому в доме. На него не обращали внимания.       Дэгис был жив — почти уверен, что жив. Он боялся — значит, испытывал чувства. Значит, жил… Верно? Бессильный, обескровленный. Сколько ночей они ещё продержатся? Сколько ножей придётся вонзить в чужие спины, чтобы не получить удар в свою сторону? Всё это было ошибкой. С самого рождения — всё!       — М-мы все здесь умрём… — пролепетал кто-то.       Все посмотрели на скорчившийся в уголке комочек шерсти. Он рыдал. Совсем ещё маленький — может, лет десять. Никто его не знал. Никто не заплачет и не будет искать, если он вдруг исчезнет…       Дэгису пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить эти мысли. Он отвернулся.       Треск дерева. Дэгис сначала не понял, что произошло — ему казалось, что затрещали собственные мозги. Все монстры резко замолчали. Что-то совсем далеко хрустнуло и заскрипело. Что-то затрещало. Что-то зарычало…       — Он здесь… — сглотнул волк. Дэгис посмотрел на него, словно ждал, что тот добавит ещё что-то. Монстр отошёл к стене, опустился на пол и притянул колени к груди.       Ватерфолльцы оглянулись. В глазах стояли слёзы, кровь отхлынула от лица. Прерывистое дыхание и всхлипы. Никто не знал, что делать.       — Он всегда забирает одного… правда?       Каждый был уверен, что этим «одним» он не станет.       — А… а как Большелап?.. — робко спросил Бо. — Он же мёртв… Может, его заберут?       — Он брезгует дичью, убитой не им. Хочет ощутить наслаждение от охоты. Хочет… кого-то одного.       Дэгис вздрогнул и оглянулся. Его рот раскрылся в беззвучном крике. Он же… не один подумал об этом? Не один ведь?       — К-кто-то должен пойти туда…       Тишина была готова раздавить дом и всех, кто находился внутри. Чудовище подходило ближе. Всё ближе и ближе. Оно играло. Оно издевалось.       — Это безумие… — пролепетал волк. — Так нельзя!       — Один или все. — Ещё кто-то. Спасительная идея заражала разум.       — Ты готов отправить кого-то на смерть?! — Дэгис оторвался от стены, выискивая глазами человека в толпе. — И кого? Выбирай, раз уж такой смелый!       И вновь тишина — несколько дюжин глаз смотрели на Дэгиса и волка. Они не могли предложить ничего другого. Пёс колебался, готовый в любой момент отказаться от своих слов. Что-то кипело в его желудке.       — Он.       Лапа ткнулась в сторону Бо. Медведь, до того сидевший тихо, вдруг словно уменьшился в размерах. Его тело задрожало, глаза увлажнились. Дэгис слышал, как в животе монстра что-то оборвалось.       — Нет-нет… — забормотал он. — Я не… я не…       — Бо?.. — прошептал Дэгис. Он его не защищал.       — Он из Сноудина, — подал голос кто-то. — Он… оттуда, где живёт эта тварь…       — Замолчи! — вскрикнул пёс. Всё это не может быть реальным! С каких пор они все так сильно друг друга возненавидели?       — По-другому нельзя!       — Один или все!       — Кто-то должен…       Голоса лились со всех сторон. Волк, до того поддерживавший Дэгиса, попятился. Сломался.       Кто-то рядом с Бо взял в руки вилы. Острия направились в сторону медведя, и тот, попятившись, упал. Начал отползать. Его гнали в сторону двери.       Дэгис выхватил ржавый меч, бросаясь наперерез обезумевшей толпе. Они нашли внутреннего врага — и готовы были принести его в жертву врагу внешнему. Или разорвать на кусочки.       Чёртов трус — где Дэгис был раньше?! Кишка тонка влезть чуть раньше. Возможно, он сумел бы хоть что-то предотвратить…       — Вы все сраные безумцы! — зашипел пёс. — Чем вы отличаетесь от чудовища снаружи?!       — Заткнись!       Звенящий, надломанный голос. Монстр был на грани истерики.       — Это так не работает! Всё в этом мире давно подохло! Убей или будь убитым!       Всё больше монстров хваталось за оружие и направляло его в сторону Дэгиса и Бо. Волк, всего несколько секунд назад защищавший товарища, сейчас пристыженно глядел в пол, облокотившись о стену. Слишком большая разница в цене и награде. Спасённая жизнь в обмен на свою — он на подобное не решился.       — Осталось только выживание… Выживание — дерьмо! Оно свербит в кишках. Оно внутри тебя. По-другому нельзя!       Лишь слепой бы не увидел, как сильно задрожал меч в руке Дэгиса. Он перестал дышать и замер, точно статуя. Бо за ним старательно пытался на ощупь найти пути к отступлению. На его грудь направлялось несколько десятков зубцов.       Дэгис чувствовал, как каждая секунда ожидания рождает в нём всё больше сомнений. Он ненавидел себя за промедление. Чувствовал, как дрожь с пальцев перемещается на кисти. Скоро его захлестнёт полностью — что сделает обезумевший пёс?       Дэгис уронил меч и упал на колени, закрывая лицо руками.       — Мы могли так же вышвырнуть и тебя, — шепнул на ухо псу кто-то. — Радуйся. Он отдаст свою жизнь за тебя.       Бо не хотел этого.       Дэгис не видел, как монстра вытолкали наружу. Он упал на пол, освобождая путь толпе, что безжалостно набросилась на своего собрата. В толкотне пса бы задавили, если бы волк не оттащил его к противоположной стене. Они сидели там вдвоём, отвернувшись друг от друга. У обоих в голове умирали клетки мозга.       Они сломались. Я сломался. Мы все сломались.       Крики и звон нарастали. Бо отчаянно верещал, пока толпа чудовищ толкала его к двери. Удар металла обо что-то — и медведь, приглушённо застонав, осел на пол. Десятки рук и лап толкали его прочь. Он скатился по лестнице — та окрасилась в красный. Дверь захлопнулась.       С той стороны донёсся плач. Бо не мог подняться, наверняка его оглушил удар. Он просил помощи…       Дэгис не мог шевельнуться. Он убийца. Он не просто не остановил, но способствовал убийству! Пёс сжался в комочек, тихонько рыдая. Он чудовище. Как все остальные. Как любой здесь. Его нужно было выгнать. Их всех нужно было убить ещё в младенчестве!       Никто не радовался, не праздновал победу. Каждый понимал, что окажется следующим. Скелет приходит постоянно. Скоро его друзья будут так же обрекать на смерть его самого.       Крики Бо и рычание монстра — всё это казалось таким далёким. Дэгис просто хотел потерять сознание. Хотел погрузиться в беспамятство — лишь бы на некоторое время отрешиться от реальности. Мозг работал в полную силу. Слёзы катились по щекам.       Крики прекратились, сменившись чавканьем и влажным хрустом. Чудовище поглощало добычу прямо за дверью. Разрывало ещё секунду назад дышащее существо.       И все мы так умрём… И мы это заслужили!.. Заслужили, все до единого!..       Резкий хруст стекла и грохот вернул Дэгиса в реальный мир — что-то ударилось о его плечо. Вокруг было тихо — исчезли даже крики давно затихшего Бо, разрывавшие его череп. Дэгис повернулся.       Изуродованная голова Бо медленно катилась по полу, оставляя за собой кровавый след. Она закачалась на досках и остановилась, глядя остекленевшими глазами в потолок.       Гулкий удар. Часть стены между дверью и разбитым окном сломалась, образуя огромную дыру. Два монстра, стоявшие там, упали на пол и откатились к противоположной стены. Взгляд десятков глаз был направлен на улицу.       Скелет не улыбался. Его череп перекосило в зверином оскале. Он смотрел одновременно на каждого в крохотной комнатушке. Топор валялся у ног.       Скелет вскинул руку — и из пола вырвались кровоточащие кости. Они устремились к выжившим.