Алые лапы кошмара

      Что-то тёплое разливается по грудной клетке. В каждой косточке — ручьи крови. Неправильной, заражённой крови. Словно прокажённый, я был сослан на удалённый остров, где медленно умирал от собственного недуга. Грязь и гной текут внутри моих вен, забивают сердце, наполняют его грязно-жёлтой жижей. Дышать становится всё сложнее. Кровь течёт из носа и изо рта, кровь грязная и неправильная. Та густоватая, приторно-сладкая субстанция, что течёт из меня, стоит лишь слабо коснуться, — сок моей жизни. Раз всё настолько прогнило и испортилось, то… чего же стою я сам? Страшнее чумы — но распространяется с такой же скоростью. Мучительнее огненной смерти — но такое же алчное. Готовое сожрать. Не понимающее, зачем это нужно, не видящее смысла в своём собственном существовании… Расплавленное в собственной ненужности, утопленное в жалости и страхе. Отчаянно хватающееся за голову — вырвать волосы или свернуть шею? Прекратить это навсегда — или причинить себе ещё больше страданий? Настоящее озлоблено, прошлое — ужасно. Грядущее неизвестно. Но ещё более непонятным становится выбор. Там ничего нет — а если и есть, кто сказал, что оно лучше? Разрываемое на части ужасным миром и тем, что может оказаться ещё ужаснее. Оно само разрушило себя, само уничтожило свой мир. Сейчас оно может лишь подтолкнуть, лишь позволить всей той гнили, что годами копились в груди, полететь вниз. В груди, в каждом живом существе — в той пустоте, где когда-то должно было биться сердце.       Вселенная не оставляет ничего пустым. Её весы точны, настолько точны, что стоит одной стороне стать хоть на грамм тяжелее, — вся конструкция перевернётся. Фемида по сравнению с ней — глупое дитя, прячущее заплаканные глазки за грязной тканью, стыдливо прикрывающее проржавевший меч подолом платья.       Нужно заполнить пустующие грудные клетки хоть чем-то. И у обезумевшего мира не осталось ничего, кроме собственного гнилого мяса.       Нужно лишь продержаться. Нужно лишь сохранять равновесие. Плевать, сколькими придётся пожертвовать. Если одна сторона станет легче — сбрось с другой! До тех пор, пока ничего уже не останется…       И пусть чудовище держится само. Все они виновны! Все они должны поплатиться за это!       Санс давно не чувствовал такого отвратительного тепла — грязь внутри него пузырилась, вскипая. Болезнь разрывала вены изнутри — и вместе с тем толкала кровь. Пепел скрипел в костях, каждое движение пальцев сопровождалось влажным хрустом. Капельки чего-то тёплого и липкого появлялись на всей поверхности тела.       Кости сломали доски пола — и по их белоснежной поверхности тут же потекла кровь. В крошечных трещинках на костях бурлила алая жидкая магия. Санс сдерживался так долго, так долго страшился собственной магии… Сейчас в нём было столько энергии, что она рвалась наружу, снося преграды. Головная боль стала невыносимой, но сознание оказалось заперто внутри треснутого черепа. Чудовищу оставалось только терпеть.       Магия… Она стала такой болезненной — когда? Он не помнил. Не помнил, как не помнил свою предыдущую, «неправильную» жизнь. Магия оказалась за пределами его безумия, и воспалённое, полуразложившееся сознание стёрло ненужные воспоминания. И теперь лишь инстинкты, лишь животные инстинкты не дали ему разорвать самого себя на кусочки. Он нашёл выход.       Кости вырывались из его собственного черепа, вонзались в его душу, пробивали насквозь тело. Он был скован, он был пронзён насквозь, словно кукла вуду. Очередная «игла» — чью жизнь она оборвёт? Кукла не знает — кукла послушно умирает. Мёртвая, безразличная, погружённая в свои думы, что не понять ни одному из живущих. Куклы немые — и Санс был абсолютно немым. Не понимал, что происходит вокруг, что творится — что творит он сам. Руки вздымались сами собой, пальцы дрожали, а по черепу с каждым новым движением пробегала новенькая трещинка.       Первая кость пронзила насквозь какого-то монстра. Дэгис не мог оторвать глаз от насаженного, словно кусок сырого мяса, на огромный кровоточащий шип товарища. Какой-то заяц. Он попытался заверещать, но из горла вырвались лишь сдавленные хрипы и пузырьки крови. Монстр схватил руками кость и попытался снять себя — руки дрожали, каждое движение сопровождалось отчаянными криками. Заяц дёргался в предсмертной агонии, заливая пол под собой кровью. Ещё немного…       Дэгис не смог увидеть, что же случилось — на него повалилось чьё-то тело. Волк, что несколько секунд назад сидел к нему вплотную, рухнул, словно подкошенный. Пёс, зарычав, оттолкнул волка — обезглавленное тело упало в противоположную сторону. Сломанные позвонки выпали из шеи. А голова скатилась по кости, разорвавшей шею волка, и упала на пол.       Ещё двое упали замертво — кости угодили прямо в широкие лбы. Разбрызгивая по стенам и полу мозговое вещество, они делали несколько шагов прочь от чудовища, словно действительно надеялись убежать, и падали, содрогаясь в последних конвульсиях. Ещё один съехал по стене на пол — в его вывернутой под неправильным углом ноге торчала кость. Он визжал и рыдал, пытаясь мокрыми от пота и крови руками схватить кость и вырвать её.       Санс резко взмахнул рукой: его пальцы впились в горло монстра, пытавшегося убежать. Кот захрипел, когда его тушу подняли над землёй, и попытался разжать лапы скелета. Его сломанные коготки едва ощущались Сансом. Из-под пальцев скелета текла кровь кота.       Мир закружился в одну секунду, превратившись в мешанину из трухлявых досок, грязного меха и окровавленных костей. Кто-то толкнул Дэгиса и повалил его на пол — в ту же секунду на грудь пса упало разорванное бедро. Хижина в одну секунду взорвалась криками ужаса и отчаянным хрипом умирающих. Кто-то совсем рядом с псом упал на колени и проблевался.       Кости свистели в воздухе, одна вспорола щёку Дэгису, но тот ничего не заметил. Он лежал, придавленный к полу чьей-то мёртвой — или умирающей — тушей и смотрел в потолок. Грязные доски, забрызганные чёрной кровью тех, кого он когда-то звал друзьями. Тех, кто с такой же лёгкостью разорвал бы его, если бы не… Бо.       Слава богу, он был здесь… Они бы отправили меня!       Мир затихал, крики и стоны становились глухими, едва различимыми. Дэгис рыдал, не понимая всего хаоса, что разрывал его голову изнутри. События мелькали со страшной скоростью, одни тела валились на другие, и у разума пса не оставалось выбора, кроме как разрыдаться. Что-то горячее и тошнотворно-мерзкое затекало в рот — чья-та кровь? Наверняка. Трусость и отчаяние — собственно тело содрогается, желая разорвать сухожилия. Кости вонзаются в пол, вырываются откуда-то снизу, царапая тело. Одна пронзает ладонь, и Дэгис не слышит собственного крика.       Что-то влажное касается ног — кровь? Мозги? Глазные яблоки? Внутренности? Кости трещат, дом содрогается, готовый сложиться, словно карточный домик. И тогда здесь, взаперти, останется лишь он. Лишь он, чьё тело скоро будет растерзано и переварено. Один из немногих.       Только не меня. Не забирай меня! Столько других! Я не могу… Я, я, который ещё столько в жизни не сделал! Есть Бо! Тебе мало Бо?! Забери любого! ЗАБЕРИ ИХ ВСЕХ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!       Дэгис завизжал и отчаянно скинул с себя труп. Тот упал с влажным хрустом — надломленные кости сломались. Вереща, крича и плача, пёс пополз туда, где, как он считал, находился выход. Что-то вокруг него со страшным скрежетом и скрипом трескалось, кто-то стонал и завывал… кто-то бормотал что-то невнятное, словно ничего и не происходило. Пёс встал ноги и, согнувшись, попытался прорваться. Вокруг метались монстры. Инстинктивно почувствовав угрозу, Дэгис схватил кого-то и толкнул вперёд — кость, которая должна была снести псу голову или пробить шею, вошла в грудь незнакомца и застряла в грудине.       Прости.       Всего несколько метров — он сумел преодолеть лишь несколько жалких метров за те бесконечные секунды, что рождался кошмар. Крики ужаса перерастали в сдавленные стоны и хрипы. Большинство мертво. Дэгис жив. Он жив, чёрт подери, он чувствовал, что ещё жив! Сердце отчаянно стучало о рёбра, мозг разрывался на части, лапы скользили по жиже на полу — смесь крови и кишок. По щекам текли слёзы.       Совсем немного. Дэгис, всего несколько минут назад отчаянно пытавшийся защитить Бо, теперь готов был проклясть всё на свете. И он проклинал — себя и их, каждого, кого мог вспомнить. Звериные инстинкты загнали разумные мысли в самый тёмный уголок подсознания. Выживание. «Выживание — дерьмо!» И он готов был окунуться. Лишь бы спастись! Лишь бы выбраться из этого кошмара! Если он выберется!.. Если я выберусь — клянусь, я…       Дэгис увидел сломанную дверь — всего на секунду, но ему было достаточно. Совсем немного, почти на расстоянии вытянутой руки. И между ними не было ничего! Совсем чуть-чуть — он покинет хижину навсегда, сбежит от этого кошмара. Пусть они умирают. Он выживет. Он сможет!       Пёс, не оборачиваясь на отчаянные мольбы своих «друзей», рванулся к двери. Ноги подкашивались, откуда-то текла кровь. Мир вокруг шатался, сжимался и расширялся, кружился, словно его затягивало в воронку. Несколько неуверенных шагов — руки касаются шершавого дерева. Спёртый воздух бьёт прямым потоком прямо в лицо, разгоняя вонь смерти. Ещё шаг — и ноги становятся на рыхлую, влажную землю. Дэгис попытался победно закричать, но из горла вырвался лишь едва различимый хрип. Пёс сделал ещё несколько неуверенных шагов…       Кровавая пелена застилала глаза. Все мысли о побеге, о выживании, даже смертельный ужас потонул в боли. Кровь резко хлынула вправо, покидая организм. Предплечье и шея вспыхнули. Липкое пламя быстро растеклось по всему телу, приставало к меху и одежде. Всего одно мгновенье, и защитный покров исчез. Запах жаренного мяса перебил вонь крови и внутренностей. Пламя жадно стало пожирать тело пса.       Дэгис закричал и побежал прочь. Всё тело пронзала боль, каждый шаг, каждое движение — или бездействие — рождало новые вспышки боли. Пёс чувствовал, как его тело становится всё меньше, пожираемое языками пламени. Мир перевернулся, словно пытался стряхнуть горящего пса с себя. Кусочек тлеющего пепла, стремительно рассыпающийся. Дэгис чувствовал, как обугливались его кости, как сворачивалось горелое мясо. Он трепыхался, бился в конвульсиях, пытался бежать, не понимая, что уже лежит на земле. Думал, что кричал — на деле же всё заглушал рёв огня. Пёс был мёртв. Он ещё не понимал этого, но огонь уже доедал остатки. Остекленевшие глаза лопнули и вытекли. Дэгис перестал биться.       Рука скелета опустилась — и обжигающий луч света тут же погас. Драконий череп захлопнул челюсти, разбрызгивая кровавые слёзы, текущие из его глазниц, и тут же рассыпался во прах.       В доме зияла огромная дыра. Лазер пробил стены, испепелил пол и взрыл землю. В образовавшийся котлован, смешиваясь, текла кровь десятков живых существ. Туда сыпались куски обгоревшего мяса, обугленные кости. Кто-то хватался руками за промокшую от внутренностей землю, отчаянно пытаясь не упасть вниз. Не было слышно ничего — лишь невнятное бормотание скелета.       Санс встряхнул черепом. По нему стекала кровь, в руке было зажато нечто горячее и влажное. Скелет медленно поднял руку к лицу и разжал пальцы. На ладони лежал окровавленный кадык. Санс не помнил, как вырвал его.       Дом был уничтожен. Внутри было месиво, лишь какое-то ничтожество сумело уцелеть. Санс медленно вошёл в полуразрушенный дом. Шайрен, тупая рыбина цеплялась за выступ. Почти половина её тела была отрублена и сейчас, наверно, плавала где-то в яме. Сгоревшая плоть — словно мясо, которое не успели снять со сковороды.       Скелет подошёл к монстру. Та уже не плакала — её слёзы высохли. Осталось только отчаяние. Она уже не трепыхалась, теряя сознание. Земля осыпалась, утягивая Шайрен за собой. Ещё живая. Санс чувствовал её запах.       Он поднял ногу и поставил её на голову рыбы. Та чуть встрепенулась, открывая залитые кровью глаза. Санс надавил, вжимая монстра в землю. Шайрен тихонько замычала. Даже не вскрикнула, когда её череп тихонько захрустел. Голова сжималась, пластины черепа отрывались. Глаза лопнули и стекли по сплющенным щекам, из глазниц хлынула кровь. Санс стоял ногой в луже крови, раздавленная голова липла к стопе. Он стряхнул её, развернулся и вышел из дома.       Снаружи валялись три тела. Обезглавленная шерстяная туша — он всё жался к дому. Сансу не пришлось даже напрягаться — слишком легко. Но в тот момент он не думал об этом. Он убивал. Не осознавал, что заносит руку и одним лёгким движением сносит голову. Рассудок — или его искажённая часть — вернулась лишь тогда, когда он с яростью сжимал медвежью голову. Его мех и кожа рвались от малейшего прикосновения. Ты должен убивать.       И он подчинился. Подчинился, бормоча что-то непонятное ему самому. Он убивал, потому что хотел, — в этом его убедили.       Я должен взять с собой лучшую тушу. Должен принести её домой — бросить к остальным. Много мёртвых тварей — много мяса. Я смогу пировать хоть целую вечность! Спать на костях, на них же есть! И я смогу наконец-то откормить…       Брата…       Его нет. Его больше нет — и он никогда не вернётся. Девчонка обрубила прошлое, сломала его, исказила до неузнаваемости. Мост в прошлое обрушился — Санс не знал почему, он просто чувствовал это. Его брат утонул на свалке истории, его утянуло в воронку безвременья.       Санс медленно взял за руку наполовину сгоревшего пса и потянул. Рука легко оторвалась. Скелет впился зубами в мясо, и окровавленные угольки посыпались вниз. Он ел, отрывая ломти, разгрызая кости. Мясо падало вниз, наполняя его пустой желудок. Санс сумел удержать рвотный позыв.       Заляпанный чьими-то кишками топор лежал прямо у входа в дом. Санс наклонился и влажными от крови руками поднял его. Рукоять удобно легла в руку. Санс улыбнулся.       Они ушли в забытье. Все они, все те, кого когда-то знало это чудовище… Кого когда-то знал я. Теперь я не позволю им этого. Недостойные куски мяса. И я не лучше. Но я смогу заслужить прощение.       ОНА думает, что подчинила меня. Но я найду девчонку и убью её. Буду убивать до тех пор, пока мир не перестанет существовать! Пока не увижу ЕЁ жалкой, разбитой, разрушенной! И тогда я посмеюсь. Тогда, умирая, я буду хохотать, как хохотала ОНА когда-то.       Санс вновь улыбнулся. От его челюстей потянулись трещинки. Поудобнее взяв топор, он поплёлся вперёд.       Десятки мёртвых! Искорёженные, скрюченные, разорванные, беззвучно вопящие в пустоту. С оторванными лапами, разбитыми головами, пробитыми брюхами. Утянутые чёрной дырой, что формируется в их собственных сердцах, они падали сюда. Зависшие в небытии, растворённые в самом воздухе этого проклятого места — в ЕЁ воздухе. В ЕЁ дыхании.       Твари бродят внизу, не понимая, чем — КЕМ — они дышат. Убитые — и вновь проведённые через лёгкие, втянутые в организм и вырванные из него.       Никому нет дела — даже им самим. Они больше не способны на чувства. Их уже не пожрали, а вдохнули. Для поддержания жизни требуется всё больше и больше.       А животное всё ещё считает, что его изъеденный червями мозг может родить идею, способную ЕЁ обмануть. ОНА прожила многие миллиарды лет, ОНА творит эту историю — все исходы известны до мельчайших деталей. Его судьба давно предрешена и записана где-то внутри его черепной коробки. Выжжена, пропитана его собственным серым веществом — такое не стирается даже после уничтожения кости, на которой текст написан. Ода его существованию — такому жалкому, ненужному, незаметному, что произведение кажется чем-то колоссальным. ОНА любит играть на контрастах.       А он всё бредёт и бредёт. Не спотыкается — кочки и корни сами собой исчезают перед ним. Трещина тянется по голове, крохотные куски черепа падают в дыру слева. Он убил их всех — словно богомол, схвативший жучка и пожравший его. Одно неизменно — все они насекомые. Все они будут раздавлены.       Но сейчас… сейчас представление становится скучноватым. Нужно его разогнать! ОНА приказывает так… Быстрее!       Быстрее… Быстрее… Быстрее! Быстрее!!! БЫСТРЕЕ!!!       Скелет бредёт так быстро, как только может, пытаясь угнаться за весело смеющейся Временем. Она прыгает, радуется, веселится, дразнит его — а он с хмурым, напряжённым выражением лица всё идёт и идёт, выбиваясь из сил. Она молода, она счастлива, она совсем ещё дитя. А он — старик, дряхлый и немощный. Но в то же время она жила во много-много раз дольше, она переживёт и его, и всех его друзей, и всех остальных, кто сможет хотя бы вспомнить о нём. Времени нипочём старость — а Скелет уже готов разлагаться.       Сколько бесконечностей должно пройти, чтобы она стала взрослее хоть на год? Чтобы наконец вышла из того возраста, когда самыми лучшими шутками считаются самые жестокие?       А он всё бежит и бежит следом, зарабатывая себе одышку. Лёгкие сжимаются до невозможно маленьких размеров, сердце готово выскочить из груди, ноги подгибаются, рукам всё сложнее и сложнее двигаться. Скелет уже не бежит и не идёт — он ползёт следом. А Время, весело хохоча, пританцовывает на расстоянии вытянутой руки, не позволяя ему коснуться даже своего белоснежного платья. Он застывает с протянутой рукой. А она, наклонившись, хлопая любопытными глазами, еле-еле касается его пальцев.       Крохотный кусочек отваливается и падает на землю. За ним — весь палец, затем ладонь, плечо… Грудь осыпается, шея становится всё тоньше, из-за разрушения ног тело оседает. Скелет падает и разбивается, словно карточный домик. Лишь его голова — пустой глиняный сосуд — катится к ногам хохотушки. Она поднимает его, осматривает со всех сторон. И, заливаясь чистым, невинным смехом, бежит дальше, размахивая своим трофеем.       Что нам остаётся? Хоть на секунду остановиться и подумать головой! Да, разумеется, хомячком быть хорошо — тебя и кормят, и поят, и не надо думать, куда же ты бежишь в этом бесконечном колесе. Мы опаздываем, опаздываем на новый круг, на новый оборот никчёмной жизни. Ей — нет-нет, совсем не всё равно! — приятно наше старание. Она, как малое дитя, получает удовольствие от догонялок, в которых нам не суждено выиграть.       Чем быстрее будешь бежать — тем быстрее выдохнешься. Упадёшь, обессиленный, бесчувственный. Полумёртвый. А она рассмеётся — твоих сил не хватило даже на то, чтобы хоть чуть-чуть сократить расстояние между вами.       Успокойтесь. Вечно опаздывает тот, кто вечно спешит. Гоняясь за химерами, он даже не думает остановиться и оглянуться — а где же он оказался? Не привёл ли его мираж в непроходимое болото, в котором ему теперь и суждено погибнуть? Он не видел других дорог, не видел других путей. «И умер набожно и глупо — перед попом». Такой судьбы вы желаете?       Такой?       Да?       Что ж, тогда я не вправе вас судить!       Я сказал вам: «Выделите время, чтобы просто посмотреть вверх, на звёзды! Смотрите, как прекрасно они сияют! Смотрите, как волшебно переливается их свет!» А вы уткнулись мордами в землю, выискивая там очередные поводы для суеты и спешки. Неужели лишь я пришёл в этот сад, чтобы посмотреть на красоту нашего мира?       Вы все — художники. Писатели. Музыканты. Скульпторы. Зодчие. Вы создаёте своё будущее! Вы и только вы! Так хоть раз нарисуйте на чистом холсте огромное, безграничное, глубокое, волшебное небо! Прорисуйте каждую звёздочку, каждую туманность, каждую планету, что видите!       Или… что ж, да, вам не нравится. Не всё клоуну смешить людей — он может их и разочаровать! Да-да, верно, всё верно.       Ладно, ладно. Вы ведь всё равно увидите небо. Да-да, действительно, у вас ещё полно времени, чтобы налюбоваться им! Только вот…       Любоваться им придётся через двухметровый слой земли — и крышку гроба.       Фриск плелась вперёд — озябшая, промокшая, почти полностью оглохшая. Ноги едва двигали слабое тельце, руками девочка неосознанно обнимала себя за плечи, голова упала на грудь. На запястьях и шее всё ещё чувствовалось раздражение — стебли натёрли кожу, когда оплетали её. По стопам стекала кровь от порезов и царапин, от ушибов всё тело ныло. Пульсирующая боль — как будто кто-то бил по каждой косточке в её организме.       А в голове звучали нарастающие голоса. Они шептали, шептали все вместе, шептали нечто непонятное и абсурдное. Их голоса срывались, менялись от высоких до низких, от женских до мужских. И все они говорили одновременно. Шёпот перерастал в нескончаемый и неразборчивый гул, превращался в шумы и помехи. Фриск чувствовала, что и её голос звучит так же.       Он всегда был таким. Никто никогда не понимал ни слова из того, что я говорю, — включая меня саму. Я не знаю… Не понимаю! Не могу понять!       Я содрогаю воздух бессмысленными возгласами, отчаянно пытаясь найти в них хоть какой-то смысл. Всё бесполезно — и мне суждено утопать в океане бессмысленных комбинаций звуков и знаков, захлёбываться собственными словами.       Я не хотела… Я не хотела никому причинять вреда! Я никого не хотела убивать… Мне просто не оставили выбора!       Я ищу оправдания.       Я иду, не разбирая дороги…       Я хочу домой!       Фриск рухнула на колени. Она накрыла грязное лицо руками — и слёзы, горючие и чистые слёзы, единственное, что ещё можно было назвать более-менее чистым в этом гнилом мире, побежали по её лицу. Они стекали ручьями, оставляя на лице чистые полоски, смывая грязь. Фриск размазывала их по лицу.       Девочка тихонько хныкала — боль и ужас смешались, превратились в комок слизи, комок отвратительной грязи, который, застряв в горле, медленно стекал в желудок. Живот сводило спазмом, хотелось оторвать себе язык и вышвырнуть его. Что-то холодное и склизкое поднималось по груди.       Фриск оторвала руки от лица. Её инстинктивно потянуло вперёд. Девочка кое-как поднялась, схватилась за что-то рукой — кажется, это было дерево, — и её стошнило. Вода вперемешку с желудочным соком текла по губам, обжигая их, и капала на землю. Слёзы застилали глаза, кровь текла из ушей и капала с подбородка. Фриск, почти ослепшая, почти оглохшая, корчилась где-то в глуши, в компании тварей похуже тех, что преследовали её. В компании самой себя. В компании собственных воспоминаний — реальных и вымышленных. В компании голосов, раздирающих её нутро на части.       Все те, кого она знала. Кем дорожила — врагом или другом. Она нежилась в их любви и тешилась их ненавистью. И каждый из них причинил ей боль. Каждый из них попытался её убить! У некоторых получилось…       Она застряла между двумя мирами. Ничего этого нет всё это нереально, и Подземелья не существует. Она лежит на дне двадцатиметровой ямы, едва живая, едва дышащая. Фриск в коме, её больное сознание проецирует ужасающую реальность на прекрасную сказку, увиденную когда-то. Застрявшая между реальным ужасом и вымышленным идеалом, Фриск чувствовала, что медленно, но верно вязнет в придуманном кошмаре.       Рвота закончилась. Живот всё ещё рвало на части. Фриск не ела давно, очень-очень давно.       Она стояла, согнувшись пополам, выдавливая из себя остатки рвоты. Хрипела, роняла слёзы и капли крови на сырую землю. Пыталась надавить на ухо, чтобы остановить кровь. Ничего не работало. Ничто не помогало. Ей уже никто не поможет — кроме неё самой.       Вокруг было тихо — в ушах звенело. Всхлипнув и утерев лицо грязными руками, Фриск поплелась дальше. Она оставляла следы, она шумела — делала всё, чтобы её нашли. Какая разница? Её настигнут — так или иначе. И всё начнётся сначала, с самого начала.       Она шла, не разбирая дороги, — просто чтобы двигаться, просто чтобы не оставаться на одном месте. Если она подвергнется стагнации, то сойдёт с ума. Нельзя отчаиваться. Нельзя подвергаться сомнениям — их слишком много, чтобы взвалить на себя ещё больше. Её трясло от того, что может произойти дальше. В чужом, озлобленном, кровожадном мире. Её преследовали чудовища — гнались? Или загоняли? Вели прямо в ловушку, в засаду. Уже готовят сеть.       В воздухе стало куда меньше гнили и влаги — но те ничтожные остатки стремительно нагревались. Фриск чувствовала, как по её лбу стекают капли липкого пота. Похоже, климат Сноудина даёт о себе знать. Жар, потом, наверно, начнётся бред. Галлюцинации — или нет? Фриск не разбиралась в болезнях. Испарина появлялась на лбу — и как будто внутри самих лёгких. Фриск передёрнула дрожащими плечами — на фоне поднимавшейся температуры её кожа становилась просто ледяной. Влажность и жар не давали дышать — девочка словно находилась тёплой грязной воде сточной канавы.       Лес закончился неожиданно — Фриск едва не оступилась, когда тёмные деревья вокруг сменились на…       На оранжевое. Вверх, до самого потолка, вздымались оранжевые стены. Впереди, насколько хватало взгляда, простиралась раскалённая красная пустыня. А откуда-то снизу поднимались потоки раскалённого воздуха. Один узенький мост вёл вперёд.       Фриск почувствовала, как её сердце пропустило удар.       Всё происходило здесь! Всё было именно здесь! Удары металла о металл, магии о камень — и о мою плоть. Грохот за спиной, оглушительный рёв…       Всё происходило здесь.       Фриск сглотнула. Медленными, осторожными шажками она приблизилась к обрыву и взглянула вниз.       Её голова закружилась, и девочка чуть не упала. На много десятков метров вниз шло тёмно-красное ущелье. Внизу, бурля и почти вскипая, текла лавовая река.       Фриск помнила, как, спотыкаясь о сломавшиеся доски и камушки, неслась по этому мосту, отчаянно пыталась сохранить равновесие, неслась к противоположному берегу. А в затылок ей дышало огромное разъярённое существо. Андайн уничтожала всё на своём пути, рычала и ревела, как озлобленный бык. А Фриск, не разбирая пути от слёз, бежала. Бежала, пытаясь добраться до спасительного берега. Не понимала, что ей это даст — на открытом пространстве Андайн будет куда легче её догнать и… — но она просто хваталась за любую возможность.       Сейчас я должна снова здесь пройти…       Мысли унеслись далеко-далеко, отрываясь от разума, делая его совершенно бесполезным. Фриск тяжело вздохнула, сглотнула. Поставила ногу на доску — горячее дерево под её весом прогнулось. Девочка отступила.       Последний переход закончился… убийством.       Сзади толпа монстров. Сзади… он. Сзади нет ничего, кроме бесконечной смерти…       Сгорание заживо — самая болезненная смерть.       Слёзы Фриск высыхали прямо у неё на лице. Глаза высыхали, от пара и гари становилось тяжело дышать. Впереди — горячий ад. Сзади — холодный. Выбор невелик.       Я смогу. Я должна. Если не сейчас — то никогда.       Фриск начала переход.