Алые лапы кошмара

      Ты задыхаешься. Отчаянно тянешь на себя проржавевшую, но всё равно слишком крепкую решётку. Зловонные нечистоты заполняют крошечную ямку, в которой тебе пришлось оказаться. Чьи-то руки — те самые руки, что ты когда-то звал родными, — не сомневаясь ни секунды, толкнули тебя вниз. Решётка закрылась, ты оказался заперт. А теперь крохотная камера быстро наполняется водой. Мусор, слизь обволакивают тебя, липнут к телу, плотной плёнкой затыкают поры на коже. Ты весь — большая пульсирующая вена, отчаянно пытающаяся подать кровь дальше по организму.       Отбросы Золотого города. О ком я говорю? О тебе — или о том, в чём ты тонешь? Ха! Кто знает? У тебя не остаётся времени думать об этом.       Да, верно, ты просто бьёшься в конвульсиях. Разбиваешь свои кулаки о замшелые стены, бьёшь ногами в пол, тщетно пытаешься закрыть трубу, подающую воду. Отчаянно ревёшь из-под решётки, глядя в безмолвный потолок. Ты рыдаешь. Ты молишь о пощаде. Ты готов отдать всё, о чём ни попросят. Убить любого, уничтожить что угодно — лишь бы сохранить свою жизнь! Господи, вода всё прибывает, у тебя осталось несколько секунд! Теперь над зловонными нечистотами лишь твоё лицо, лишь глаза — и рот, отчаянно хватающий воздух.       Ты забавный. Так смешно дрыгаешься, так тщетно борешься за жизнь. Какое наивное удивление сменяется восторгом, когда вода вдруг перестаёт течь. Весь ты погружён в зловония, ты едва держишься на плаву — лишь только твои глаза бешено мечутся, ища способы спасения. И, так или иначе, останавливаются на моём лице.       Я усмехаюсь. Ты продержался дольше других, друг мой, — достаточно, чтобы называться другом. Последнему, кто оказался здесь, почти хватило терпения. Он почти изменился, почти решился…       На что? Ш-ш-ш… Я слышу твою невнятную речь, слышу, как булькает вода в твоём горле. Не трать силы понапрасну — они тебе понадобятся. Вслушайся. Игнорируй стук собственного сердца — зачем тебе знать, что он затихает? Слушай мой голос — мой больной, жёсткий голос, режущий твой мозг лезвием. Возможно, ты поймёшь. Никто не понимал, а ты поймёшь — настоящее чудо! Всегда должен быть первый. Тот, кто разорвёт шаблоны, уничтожит устаревшие догмы — или хотя бы докажет, что они устарели.       Ты не понимаешь — занят не тем, совсем не тем. Но если ты выберешься, если у тебя получится, то всё время мира будет в твоём распоряжении! Сможешь думать хоть до тех пор, пока не обрастёшь плесенью, не покроешься сантиметровым слоем пыли… Долгое время на самоанализ — на осмысление собственного существования.       Я забегаю вперёд. Нет никаких предпосылок, что ты продержишься дольше других…       Давай… давай так, дружище — я предлагаю скоротать наше время. Да, точно! Я расскажу тебе лучшую из моих историй! Приготовься — мы здесь надолго.       Я… я не помню начала, уж извини. Столько времени прошло, столько раз я менял всю историю целиком! Запутался в этом окончательно, как в настоящей паутине. Кто из нас паук?       С твоего позволения, начну оттуда, где остановился в прошлый раз! Итак, о чём это я? Ах, да!       «Фриск мечтала не просыпаться…»       Фриск мечтала не просыпаться. Никогда.       Вечно сидеть у этой стены, подставлять лицо неприятным, горячим волнам жара, исходящим от зависшей в воздухе звезды. Проклятый свет, сгоревшее солнце — её собственный разрушенный мир. Каждая вспышка заставляет страшный вирус захватывать всё больше клеточек тела. Болезнь под названием Жизнь мутирует, изменяется, превращая носителя в ходячий труп, в чудовище, потерявшее всякую человечность. Бездумный носитель, восхваляющий собственную болезнь, считающий её божественным проявлением, а себя — пастырем, что распространит благодетель дальше. Она просыпается. Она готова нести свой свет. Она мертва.       Глаза распахнулись сами собой — перед лицом была лишь чернота. Колыхающаяся, неоднородная, как будто тлеющая по краям. Жёлтый свет звезды тонул в этой темноте, вытягивался из звезды и растворялся в её плотном содержимом. Алчное, голодное чудовище поглощало, впитывало всё, до чего могло дотянуться. Разрасталось, охватывая своим страшным порядком хаос, нетронутый сотни и тысячи лет. Звезда угасала — Фриск чувствовала, что станет следующей. Её тело медленно рассыпалось, превращаясь в сгусток плазмы. Тонкие жгутики чистейшей тьмы тянулись к тому, что осталось от её существа.       Они пронзили энергию Фриск — девочке нечем было кричать. Её собственный свет начал затухать, глаза видели всё меньше. Вспышка — её часть растворилась. Кусок памяти о прошлой жизни и прошлом мире. Последние подтверждения тому, что может быть по-другому, что может быть что-то, кроме этой грязи, смерти и ужаса. Вечный кошмар. Она заснула и погибла в собственном сне, чтобы никогда не проснуться. Преследуемая собственными монстрами, что вытащили свои туши из-под её кровати, образовались в тёмных углах, приняли форму зловещих деревьев за окном. Она снова забиралась под одеяло.       Только в этот раз всё реально. Настолько невозможно, что сюрреализм прорывает грань между явью и дрёмой, стирает границы — и на неё обрушиваются клыки и зубастые пасти. Рвут плоть, превращают кости в песок, сжигают нутро. А ей остаётся только трястись и надеяться, что всё вернётся на круги своя, когда если я проснусь. Что это была лишь малая часть кошмара. И что смерть будет быстрой и безболезненной.       Каждое чудовище приготовило свой способ расправы.       Они копошатся. Они выжидают. Прячутся в тёмных углах, за невидимыми стенами, прямо подо мной! Они рвут цепи в отчаянной попытке добраться до меня. Они вкусят крови — и их ярость будет неостановима.       Ты породила их. Ты создала агонию, названную жизнью. Ты ответственна. И лишь ты будешь расплачиваться.       Увядшие цветы моего же сада. Мои потерянные игрушки. Каждый оставленный мной друг. Каждая загубленная мной душа. Все они, не получив своего Рая и не заслужив Ада, зависли где-то в середине, прямо внутри коры Земли. И сейчас я на их территории. Подпитываемые жаждой мести, на которых только и держатся пустые сосуды, когда-то являвшиеся пристанищами для их душ, они рвутся ко мне — виновнице страшного спектакля. Лишь одна месть двигала их существом — месть всем, кто хоть отдалённо был похож на Демона, уничтожившего их мир.       Я могу спрятаться. В этой тьме меня никто и никогда не найдёт. Словно крошечная мышка, я забьюсь в уголок и буду дрожать от страха всю оставшуюся не-жизнь. Лишь бы не возвращаться туда!       Этот мир пуст. Но он не ужасен. Он никакой, в нём нет места тем понятиям, что использую я, мой разум даже не может помыслить о подобном. Другая грань реальности, недоступная восприятию. Слишком высокочастотные звуки, слишком быстрая смена изображений, слишком невнятные оттенки, слишком мало кислорода. Слишком для моего сознания — но кому оно нужно. Разорванный мозг, безумный ум.       Последствия моих же решений, моё собственное детище — весь этот кошмар. Моя собственная смерть — лишь моё решение. Никто и ничто не мешало мне остаться там, погребённой под горой обломков. Медленно растворяющаяся в луже кислоты, вытекающей из трупа надо мной. Медленно, мучительно, но я обрела бы покой. Когда-то — всего несколько секунд назад!  — всё зависело от меня!       Ха… Несколько секунд назад — или всё случится лишь через несколько часов? Вновь зацикленный круг, адская круговерть, — я разорвала колесо, в котором бежала, или лишь сделала шаг назад? После моего эксперимента что-то, заметая следы, устранило и меня саму.       Какой эксперимент? Всё это — результат моих собственных действий. Я никак не помогу себе, попытавшись спихнуть вину на «что-то». На волю случая. А если и так — сейчас этот самый случай меня контролирует. Не стоит злить его. Всегда может быть хуже. Он найдёт способ.       Пришло время. Опять.       Что-то потянуло её вперёд, прямо к эпицентру разрастающегося Ничего. Её энергия рассредотачивалась по двухмерному пространству, лучом тянулась к вселенскому разрыву. Такой однажды поглотит нашу вселенную — сейчас он поглощал лишь вселенную Фриск. Раздавленная, уничтоженная, разорванная девочка вновь протекала из Пустоты в реальный мир. Кровоточащая рана, а она — сукровица, сочащаяся из поломанного тела. Душа покидает остывшее тело, чтобы разорвать пространство-время и вернуться в него же.       Девочка смотрела, как из сгустка энергии медленно формируется её тело. Оголённые нервные окончания горели огнём. Фриск наблюдала, как тело, когда-то принадлежавшее ей, бьётся в конвульсиях.       Когда-то принадлежавшее ей… Фриск чувствовала себя вором. Она мертва — была мертва уже как минимум три раза. И всякий раз находилась другая Она — другая часть её, выброшенная в совершенно другое место. Девочка чувствовала, что каждый раз, когда она вновь захватывает тело, частичка её умирает. Умирали те, кого она силой своей души выталкивала из их пристанища. И теперь они мстят, отчаянно рвут за несправедливость. Приветствуют новую гостью — новую Фриск, вырванную из своего мира. Они должны были понести наказание, они должны были прочувствовать и выйти, обделённые любовью и надеждой, полные стыда и отчаянья.       Шанс на исправление потерян — как и шанс на дальнейшую жизнь. Неприкаянные призраки, что бродят у берега реки, умоляя лодочника всё же переправить их. А когда он отказывает в очередной раз, они кидаются в его лодку, борются за место. Крохотное судёнышко переворачивается, ледяные волны хоронят под собой и души, и Харона.       «Хоронят Харона… Ха, это неплохо!»       Мост трещал под его весом, но чудовище шло как будто по воздуху. Оно не обращало внимания ни на прогибающиеся доски под ногами, ни на обрыв. Оно просто шло, потому что чуяло.       Чуяло этот чудесный аромат, этот сладостный запах крови и смерти. Белая девчонка оказалась совсем не такой, какой он её себе представлял. Скелет представлял чудесный, нежнейший, такой обманчиво-невинный аромат. Она пахла, как богиня! Она пахла, как жертва. Низвергнутый кумир, забытый своими почитателями, теперь медленно плыл по мутнеющей реке, прямо в лапы сумасшедшего отшельника. Санс найдёт её, обессиленную, забытую, растерявшую всё могущество и власть. Он замарает её своими нечестивыми прикосновениями, обстругает её, создаст из неё новый идол — и сожжёт его! Во славу себе, во славу тому, что избавило его от твари!       Нет, совсем не так… Добыча не была той прекрасной Белой Восьмушкой, что так долго и настойчиво приходила ему в мечтах и снах. Возможно, когда-то и где-то, но не здесь. Возможно, когда-то он бы действительно «возлежал на берегу памяти об этих руках». Возможно, в какой-либо другой реальности у него и был шанс. Но и там он крал, и там он был чудовищем, что хватало пищу и убегало в глушь, медленно пережёвывая кусок белого мяса. И лишь жертвой из чужого мира можно было вернуть меня на… подобие пути. На узкую тропинку в болотах, что кое-как выдерживает мой собственный вес.       И сейчас меня спасёт лишь жертва, отнятая у мира сверху! И сейчас у меня будет шанс нарушить своё обещание, нарушить слово, данное мной в прошлой жизни. Оно сковывало мои движения слишком долго, слишком долго я вяз в символах одной короткой фразы. И сейчас, солгав, предав, уничтожив, я могу наконец-то стать свободным!       Треск доски — что-то летит вниз. Треск каждой её косточки будет намного слаще! Её мясо будет рваться долго, мучительно. Сколько минут оно не будет поддаваться моим цепким пальцам? Я смогу унять нетерпение и наслаждаться тягостным ожиданием, сгорать от жажды, умирать от желания закончить всё здесь и сейчас! Нужно бороться с внутренними демонами — один паразит уже поглотил меня целиком, и он не потерпит конкуренции! Единственная пиявка, впившаяся в мозг и медленно сосущая кровь. Единственный червь, изгрызший сердце. Единственный…       Эй! Ты вообще слушаешь?       Нет, разумеется, нет. Ты предпочитаешь бороться за свою жалкую жизнь, приближая собственную кончину. Ты барахтаешься в воде, силишься вырвать решётку, рыдаешь и зовёшь на помощь. Молишь меня о спасении, рыдаешь, обещаешь горы золота. Я не спрошу, где ты их достанешь. Всё над нами, всё там — сверху. Вот только добраться до собственных богатств у тебя, похоже, шанса не будет.       Ты отчаялся. А единственный возможный вариант спасения, похоже, представляется настолько неправильным и безумным, что ты отвергаешь его сразу. А зря, друг мой, очень-очень зря.       Посмотри на меня! Посмотри сквозь проржавевшую решётку в мои налитые кровью глаза. Что ты видишь? Что ты слышишь? Неужели лишь чудовище, неужели лишь брошенного всеми и каждым безумца? Я вздумал, что могу решать чужие судьбы, а ты наверняка мечтаешь, чтобы и меня кто-то запихнул в подобную яму. Верно? Ха!       Ты смотришь на меня — а я смотрю сквозь тебя. Я вижу, как по твоим венам вместе с кровью течёт энергия. Вижу два расплывчатых пятна — в груди и в голове. Разум и сердце — к чему ты прислушаешься сейчас?       Знаешь… На самом деле, всё это неправильно. Сердце — лишь насос, перегоняющий кровь, истинные чувства и эмоции испытывает мозг. Итак, с чего же мне начать? Без чего ты протянешь дольше, как думаешь?       Начнём с кислорода!       «Ни денег, ни власти, ни славы, ни счастья — воздуху прежде всего!»       Ты меня слышишь — какая-то часть твоего сознания всё ещё мыслит критично. Я говорю абсолютный бред, и ты это понимаешь. Слова бессвязны, предложения либо совсем лишены смысла, либо противоречат друг другу. Как же тяжело уловить хоть каплю важной информации! Ты плохо знаешь меня. Ты не видишь правды в той массе лжи, что я вываливаю на тебя. Следи за языком, чувствуй вибрацию воздуха.       С каких пор я путаюсь в собственных словах?       Решётка отодвигается, освобождая тебя от смертельных оков. Но ледяная вода уже сделала своё дело: тебе хватает сил лишь чтобы всплыть и начать жадно хватать ртом воздух. Разум расслабляется, у него больше нет сил выносить этот кошмар. Полузакрытые глаза едва различают свет и тень, формы кирпичей в потолке расплываются, где-то далеко капает вода.       Окоченевший, побитый, словно котёнок. Нежеланный котёнок. Выброшенный на улицу комочек шерсти, жалобно мяукающий на прохожих, ожидая то ли равнодушия, то ли ярости. Жалкое зрелище. Что делают с котятами? Их топят.       Заледеневшая кожа не чувствует, что на неё легли холодные пальцы. Лишь когда я чуть надавливаю, опуская тебя, веки твоих глаз начинают трепетаться. Ты распахиваешь глаза.       Слишком поздно. Голова уходит под воду, до ушей долетает чуть приглушённый стон и крик, дрожащие пальцы хватают меня за запястье. Слишком мало сил, ты всё потратил на ненужные мытарства и бесполезные крики.       На поверхность всплывает дюжина пузырьков. Ты кричишь под водой, инстинкт самосохранения отмирает за ненадобностью. Ты набираешь полные лёгкие воды, пытаясь найти хоть немного кислорода. Тело содрогается в конвульсиях, руки вздрагивают, хватка ослабевает. Похоже, не так уж ты и хотел сохранить себя.       Несколько отчаянных вдохов — и лёгкие разрывает на части. Ты бьёшься в агонии в последний раз в своей жизни. Тело, больше не удерживаемое под водой, всплывает. В закатившихся, остекленевших глазах читается ужас, на лице застыла гримаса отчаяния. Хладный труп — лучшее описание твоего состояния, дружище.       Нам ещё многое предстоит сделать — ты послужишь мне славную службу! Мне придётся сделать очень многое с тобой.       Напрягаясь, я хватаю тело за руки и вытаскиваю. Вода течёт ручьями, побелевшие руки не смеют дрогнуть. Клоун переворачивает тело на спину и складывает руки очередной жертвы на груди.       Скольких ещё мне придётся раскрыть?       Фриск медленно поднялась на ноги. Не раскрывая глаз, нащупала стену и пошла вдоль неё. Сверху, роняя искры на пол, трещала лампа, ноги отчаянно стонали от каждого шага. Страшный зуд как будто растекался по самим костям, превращаясь в пульсирующую боль. Нервные окончания вылезли из-под защищавшей их кожи, оголились, стремились принять на себя как можно больше боли. Фриск всхлипывала от каждого движения, от каждого издаваемого звука.       До сломанного элеватора она шла, кажется, несколько дней. Ещё дольше спускалась, оскальзываясь на запылённых ступенях, отталкивалась от стен. Когда девочка добрела до первого этажа, она всё же раскрыла глаза. Образы пропали, белёсых чудовищ словно никогда и не существовало. Безумно хотелось спать. Это просто кошмар! Сон внутри сна, очередная жестокая игра моего измученного, воспалённого сознания. Словно гниющая, вспухшая рана. Весь мозг изрезан, серое вещество сходит слоями, голова покрывается струпьями. Я схожу с ума.       Они здесь. Они в её подсознании, живут там уже очень давно — может, с самого рождения? С их рождения — или с того самого момента, когда сама Фриск что-то сумела разглядеть? Первый монстр под кроватью теперь просто приобрёл другой вид.       Нужно уходить. Лаборатория залезает прямо в сознание. Что-то, что-то во много раз больше Лаборатории заставляет щупальца металлического здания тянуться к голове девочки. Оно везде, повсюду, в самой Фриск. Оно не хочет, чтобы девочка оставалась на месте.       Дверь на выход всё ещё была открыта. За спиной — Ватерфолл. Впереди… Впереди должен был быть Меттатон.       Он мёртв. Я его убила. Разорвала его на части, сожрала его душу!..       Там, за ним… Что там? Фриск помнила нагромождение уровней и лифтов, огромные трубы, лазеры и…       Там жило что-то. Что-то огромное. Фриск сглотнула. Она ещё никогда не желала смерти никому кроме себя, но сейчас в ней осталась лишь надежда, что тварь умерла от голода. Она билась в страшной агонии, пуская пену изо рта. И когда Фриск будет проходить мимо, то увидит лишь иссушенный труп. Она спокойно дойдёт до развалин отеля, поднимется на лифте, пройдёт до дворца… Убьёт кого-нибудь… Выйдет! Она выберется отсюда! У неё есть шансы… Призрачные, почти невозможные — но шансы…       Я умру — но не здесь. Пускай я выберусь и упаду тут же. Пускай я скачусь по склону проклятой горы и сломаю себе шею! Пускай… Я не хочу… не хочу… Не хочу!..       Фриск вывалилась из Лаборатории — её обдало горячим воздухом Хотлэнда. На лбу появилась испарина, глаза заслезились. В горле не было и капли воды уже долгое, долгое время. Ноги превращались в кровавые обрубки. Они едва перемещались.       Лучше стереть себе ноги до кости, чем…       Из глаз брызнули горячие, солёные слёзы. Фриск, обнимая себя за израненные плечи, побрела вперёд. Конец так близко! Так близко — и так далеко…       Кости горят. Куртка тлеет. Лава течёт где-то подо мной, бурлит, пузырится, взрывается гейзерами, заставляя обрушиться новый валун. Скоро здесь не останется ничего, кроме жадного огненного моря…       Хотлэнд — он всегда был островом. Лава обхватила его со всех сторон и медленно подмывала, переваривала, словно змея — целиком проглоченную жертву. Остров в чреве лавового океана медленно погибал, проседал под весом огромных зданий. В какой момент все живущие здесь кролики вдруг поняли бы, что волк уже разрывает их норы, впивается в горло? Сколько пришлось бы ждать ответа от императрицы? Лава поглотит всё. И она поглотит меня — но не раньше, чем я закончу.       Алая магия вырывалась, желая взорвать каждую косточку. За Сансом тянулся кровавый след, шельф убийств, орды трупов. Он вёл их на поводке за собой, тянул за собой на дно собственного безумия. Сотни шавок, сотни гончих — чтобы загнать одну-единственную лань. Перемазанную кровью, раненую лань. Её тело ощетинилось костями, её глаза сверкают от ужаса. Она вспоминает, как когда-то сбежала — как бросила всех, кто доверял ей. Расплата никогда не забывает своих жертв.       И сейчас он, её безумный палач, точит свой топор. Маски уже давно нет, мешок с головами потерян, свалка трупов осталась далеко позади. Король, отдавший приказ, давно казнён сам, ни один страж не хочет удерживать преступника — а он выполняет предназначение. Делает то, чем занимался всю свою жалкую жизнь. Он убивает, рубит головы, кидает тела в канаву, оставляя крысам и трупным мухам. Венец его стараний, его последняя жертва, после которой он наконец-то уйдёт! Награда за все лишения, что он претерпел.       Пускай девчонка уйдёт. Она не оставит её и там, наверху, а наказанием ей станет вечная жизнь! Да, смерть уйдёт настолько далеко, что пропадёт хоть намёк на её существование! Запертая в дряхлеющем, умирающем, разлагающемся теле, душа сама соорудит себе склеп из гниющего мяса и костей. И пусть скелет и не поучаствует в её суде — плевать! Плевать, чёрт подери! Есть те, кто придумают куда более страшное наказание, чем-то, что создаст его иссохший мозг.       Нет, эта тварь — просто муха. Он проберётся дальше, к самому корню этого мира, к тому месту, где из созидающего хаоса впервые родился разрушительный порядок. Самый центр планеты, ядро крохотного шарика, что умудряется удерживать на себе всю жизнь во вселенной.       Санс найдёт его — и уничтожит! Если смерть нескольких миллиардов живых существ — это цена за смерть одного куска камня, то он готов эту цену заплатить! Невиновных не существует — есть лишь разные степени вины. И чудовище не будет ждать Апокалипсиса, Конца света или подобной фанатичной лжи. Он сам судья. Молоток сжимает тот, кому хватает смелости бить, — а у него есть топор! Прекрасная защита от любого, кто покусится на его место.       Я подрублю Древо Жизни под самый корень — и буду наблюдать, как оно медленно умирает. Ты заберёшь меня с собой, но там мы оба будем равны!!! Я ТЕБЯ УНИЧТОЖУ!       Чудовище брело, не замечая, как далёкие тёмные своды красной пещеры сменяются белыми стенами. Двери были открыты — прямо как в последний раз. Это он их не закрыл — он, он! Санс помнил. Он в панике, поджав хвост, убегал отсюда. Сейчас пришло время расплаты. Их мозги наверняка превратились в жижу. Так пусть же первой из вновь родившихся эмоций станет страх!       Долго ждать не пришлось. Первая тварь, переползая с потолка на стену, повернула свою морду к Сансу, моргнула покрытыми слизью глазами без зрачков и завизжала. Трясущееся существо стало подползать к добыче, застывшей на месте. Они чувствовали запах чего-то съедобного! Они хотели есть, хотели рвать и причинять боль. Амальгамет приник к полу и с пронзительным визгом прыгнул вперёд.       Санс среагировал мгновенно — его топор, разрезая воздух, врезался в тонкую грудь чудовища. То рухнуло, заливая пол белой жидкостью. Со всех сторон послышался ропот — целый рой тварей заволновался. Никто не спешил на выручку товарищу, но Санс чувствовал взгляд их слепых глаз. Они жаждут представления?! Они его получат!       Раненое чудовище неуклюже пыталось подняться на длинные лапы. Санс схватил рукой крохотную голову и ударил по полу. Из бесформенной пасти брызнула белая кровь. Одной рукой скелет надавил на обтянутое кожей предплечье, пальцы второй вонзил в голову, прорывая обмякшие кости. Тварь завизжала, ей вторили невнятные перешёптывания собратьев. Рой двигался вокруг жертвы, не решаясь действовать.       Несколько секунд — шёпот и звяканье когтей по полу прерывается влажным хрустом. Тварь кряхтит, бьёт лапами во все стороны, отчаянно пытаясь дотянуться до скелета. Невидящие глаза безумно вращаются в черепе, пасть раскрывается, выпуская струйку слюны…       Треск. Тело рухнуло на пол, не смея дрогнуть. Из прорванной шеи заструился фонтан крови.       Санс поднял в воздух оторванную голову.       Металл загремел вокруг него. Твари испуганно лепетали и уползали прочь. Они никогда прежде не встречали более бездушное и безрассудное существо. Одни монстры сменяли других — Санс с упоением и безумным наслаждением чувствовал, как амальгаметы перестают осознавать себя хищниками. И он, если захочет, уничтожит всех тварей в этом жалком мире! Будет выслеживать их по одному, убивать и оставлять там же. Чтобы весь мир пропитался кровью!       Но у него есть цель. Они все умрут, когда умрёт их владетель. Без звёздной тверди над головой, без земли под ногами, без чего бы то ни было, что поддержит твою жизнь… Наступило то, о чём твердили все древние безумцы! Самое страшное из чудовищ навсегда уничтожит мир.       Ты был тяжеловат…       Скальпель давно затупился, проржавел от литров крови и тонн мяса, через которые прошёл. Раны получаются неровными, быстро начинают гноиться. Рыжая ржавчина сливается с кровью, металл рвёт мясо. От прежнего перфекционизма пришлось отойти — новые инструменты достать так и не удалось. Но моим безмолвным зрителям нравится — они находят что-то прелестное в твоём отвратительном теле, ещё более отвратительно вскрытом. Что ж, это вкусовщина. Не мне решать.       Прости, что я так бесцеремонно врываюсь, но твоё сердце ещё бьётся, и у меня нет времени на приличия. Я разрубаю крышу твоего храма. Религия отходит на второй план, прогресс неумолимо давит, превращая золотые купола в груду мусора. Храм твоего тела станет моей мастерской! Я заменю иконы чертежами, рисунками, картами и черновиками, усею пол сломанными карандашами и металлическими обломками, снесу крышу, чтобы она не мешала моим исследованиям. Попирать ногами твою святыню, уничтожать самое дорогое для тебя, разрушать смысл твоей жизни на твоих остекленевших глазах — признаю, это приносит мне некоторое удовлетворение! Но тебе же не всё равно, верно?       Я режу — кожа и мясо плохо поддаются, через жир лезвие проходит резвее. Медленно отгибаю ненужные куски. Ты передо мной, раскрыт, словно карта. Лёгкие, в которых всё ещё булькает вода, залиты кровью, желудок скукожился, вены и артерии посинели. Но сердце всё ещё бьётся! Я вижу слабое свечение, я вижу его отчаянное колыхание, вижу как крохотный орган пытается уберечь тебя от забытья. Половина работы сделана.       Я осторожно вырезаю сердце, кладу его на землю рядом. Растекающаяся лужа крови не подпустит ничего и никого лишнего. Я спокойно перехожу к голове.       Кожа сходит легко, а вот с пластинами черепа придётся попотеть. Нельзя повредить содержимое. Я беру циркулярную пилу, включаю её — по коридорам лабиринта, перебивая стук капель о пол, разносится её мерное гудение. Вращающееся лезвие касается кости, и во все стороны летит белая пыль. Несколько секунд напряжённой дрожи в руках, и сопротивление больше не чувствуется. Огромный кусок черепа отваливается. Похоже, теперь у меня есть новая чаша!       Я достаю мозг. Он слабо мерцает, по поверхности бегут электрические заряды, полушария активно пульсируют, рождая всё новые, наиболее отчаянные планы побега. Сколько времени уйдёт, прежде чем ты поймёшь, что уже мёртв.       Самому до этого додуматься будет сложновато — все органы чувств теперь отключены. Остаётся лишь ждать моего изречения.       Я поднимаю мозг в одной руке, сердце — во второй. Две противоположности, сближаясь, начинают вибрировать. Они тянутся друг к другу, рвутся из моих рук. Что они ищут — спасения? Успокоения?       Я знаю, что ищу я.       Резко свожу руки, бью сердцем по мозгу, мозгом — по сердцу. Мозговое вещество и кровь, энергия и электричество брызжут во все стороны, заливая крохотный закуток лабиринта. Свечение охватывает мои руки, струйками дыма летит под потолок, сквозь потолок — к основанию Золотого города. Новая жертва во благо тех, кто когда-то звал его своим братом. Ты послужил лучшей цели — хотел ты того или нет.       Отныне ты — ложь.       Фриск брела вперёд, не замечая поворотов, спусков, подъёмов. Где-то внизу бурлила лава — едва ли громче желудка девочки. Или это было чрево существа, что шло всего в трёх шагах за ней, дыша в спину? Какая разница? К чему бояться, если она всё равно не сбежит? Только не на этих ногах.       Шлёпанье босых стоп по выжженной земле — красный песок сливается с кровью. «Колосс на глиняных ногах» — и они готовы треснуть, сломаться.       Колосс? Какой Колосс? Разве я могу хоть в мыслях называть себя так?       От одного булыжника к другому. Опереться руками, утереть лоб от капель горячего пота, вдохнуть, вызвав новый спазм в груди, — и идти дальше. Мечтать лишь о постели и стакане воды. Мечтать лишь о том, чтобы чьи-нибудь руки, пусть даже… его, обхватили и защитили от всего, что происходит. Отстранили, оторвали от всего мира. Я готова выполнить всё, что угодно. Пусть он снова возьмёт меня, пусть касается моей кожи! Он был нежен… Он был ласков… Он защищал… Он не хотел убивать! Он защитит… А я… я…       Спуски и подъёмы, бесконечные лестницы, одинаковые повороты. От жара затуманивается взгляд, дышать нечем. В воздухе не осталось кислорода. Мышцы ныли, кости ломило. Ноги превратились в окровавленные обрубки. Сколько она ещё протянет — сколько выдержат её кости?       Если ноги откажут — буду ползти! Ползти до тех пор, пока не сотру ладони в ничто, пока от меня не останется окровавленного трупа! Я выйду, выйду отсюда! Они останутся — я выйду. Они все погибнут — я буду жить! Они все просто…       Резкий удар в грудь выбил из лёгких воздух. Фриск почувствовала запах палёной плоти — платье на груди и животе истлело в один момент, оставив на Фриск едва держащиеся лохмотья. На груди появился ожог, который в ту же секунду исчез. Девочка рухнула на колени, из её горла вырвался хрип. Лёгкие скрутили и развернули вновь, кишки обернулись вокруг позвоночника. Кровь хлынула в мозг — глаза покраснели, по губе из носа стекла алая струйка. Фриск упёрлась руками в землю. Из её рта капнула грязная кровь.       Приступ длился не больше нескольких секунд — страшное жжение в груди прошло так же неожиданно, как и ударило. Фриск тяжело вздохнула, наполняя лёгкие влажным воздухом затхлой пещеры. Её руки, почуявшие долгожданную прохладу, расслабились. Кровь, вытекая из ног, растворялась в холодной воде.       Какая-то часть разума Фриск вопила от ужаса — девочка заглушила её. Она хотела отдохнуть. Она не встала бы — ни за что в жизни. Просто опустить голову, и…       Я… я не могу двигаться…       Фриск дёрнулась раз, другой — что-то плотное обвило руки, не давая сдвинуть их ни на миллиметр. Ноги отказывались хотя бы сгибаться. Что-то склизкое, холодное, липкое держало её за растрёпанные волосы и лоб. Фриск распахнула глаза.       Она сидела в середине небольшой пещерки. Пол был залит отвратительной жидкостью. А она не могла двигаться, оплетённая толстыми белыми нитями. Фриск обернулась — темноту пещеры разрезали ровные белые шрамы, завитые в красивый, до ужаса совершенный узор.       Что это?.. ЧТО ЭТО?!       Бедный зверёк, чьи нежные ножки окрашены в красный, а мышцы пронзают зубцы огромного капкана. Крохотная мышка, прельстившаяся кусочком сыра и защемившая своё содрогающееся тельце в мышеловке. Муха в ожидании паука…       Это паутина.       Четыре пары глаз сверкнули в темноте. Радужки и белков не было — лишь огромные зрачки. Едва уловимые блики света отражаются от бездонных глаз. Равнодушный взгляд в секунду сменяется напряжением, затем — возбуждением. Слюна сочится, стекает по жвалам, капает на мохнатые чёрные лапы. Шелест паутины — чёрное тельце размером с человеческую ладонь поползло по чуть светившейся ниточке. Был какой-то звук, что-то шевельнулось — и существо это уловило.       Чуть позади раскрылись ещё четыре пары глаз. Затем ещё и ещё, существа словно зарождались в самой темноте. Они копошились, шипя и шурша в паутине, взбираясь друг на друга, отталкиваясь длинными лапками и перепрыгивая с нити на нить. Вся пещера пришла в движение, пол заколыхался, стены изогнулись — формировалась огромная чёрная волна. Комната наполнилась писком и приглушённым шипением. Что-то — боже мой, столько времени прошло! — попало в сеть! Что-то схвачено! Добыча!       Сверху раздался грохот и хлопок, на полу посыпались крохотные камешки. Орда замерла в один момент. Все сотни тысяч глаз обратились вверх, к огромному нависающими над полом валуну, из-под которого высовывались длинные лапы. Одна, вторая, третья — они хватались за пол, приводя всё Подземелье в движение. Когти на неестественно длинных пальцах впивались в потолок, скрежетали по нему, высекая снопы искр. Четвёртая, пятая, шестая лапы — покрытые шерстью, тёмно-фиолетовые, с налипшими обрывками паутины. Седьмая, восьмая — на них не было ладоней с когтями, зато почти у самого конца прямо из-под кожи прорастал длинный шип. Все восемь лап упёрлись в потолок, напряглись, сгибаясь. Валун медленно отсоединился от каменного потолка, качнулся, перевернулся…       Прямо из его центра тянулось огромное жирное тело. Восемь рук выходили из всех сторон, цеплялись за потолок, удерживая в воздухе огромную тушу. Из темноты показалась огромная голова. Она повернулась вперёд, моргнула восемью глазами. Лапы разжались.       Громадина упала на пол, разрывая нити паутины, давя пауков. Те с отчаянным писком превращались в размазанные тушки, изливали на пол бесцветную кровь. Чудовище, не обращая внимания на своих собратьев, поползла вперёд, медленно перебирая лапами. Орда расступалась перед королевой, твари отчаянно пытались не попасть под гигантские лапы и когти.       Тёмная пещера сменилась менее мрачной — огромное чудовище, преследуемое волной пауков, ползло вперёд. Её глаза, закрытые уже несколько лет, вдруг с омерзительным хлюпаньем распахнулись. Огромная пасть распахнулась. Чудовище оглушительно зашипело — оно чувствовало добычу! Где-то совсем рядом — мушка заблудилась в бесконечном белом лабиринте.       Сбоку три паука вцепились в иссохшую мумию, пытаясь выпить остатки. Ещё двое активно окутывали паутиной извивающуюся белую крысу. Красные глаза испуганно сверкали в темноте. Они закончили, превратив живое существо в продолговатый кокон. Два паука одновременно впились жвалами в извивающееся тельце. Крыса в коконе изогнулась и резко перестал двигаться. Твари впрыснули яд.       Чудовище щёлкнуло огромной челюстью, словно пытаясь прокусить тот аромат, что оно чувствовало. Где-то совсем недалеко, прямо около горячего места. Большая жертва! Много еды! Хватит королеве, чтобы она отложила новые яйца. Или чтобы наконец-то перестала чувствовать страшное натяжение в брюшке?       Орда копошилась. Они не ели давно, очень давно, а та муха была очень большой. Если бы только впиться в неё!.. Хватило бы всей стае. Но королева яростно шипела, она была зла. Она сильнее — и она сильнее хочет есть. И никто не смеет воспротивиться рою, который тут же сожрёт предателя. Нужно выжидать, может, что-нибудь перепадёт.       Королева принюхалась и поползла вперёд. Тысячи лапок засеменили за ней. Прямо у пещеры, содрогаясь в конвульсиях, билось большое тело. Так долго здесь не было настоящей добычи! Шипение раздалось во всех углах Подземелья. Паучиха медленно выползала на свет.       Что-то рядом.       Фриск замерла, чувствуя, как по порванному платью стекает кровавый пот. Что-то колыхнулось впереди, что-то изменилось в непроглядной тьме. Девочка прислушалась — что-то зашипело. Едва слышимый плеск, как будто про нему пробежало насекомое.       Нет. Паук.       Стук о землю спереди. Кровь отхлынула от лица, тело мелко задрожало. Фриск слышала грохот сквозь непрерывный писк в ушах. Что-то клацало челюстями, подбираясь всё ближе. Писк в ушах нарастал — Фриск вдруг осознала, что её не оглушило. Эти звуки издавали существа, копошащиеся где-то…       Вокруг меня.       Что-то упало на голову. Щекоча затылок и макушку, поползло по волосам. Огромный паук, чуть больше тарантула, спрыгнул прямо к рукам девочки. Он пробежал по паутине, оплетающей пальцы, и уполз куда-то в сторону. Фриск дрожащими, мокрыми глазами следила за его резкими движениями. Он уполз…       Над Фриск нависла огромная тень. Лёгкие сжались, сердце застучало по рёбрам. На голову упали капли слюны. Фриск приглушённо застонала, попыталась дёрнуться — мышцы обмякли.       — М-маффет?.. — пролепетала она.       Грубые лапы схватили её и вырвали из паутины. Фриск обмякла в лапах чудовища, уставившись прямо перед собой. Её губы шевелились, но голос отказывался подчиняться. Над головой, обдавая затылок горячим зловонным дыханием, прозвучал скрипучий смех — или ей лишь показалось?..       Её швырнули на землю — Фриск почувствовала, как хрустнули рёбра. Из груди выбило воздух. Девочка лежала на земле безвольной куклой, смотря в потолок пещеры. Вот и всё… Снова… Опять сначала…       Огромная туша, почти в два раза больше Фриск, нависла над девочкой. Зубы в клыкастой пасти скрежетали, жвалы щёлкали, лапы утрамбовывали землю вокруг жертвы. Капли слюны падали на живот и грудь девочки. Фриск не видела ничего, кроме восьми голодных глаз, которые, не моргая, смотрели на её мясо.       — Умоляю… — просипела Фриск срывающимся голосом.       Ей в живот ударил сгусток чего-то белого и липкого. От брюшка Маффет тянулась длинная толстая нить. Девочка попыталась пошевелиться — бесполезно. Похоже, что-то с руками… Она не чувствовала боли. Словно организм ждал того, что наступит дальше.       — Нет… нет… не надо, прошу!..       Паучиха схватила жертву передними лапами и начала крутить в воздухе, заворачивая в кокон. Мир вращался, красная земля сменялась чёрными сводами пещеры и голодной мордой чудовища. Пасть разевалась всё шире, готовая заглотить девочку целиком. Тугая паутина стягивала ноги, таз и живот. Дышать становилось всё труднее.       — Я хочу жить… Я не могу… так близко! — Фриск рыдала, пытаясь вырваться из цепких лап чудовища. Она извивалась — но было уже слишком поздно. Паутина заворачивалась вокруг шеи, перекрывая доступ к кислороду. Фриск хрипела, отчаянно пыталась продохнуть воздух, — а над ней хохотала паучиха.       Рот закрылся — лишь тихое мычание. Глаза — Фриск ослепла. Паутина липла к волосам, оплетала голову целиком. Свет погас, мир стал абсолютно чёрным.       Фриск резким, грубым движением перевернули вверх ногами, и кровь хлынула к мозгу. Слёзы скапливались в глазах, ноги, плотно прижатые друг к другу, дрожали, руки пытались прорвать паутину, — всё тщетно. Она была коконом — таким же, как тот, что она видела в лаборатории. Только теперь её не оставят просто задыхаться — пауки не такие. Они хищники.       Меня… меня…       Меня заживо сожрут!       Жвала паучихи впились в бок. Организм взорвался от боли. Фриск закричала в слой паутины, выдавливая из лёгких весь оставшийся воздух. Её кожу и мясо пронзило насквозь, снаружи раздался победоносный рык. Фриск попыталась вырваться — кокон сжался сильнее.       С тихим шипением что-то потекло в её организм. Девочка почувствовала, что не может кричать. В её животе растворялись органы. Кислота лилась изо рта Маффет струёй, заливая внутренности, заставляя их шипеть, пузыриться, медленно разжижаться. Пар поднимался к горлу, осушал его, выжигал язык и мозг. Печень и селезёнка утонули в луже кислоты, кости начали тихонько трещать, разрушаясь. Фриск слышала, как оборвался её собственный позвоночник. Язык оборвался и упал куда-то в горло, стукаясь о стенки. Череп начал медленно разжижаться под действием отравленного газа, мозг сворачивался. Желудок исторг собственную кислоту, начал плеваться ею — мясо горело и плавилось. Сердце перестало качать кровь и, оборвавшись, потонуло в яде, почерневшие лёгкие скукожились и лопнули. Сухожилия оборвались, кости рук треснули, зашипели, превращаясь в белые лужицы, и руки безвольно обмякли. Мозг, содрогнувшись в последний раз, оторвался и тонкой струйкой вытек в живот. Фриск чувствовала, как через поры её кожи сочатся ядовитые испарения. Она была заражена, она была мертва, она источала болезнь, яд, смерть! Чума этого мира, уничтожившаяся сами его основы, но не сумевшая довести дело до конца!       Сейчас — разъедаемая кислотой жертва. Её внутренности превращаются в однородную кашицу, кожа теперь держится только на паутине.       Тянущее ощущение в боку. Почему она ещё жива?! Это неправильно, неправильно! Кто-то хохотал, заставляя её чувствовать всё, даже когда нервные окончания расплавились. Что-то тянет. Какие цели он преследует — просто поиздеваться? Античная жестокость, настолько же превосходная, как и античное искусство. И Фриск разделяет Танталовы муки. Он желал есть и пить, Фриск алкает смерти. Что-то высасывает последнее, что у меня осталось. Этот мир такой древний, но он совершенно не изменился. Всегда кто-то должен страдать за свои и чужие грехи. Всегда нужна жертва. Кожа высыхает, меня пожирают заживо. Часть меня переварится в желудке паука, другая останется мумией. Всё кончено. Всё всегда кончено. Как же больно!!!       Насытившись, паучиха оторвалась от своей жертвы. Иссохшее тело девочки отлетело в сторону, едва не треснув. Она стала частью лабиринта из паутины. Её сожрали.       Где-то прогремел взрыв…       Только тогда Фриск позволили умереть.       Я падаю. Я не уследила за звездой, и она обожгла меня. Я падаю, падаю прямо в сеть, словно безмозглое животное! Как же легко меня поймать… Всего-то растянуть силки — и жертва сама броситься на приманку. Какая же идиотка!.. Нужно что-то другое!       Я так устала… Я так устала…       Зачем, зачем я продолжаю возвращаться?! Неужели того, что я перенесла, всё ещё недостаточно? Сколько я должна страдать, чтобы мне подарили покой?       Я смогу спастись… Меня ещё никогда не заводили в тупик! Думай, прошу, думай! Я не хочу снова раствориться! Я не… хочу…       Снова вернуться в уже успевшее стать чужим тело. Снова пережить. Сколько попыток у меня осталось — сколько ещё звёзд я встречу? Зачем это всё?       ЧТО Я СДЕЛАЛА?!       Сколько раз всё будет откатываться? Топор уже скользил по этому песку, уже разбивал голову белёсой твари. Неужели девчонка… хах, как можно быть настолько садисткой? Убивать себя, лишь бы меня помучить!       Ты думаешь, что затянула меня во временную петлю? Думаешь, что накинула её мне на шею и нажала на рычаг? Я болтаюсь со сломанной шеей в воздухе, смотря прямо перед собой, уронив голову на грудь. Рука отпускает топор, и он, звякнув, бьётся о землю. Монстр уничтожен, толпа рукоплещет!       Ты думаешь, я позволю тебе собой управлять? Думаешь, что я настолько туп, чтобы стать твоей марионеткой?!       Я оборву ниточки, которыми ты пытаешься меня связать, ничтожество, и ими же задушу тебя! Разорву и сошью, сделаю своей куклой. Нам предстоит долгая игра!       Я чую запах паутины…       Фриск снова появилась на том же месте, снова вышла из бездны. Она качнулась и упала на спину, больно ударившись спиной. Вперёд, насколько хватало глаз, тянулось белое поле паутины. Между липкими толстыми нитями, выискивая остатки непереваренного сока, ползали огромные тарантулы. Фриск сглотнула и огляделась — другого пути нет! Но как же… Как же она пройдёт?       Другого пути нет?.. Должно быть что-то!       Чудовище было огромным — почти на три головы выше самой девочки! Жирное брюшко, пускающее паутину, длинные лапы, орда пауков… Одна из тех тварей, о которых рассказывают страдающие ночными кошмарами дети. Фриск в настоящем аду — в кислотном аду, медленно разъедающем её изнутри…       Она меня высосала! Высосала без остатка, оставив лишь оболочку…       Фриск упёрлась руками в колени и наклонилась. Она еле держалась, чтобы не закричать. Ей было так больно! Все её внутренности перемешались — а правильно ли они расположены сейчас? Кровь как будто всё ещё льётся в мозг…       Оно идёт. Что бы я ни сделала — она меня уже почуяла. Бежать или сражаться. Разве возможно победить это чудовище?! Разве от него можно сбежать?..       Шипение — снова оно. Фрсик замерла, чувствуя, как по оголённой спине пробежал холодок и укоренился где-то напротив сердца. Началось.       Девочка метнулась за ближайший камень и вжалась в него спиной, зажимая рот рукой. Она тяжело стонала, хриплое дыхание разрывало звенящую тишину.       Из пещеры показалось жирное тело, на котором то тут, то там сидели огромные пауки. Они ползали по Маффет, спрыгивали на паутину, попадали под её лапы и с хлюпаньем разрывались на части. Паучиха скалилась, проползая по паутине. Тяжесть в брюхе становилась невыносимой — так близко, такая сочная плоть! Она рядом, совсем рядом… Обернуть, вколоть, сожрать… Обернуть, вколоть, сожрать…       Маффет завизжала — Фриск почувствовала, как заложило уши. Огромная туша устремилась прямо к укрытию девочки.       Фриск метнулась в другую сторону — шип расколол камень. За её спиной застучали лапы паучихи, пытающиеся ударить девчонку. Когти Маффет разрезали воздух в нескольких сантиметрах от плеча девочки. Удар — треснутая почва. Удар — свист ветра. Удар — царапина на бедре. Девочка неслась, не разбирая дороги. Её закрытые пеленой глаза отказывались моргать, ноги едва не ломались, тело…       Глухой удар — Фриск показалось, что позвоночник ударился о грудину. В ушах засвистел ветер, тело резко подкинуло в воздух. Девочка увидела удаляющуюся землю и собственные руки, барахтающиеся в воздухе. Потом красная земля вдруг ударила прямо в живот. Изо рта вылетели капли крови.       Правое плечо обдаёт жаром. Фриск с трудом повернула голову — её рука свешивалась над обрывом, внизу булькала лава. Её огрели по животу — теперь по всему телу разливалась тупая боль, ноющая пульсация. Фриск попыталась подняться — ноги пронзило.       Маффет подползала, смакуя трапезу. Она схватила какого-то паука, ползающего по её телу, и закинула в рот. Раззадоривала голод, чтобы получить как можно больше наслаждения от поедания Фриск. Такая лёгкая жертва!       Фриск попыталась отползти — склон под ней осыпался. Девочка съехала ближе к обрыву. Кожа на руке покраснела от жары. Маффет подползла ближе, две её лапы упёрлись в землю справа и слева от Фриск. Она нависла над девочкой, свешиваясь над огненным морем. Фриск отчаянно хваталась за камешки, пытаясь удержаться, упиралась ногами в склон. Потихоньку проседала.       Нет! Нет, боже, нет! Всё не закончится вот так!       Её подняли.       Я не хочу умирать!       Маффет поднесла Фриск прямо к своей пасти и зарычала. Голова закружилась, сердце едва не выпрыгнуло из груди. Девочка зарыдала.       Снова! Нет! НЕТ! НЕТ, УМОЛЯЮ! КТО-НИБУДЬ! КТО УГОДНО!       Маффет начала подносить тело Фриск прямо к пасти…       Фриск поняла, что что-то случилось, ещё до того, как ударная волна выбила из неё последние остатки рассудка. Извернувшись и отчаянно изогнувшись, девочка со всей силы ударила паучиху головой в лицо. Та завизжала и выпустила девочку, закрывая лапами глаза. Голова откинулась, свободные лапы отчаянно забарабанили по земле.       Весь мир взорвался. Фриск почувствовала, как от страшного грохота её мозг пронзает, словно иглами. Ударная волна подкинула девочку и чуть было не скинула с обрыва. Маффет отчаянно заверещала — Фриск видела, как её жирная туша кружилась вокруг неё вместе с остальным миром. Земля треснула, тонны паутины истлели, пауки взлетели в воздух и попадали обратно. В собственном крике Фриск слышались отголоски взрыва, уничтожившего всю планету.       Она взобралась на склон, пытаясь удержать на плечах звенящую голову. Что-то судорожно вопило прямо в мозгах! Девочка рухнула на землю, вжимая пальцы в виски. Что это?! Что это за крик?!       Кричала Маффет.       Она, повёрнутая в противоположную от Фриск сторону, оказалась ослеплена. Четырьмя лапами паучиха зажимала глаза, из-под её ладоней текла бесцветная кровь. Она визжала, заставляя своды пещеры содрогаться. Она качалась из стороны в сторону, пытаясь нащупать равновесие. Она…       Стоит на самом краю!       Трещащие по швам ноги едва подчинялись, живот пронзало спицами, в глазах всё двоилось, пока Фриск поднималась. Она, шатаясь, расставив руки в сторону, пыталась не упасть. Между ней и пропастью с лавой была лишь жирная паучиха. Девочка собрала всю силу воли, оттолкнулась от земли и побежала.       Её плечо врезалось прямо в брюшко. Маффет качнулась, отшатнулась… и полетела вниз.       Она рухнула прямо в лаву. Жидкий огонь лип к покрывавшей тело шерсти, охватывал каждую клеточку её тела. Маффет визжала, отчаянно цепляясь за края склона — слишком крутого, чтобы по нему взобраться. Когти треснули, лапы согнулись под неестественным углом и рухнули прямо в чрево огня. Она плавилась, её кожа не выдерживала напора и запускала жадную лаву внутрь тела. Половина туловища превратилась в ничто, вторая медленно опускалась. Паучиха медленно умирала.       Фриск зарыдала. Слёзы обжигали щёки, текли в горло, разъедали глаза.       — Умри! Сдохни, тварь, сдохни! Ненавижу! Умри! Умри!       Крик рвался из самой глубины её души. Она ненавидела. Она сжигала своей ненавистью.       Ещё один монстр пал её жертвой…       …ещё один в её списке. Взрыв был колоссальным — чуть было не сжёг меня самого. Я всё видел, мелкая тварь, видел, как паучиха стала частью лавы. Ты становишься жестокой.       Но я уже слишком близко, чтобы ты могла спрятаться. И в следующий раз тебе не поможет ничто — больше нечему взрываться, мразь. Что ты будешь делать, когда на тебя нападёт не чудовище, не зверь и не человек, но нечто, чего боится каждый? Что ты будешь делать, когда мой топор будет резать твою нежную кожу? Уж поверь, я не дам тебе уйти — с той стороны безумная Императрица. Зажатая между молотом и наковальней — что ты выберешь? На сколько ещё хватит тебя и твоих чёртовых петель?! Сколько ещё ты будешь страдать, пока не поймёшь, что лишь моя кровавая месть принесёт покой?..       Тебе следует поблагодарить меня за своё спасение. Стоило оставить в живых того волка…