ВЗЯТЬ КОПЬЁ
Слепая императрица визжала, разрывая кости Санса. Скелет рычал, сдирая чешую и мясо. Оглушающий чёрно-белый комок превратился в фонтан крови и праха, ошмётки летели во все стороны. На пол упал оторванный палец, в другую сторону полетело ребро. Топор и копьё валялись на полу, с разных сторон от завязавшейся драки.
Деревянная рукоять, небольшая потёртость внизу — через сколько мозолистых, огрубевших ладоней прошёл этот инструмент? Как долго он скрывался за обычным рабочим инструментом…
Тихий, глухой стук по стволу дерева — он методично и расчётливо обрубает жизнь, и дерево плачет свежей смолой. Топор — инструмент, он исполняет волю человека. Топор — это тепло, это треск поленьев в камине, растущий жар, спасение от суровой зимы, окружающей дом. Топор — это безопасность, это стены ветхого жилища и его крыша, деревянный пол и настил. Топор определяет твою жизнь — и плевать, какой он. Обычный затупившийся топор последнего крестьянина, или золочёный символ королевской власти. От самых низов — и настолько высоко, что невозможно представить.
Он покрыт кровью. Он заляпан во внутренностях бесчисленных жертв, их кишки намотаны на рукоять, их мозги размазаны по лезвию. Благородный инструмент стал жадным — кровожадным. Сколько жизней он обрубил с той же лёгкостью, с какой прорывался через волокна древесины…
Дело в хозяине — или в самом топоре?
Копьё Андайн вонзилось в пол, расколов жёлтую мраморную плиту. Электрические заряды пробегали от древка к острию, от острия к древку, освещая крохотное пространство вокруг, наполняя его голубоватым светом и напряжением. Волосы на голове вставали дыбом.
Копьё — пронзающее плоть любого, кто посмеет подойти слишком близко. Любого, кто подойдёт настолько близко, что попадёт на твою территорию. Благородное оружие, и обращение с ним требует долгого и упорного труда.
Брошенное к ногам девчонки — воин никогда не пренебрежёт своим оружием. От копья во многом зависит твою жизнь, во многом — любого, кто рядом, будь то друг или враг. Копьё должно стать продолжением тела, без которого ты не мыслишь своего существования. Выкинуть его? Оторвать часть себя?
Две силы схлестнулись в зале, не разбирая ничего вокруг. Смертельные объятия, из которых летели в разные стороны ошмётки их тел. Кисть Санса ударилась в колонну. Плавник Андайн, заменявший ей ухо, растёкся кровавой лужицей.
Прямо как много лет назад. Как давно это было? В прошлой жизни. Тогда, когда наши прошлые жизни ещё были достаточно глупы, чтобы переплестись и связаться так крепко, что разрубить их можно было лишь моим топором.
Когда я, умирая от стыда, горечи и жгучей боли, сидела на кровати, а он сдирал с меня броню своей магией. Уже тогда она была искажена — или мне лишь казалось? Уже тогда я жалась к нему, боясь поднять глаза, боясь увидеть растянувшуюся на его черепе злую ухмылку, боясь услышать, как он щёлкает пальцами — и мой мир в одну секунду обрывается.
Она была такой беззащитной — а я был глуп и слаб. Одно движение, и я бы расплющил голову, во все стороны брызжет кровь и мозг. Так легко — и насколько легче тут же стала бы моя жизнь!
Санс мог меня убить — но не убил.
Андайн мне доверяла.
ЗРЯ
Оба были уверены, что рвут друг друга. Оба не чувствовали боли от застилавшего глаза безумия и жажды крови. Месть затопила сознание, разум обоих почернел, нейтроны пробегали по всему телу, заставляя царапать, бить, извиваться, кусать и рвать на части. Оба были уверены, что вонзают когти и зубы в крохотное тело девочки, проламывают её рёбра и уже почти касаются опустевшей души. Сердце ускользало, стоило только поддеть его когтем.
Они оба были оружием — грязным, проржавевшим от крови, но смертоносным и твёрдым. Они схлестнулись — Андайн и Санс, тиран и отшельник. Слепое Копьё и Безумный Топор.
Фриск была зажата между ними. «Между молотом и наковальней». Санс никогда не ошибался. Два чудовища давили на неё, вспарывали бока и живот когтями, рвали грудь, тянули голову в разные стороны, ломали кости, выворачивали конечности. Плоть, кровь, кость — она падает. Пытается ползти — тянут назад, прямо в гущу сражения, прямо в мясорубку.
Сражаться или пасть. Убить или быть убитой. Бороться всего несколько секунд — отчаянных, болезненных и бесконечных. Если я сдамся, всё закончится. Если я сдамся, то меня разорвут на части — и я уже не воскресну. Инструмент затупился, черенок сломался, я сломалась. Кто бы ни пытался использовать меня, у него не получится. Я не сдамся. Он не получит мою душу, что бы ни произошло.
Пускай она и рассыпается на части, пускай будет сожрана…
Фриск медленно поползла к копью. Ободранные ладони оставляли кровавые следы, тело ныло от боли при каждом движении, желудок остался где-то позади. Кровь стекала с носа на подбородок и утекала ниже. Пальцы едва не ломались о мраморные плиты, разжать их было почти невозможно. Рывок, ещё один, ещё. Рёбра трещат, грудина раскалывается, глаза вытекают, язык плавится в желудке.
От ударов током волосы встают дыбом, по всему телу пробегает дрожь. Копьё зло рычит, почувствовав чужого. Фриск тянется к нему — крохотная молния оставляет ожог на ладони. Девочка отчаянно стонет — по щекам, смешиваясь с кровью, скатывается слеза. Больно, боже, как больно! Сердце едва бьётся, лёгкие сжимаются.
Меня убьют. Соберись! Меня убьют, если я не убью!
Руки как будто расплавились, пальцы превратились в расплывчатые пятна — мешанину из мяса и костей. Электрические заряды пробегали по всему телу, заставляя мышцы сокращаться. Девочка дрожала, билась в конвульсиях, едва не падала. Как она поднялась на ноги? Не помнила. Не помнила, зачем делает то, что делает.
Помнила лишь прикосновение к раскалённому копью — и молнию, что прошла через неё. Помнила свою чёрную, обожжённую руку. Помнила комок боли и страданий, к которому ноги понесли её сами собой.
Два чудовища. Два существа, что убивали меня. Одно являлось ко мне в моих кошмарах. Огромный грохочущий монстр, гора, что надвигается на меня с яростным криком, с неистовым желанием вырвать сердце из моей груди. Что она сделала бы потом? Отнесла бы его королю. Монстры прорвут Барьер, выберутся на Поверхность — и уничтожат всё, что создали люди. Уничтожат само человечество в отместку за всё, что пришлось пережить им. Или — как иронично — заточат жалкие остатки людей под этой самой горой. На бесплодную почву, к отравленным рекам, к погасшему Ядру. Монстры вернут себе Поверхность. Мы бы все сгнили тут, внизу.
И второе чудовище. Безумное, бешеное животное, поедающее своих собратьев. Каннибал — как в детских страшилках. Он реален, он не часть моего воображения! Если и был когда-то ею — стал реален. Превратился в паразита, что дочиста высосал своего носителя, и теперь должен избавиться от него. Разорвать на части и пожрать всё то, что осталось. Даже оболочку не оставит.
Они умрут. Я УБЬЮ ИХ! Я УБЬЮ ИХ ВСЕХ!
Фриск, опираясь на копьё, доковыляла до середины зала. Санс перевернулся и придавил Андайн своим телом к земле. Костлявые руки скелета впились в шею императрицы, та вспарывала своими когтями череп скелета. Её палец уцепился за глазницу и вырвал кусок пластины.
Боль разрывала тело на части, позвоночник вырывался, мясо сползало с костей.
Один удар. Один удар! Я убью их!
Фриск выдохнула — лёгкие наполнились песком и пеплом. Втянула воздух — горло разрезали ножи. Занесла копьё — искры посыпались вниз, прокатились по её спине и груди. Она светилась изнутри, искрилась болезнью и яростью, ужасом и ненавистью. Отчаянно закричав, девочка ударила.
Раздался влажный хруст, сопровождаемый коротким вскриком. Оба извивающихся тела застыли. Санс едва не рухнул — он съехал пробитой грудиной по копью и медленно опустился на истекавшую кровью Андайн. Копьё пронзило их обоих насквозь. Словно куски мяса на вертеле — Фриск убила обоих, разорвав мраморную плиту под телами.
Андайн встрепенулась. Костяное тело опустилось на неё, придавив к земле. Девушка медленно сжала руку в кулак, разжала — тело почти не подчинялось. Что-то тёплое текло по груди, чуть правее сердца. Электрические заряды заставили сердце остановиться. Из горла вырывался хрип и капли чего-то склизкого и горячего. Темноту мира как будто что-то разрезало — теперь не было даже тьмы, лишь непроглядная пустота.
Санс почувствовал, что его душа треснула. Почувствовал в ту же секунду — лишь затем, опустив череп, увидел, как между рёбер просачивается чёрный пепел. Подхватываемый лёгким сквозняком, прах вылетал из его треснутой грудной клетки и рассеивался в воздухе. Из его груди к груди Андайн тянулось обагренное кровью голубое копьё. Удар был точным, сильным, идеально выверенным — у него не было и шанса.
Впервые в жизни у него не было шансов.
Вселенная устала.
Она устала. Все мысли, превращённые в потребности, все мечты, ставшие одержимостью, рассыпались. Скелет шевельнул рукой — и та рассыпалась во прах. Рёбра медленно осыпались на живот Андайн. Тело перестало подчиняться.
Стало холодно. Кости как будто искривились, изогнулись и лопнули, брызжа костным мозгом. Где-то в глубине пустого черепа, пробитого, казалось, в прошлой жизни, раздался злорадный хохот.
Она гоготала, умирала от смеха и злобы, жадно проглатывала потёкшие из его глазниц алые слёзы. Они взмывали в воздух и медленно расщеплялись, исчезая под потолком дворца.
Ему не дали возможности — всё было предрешено. В одну секунду безумие ушло, пелена перед глазами пропала. Он был в собственном кошмаре. Больше не хозяин — очередная мысль, потонувшая в чужом сне. Он разрушится, как только дрёма будет разорвана тварью покрупнее.
Это конец. Конец, предрешённый так давно, —
ею.
Всё было разрушено с самого начала. Безумная королева. Чудовище Альфис. Андайн, в страхе убегающая прочь. Папайрус…
Санс не видел его. Не видел его смерти — на полу он нашёл лишь шарф, присыпанный пеплом. Скелет дал клятву защищать своего брата. Единственное, что было у него в жизни, — эта клятва. И он её нарушил. Нарушил, как и сотни тысяч других! Вечно лгущий. Санс превратил брата в чудовище, в безумного каннибала, уподобил его себе — и перетёр в порошок. Забрал его шарф и сжёг. Уничтожил весь дом — последнее пристанище блуждающей души.
И выполнил то единственное обещание, которое должен был нарушить. Он сохранил жизнь девчонке.
А она убила.
Как будто это что-то изменит.
Ничего. Абсолютно ничего. Ты тоже посмеиваешься, глядя на жалкую смерть чудовища. Статуя героя высотой в трёхэтажный дом рассыпалась, стоило лишь слегка надавить!
Урок был усвоен слишком поздно. Что толку бежать за ускользающей жизнью, отчаянно хватаясь за её одежды, слушая её звонкий смех? Она понимала. Чудовище осознало слишком поздно.
Скелет успел подпитать её. Столько сгинувших душ, столько распылённых в ничто жизней — и все они устремились к её корням, впитываясь, смешиваясь с магмой и становясь частью чего-то большего. Каменные корни устремлялись всё глубже — и вот они почти достигли другой стороны. Если они прорвутся… Если она прорвётся…
Андайн тряслась под ним, тяжело дышала. По её лицу, растерзанному его пальцами, текли струйки крови. Несколько клыков было выбито. Глаза…
Санс помнил Андайн. Помнил, как она потеряла глаз — кто-то из людей, пытаясь защититься, ударил её ножом, порезав глаз. Тот не вытек, но оказался бесполезен.
Второй глаз как будто всегда светился. Зоркий, грозный, он источал крохотные молнии. Ничто не могло укрыться от взгляда воительницы, великого героя Ватерфолла и всего Подземелья.
Сейчас это была лишь жалкая тень той Андайн. Императорская броня и мантия превратилась в обноски. Руки, грудь и лицо были обагрены кровью. Вместо обоих глаз теперь виднелись лишь чёрно-алые дыры в голове, глазницы, из которых текли кровь и гной.
Всё кончено.
Она победила, опять победила.
Где-то сверху раздались смешки, перебиваемые всхлипами и судорожным кашлем — девчонка отпустила копьё и попятилась. Её грудь разрывало больное счастье и ужас от того, что она только что натворила. Первое постепенно давило на второе, пока Фриск окончательно не уверилась в нормальности того, что она сделала. Девочка засмеялась. Зло, искажённо, словно сквозь старый проигрыватель. Её смех потонул в гнетущей тишине.
Андайн медленно рассыпалась. Санс был уверен, что он тоже скоро умрёт. Так странно — смерть всегда была частью этого мира. Она неотъемлема, она преследует каждое живое существо. И всё же её страшатся. Ему было не всё равно. Впервые в жизни. Впервые в этой жизни.
Тяжкие стоны — это он или умирающая Андайн? Плевать. Возможно — они оба.
Хохот. Боль. Песок на руках — он растирает сам себя между пальцами. Сам отрывает от себя куски и бросает их в жерло, распаляющее
её.
Андайн… Возможно, когда-то… Не сейчас. Не здесь. И никогда. Это не будет правдой.
И всё же…
Санс упирался черепом в шею императрицы — она была выше. Позвоночник едва держал, но скелет поднял голову. Приблизившись к лицу девушки, он медленно коснулся её окровавленных, обветренных губ челюстями.
Последнее, что почувствовала Андайн — что-то твёрдое коснулось её рта. И, потянув, сорвало окровавленные губы с лица.
Фриск, согнувшись пополам и отхаркивая кровь, смотрела, как два пробитых копьём тела медленно рассыпаются, превращаясь в две кучки пепла. Прах сливался — уже через несколько секунд Андайн невозможно было отличить от Санса.
Все они умирают одинаково.
Фриск медленно подошла — боль странным образом поутихла. По подбородку, собирая крупицы пепла, стекала кровь. Она капала на грудь и живот, но девочка этого не чувствовала. Всё вокруг как будто исчезло — осталась лишь она и крохотная дорожка из мрамора, ведущая к куче праха. Горсть венчало что-то серое…
Подойдя ближе, Фриск схватила душу монстра и сжала. Чёрный гной потёк по её пальцам и закапал на пол — прямо на такие же серые осколки. Она ударила почти идеально ровно: душа Санса разлетелась на части сразу, в грудь Андайн копьё вошло под углом, лишь оцарапав сердце. Белая душа, отравленная чёрным безумием. Крохотная трещинка появилась на поверхности.
Фриск сжала кулак и, развернувшись, медленно пошла в тронный зал. Ноги еле держали, но девочка заметила, что почти не чувствует боли. Лишь усталость, смертельную усталость и сонливость. Так хотелось залезть на перевёрнутый трон и свернуться клубочком. Или в один из гробов, плотно запечатав крышку. Свет никогда не проникнет сквозь каменную плиту. Она найдёт своё спокойствие…
Нет. Я слишком многое сделала, чтобы повернуть назад! Слишком много жизней — мои! Я выйду туда и всё расскажу! И снова, снова! Ах-ха… Ха… Ха-ха-ха!
Фриск засмеялась, когда Барьер попытался откинуть её назад. Девочка чувствовала, как завибрировала энергия —
от страха, да? Он боится, боится меня! Должен сдерживать чудовище под горой, под толщей камня, защищая мой сгоревший мир! Надо было ставить хранителя получше!
Воздух поплотнел, стал похож на завесу — но душа Андайн, черпая энергию из обессиленного тела Фриск, разрывала потоки магии. Девочка прорывалась, чувствуя, как энергия вонзается в её спину и ноги, крючьями протыкает кожу и тянет назад. Тщетно — магия рассеивалась, стоило душе монстра сжаться сильнее. Барьер трещал по швам.
Фриск чувствовала впереди что-то иное — воздух перестал быть затхлым и зловонным, что-то ярко било в глаза, звуки были реальны! На той стороне возрождалось из пепла её мироздание. Потерянное навсегда — плод её воображения, что мог существовать лишь по её воле, — он сейчас воскресал в разуме, поднимаемый к самому мозгу некой новой силой. Всего несколько метров — ноги дрожали, готовые сломаться в любую секунду, развалиться, словно старый механизм. Фриск ползла, прижимая к груди стремительно уменьшающуюся душу Андайн. Назад летели осколки белого сердца и капли гноя. Ещё немного… Всего несколько шагов!
Барьер устал бороться. Он проиграл — не выполнил свою единственную задачу уже во второй раз. Магия с протяжным стоном отступила, а потом резко нахлынула. Вытолкнула Фриск во внешний мир.
Мир преобразился в одну секунду. Фриск показалось, что её пронзили сотней тысяч нитей, которые, натягиваясь, растирали мясо и кость. Мир погас, чтобы вспыхнуть вновь. Тёмный холодный мрамор сменился щекочущей травой.
Твоя миссия завершена.
Чей-то голос пронзает сознание. Снизу — он идёт из-под земли, из-под толщи камня, но слышится так ясно, словно рычит сама планета.
Но ты не уйдёшь.
Он манит. Он спокоен, угроза направлена на кого угодно, но не на меня. Под защитой столь могучего голоса! Божественное существо… Одно мановение руки…
Ты — моя. Моё творение.
Принадлежу только себе. Свободна! Свободна! Наконец-то свободна!!!
Ты не знаешь, не понимаешь сейчас — и не поймёшь никогда. Но именно твоя жалкая жизнь стала последним кусочком моего пазла. Величайшее событие всех времён грядёт. И ты станешь моим предвестником.
Фриск резко распахнула глаза. Рот распахнулся, сам собой хватая свежий воздух. Лёгкие, всё это время забитые остывшим пеплом, с радостью впустили в себя кислород, разогнавший пыль. Грудь вздымалась и опускалась, руки чуть вздрагивали, глаза закрывались сами собой.
Рано. Рано — мне нужно возвращаться! Дома тёплая постель… Дома — прохлада из окна и запах чистоты… дома…
Папа.
Фриск медленно, осторожно, пытаясь не вызвать боль в теле, поднялась на ноги. Всё как и в прошлый раз — усталость и ощущение резкого пробуждения. Сон как будто оборвали на половине назойливым звоном реального мира. Тот позвякивал, будто готовый в любую секунду разбиться. Девочка поморщилась.
Звон стал реальнее — он шёл откуда-то справа. Фриск наклонилась и прищурилась.
В траве, прямо у огромного ущелья, лежал телефон. Самый простой, доисторический — Фриск никогда таких не видела. На крохотном экране горел символ в форме конверта. «Одно новое голосовое сообщение».
Видела. Там, во сне.
Фриск нажала на кнопку и поднесла телефон к уху.
«Отлично, я достал номер!»
Знакомый голос. Фриск помнила его — Санс действительно был почти реален. Девочка улыбнулась.
«Эй? Меня кто-нибудь слышит?»
Я слышу. Только я и могу. Только со мной ты и говоришь.
«Что ж, я просто оставлю сообщение».
«Итак… Прошло много времени. Королева вернулась и попыталась продолжить править Подземельем… Она ввела новый закон… О том, чтобы все люди, упавшие сюда считались не врагами, а друзьями Но народу очень не понравился этот закон Андайн она довольно сильно обезумела после того что случилось с азгором она силой вышвырнула королеву из замка затем она стала императрицей Подземелья и изгналакоролеву обратно вруины кажетсяандайн ещё большепомешананауничтожениичеловечества»
Фриск, не переставая улыбаться, отняла телефон от уха. Санс — то, чем он был раньше, — продолжал говорить на той стороне. Девочка посмотрела на экран. Почувствовала, как звуковые волны проникают в мозг. Вытянула руку и отпустила.
Голос Санса затихал, всё реже отражаясь от стен ущелья. Фриск тихонько засмеялась.
Меня ждут дома.
Дом был тихим, пустым. Вокруг него натянули какую-то жёлтую ленту, но Фриск без труда её обогнула и не придала этому большого внимания. Она прошла в прихожую.
Папы не было. На месте осталось красное пятно, почему-то образовавшееся под ним, но сам папа исчез. А Фриск точно помнила, что оставила его здесь.
Что-то не так. Здесь кто-то был. Фриск оглянулась — за её спиной стоял высокий человек в синей одежде и взволнованно смотрел прямо на девочку. Фриск повернулась.
— Кто ты? Эй, девочка, ты разве не видела ленты?
— Кто вы такой? — бесстрастно спросила Фриск. — Что вы делаете в моём доме?
— Это твой дом? Как тебя зовут? Ты… ты Фриск?
— Да, это я! — Девочка сделала шаг вперёд. — А кто вы такой? Что вы здесь делаете?!
— Нам… — Он замялся. Он слаб. — Нам стоит проехать… Ты пойдёшь со мной.
— Я знаю! — Фриск начинала раздражаться. Её запихнули в какую-то машину и повезли далеко-далеко. Высадили, привели в это некрасивое место. Она хотела домой! — Я знаю! Зачем вы мне это говорите?!
— Так ты знаешь, что твой отец…
— Знаю! — Девочка злилась. — Я оставила его там, а вы его забрали! Верните мне папу!
— Оставила?
— Когда я уходила, с ним был нож! Да, я дала ему нож, он был у него! Верните мне папу! Немедленно!
— «Дала нож»? — Мужчина напротив встал и, обогнув длинный стол, подошёл к Фриск. — Что значит «дала»?
— Протянула и надавила.
— Так ты…
Он помотал головой. Потом закатил глаза, словно что-то высчитывая. Его глаза широко распахнулись.
— Фриск, скажи мне… ты убила своего отца?
— Пустите меня к папе! — закричала Фриск. — Я его ударила, он был там! Пустите! Так лучше всем, он делал лучше, он любил, а я была глупой, я не хотела, я ударила! Мне нужно извиниться, вы мешаете!
— Прекрати кричать! — По виску мужчины стекла капля пота. — Отвечай! Ты его убила?
Молчание. Фриск смотрела прямо в бездонные чёрные глаза человека в чёрном. Всё вокруг чёрное. Он ждёт ответа? Но она уже так часто отвечала!
— Если будете мне мешать — я и вас убью.
Всё замелькало перед глазами. Чёрные стены сменялись голубыми, потом — зелёными, синими, нежно-голубыми, бежевыми. Люди исчезали и появлялись — женщины и мужчины. Каждый начинал по-своему — скептически, любознательно, злорадно. На лицах каждого, в конце концов, застывал страх. Они пятились, исчезали во тьме — чтобы больше никогда не появляться. А Фриск хмурилась. Она оставалась одна — опять, опять на долгие-долгие часы.
Но потом и стены, и люди вдруг перестали меняться. Всё стало белым — и комнаты, и их глаза, и одежды, и рубашка на Фриск. Всё сияло ослепительной белизной.
Слишком бело. Слишком мало красок.
Фриск дали карандаши — нехотя, избегая встречи с её помутневшими глазами. Альбомные листы казались чуть желтоватыми на фоне белых стен и пола, они быстро заканчивались, а люди в белых одеждах заходили редко. Фриск перешла на пол, потом — на стены. Она видела такое в своём сне — тот зверь рисовал красным! У неё не было красного. Алое можно получить ножом, но ей его не давали. Люди вокруг не видели, насколько ей это было необходимо! Глупцы… Идиоты.
Я понимаю. Я справлюсь.
Она продолжала. Стирала чёрные и красные карандаши за день, чтобы добиться правильной палитры её нового мира. Вся комната стала планетой — и здесь уж точно царит она сама. Кто-то пытался войти — выгоняла. Пытался стереть её творение — приходила в ярость.
Лишь когда её выводили прочь, мир переставал подчиняться. Фриск видела десятки других людей — в белом, стоящих, проезжающих мимо на колясках и кричащих что-то неразборчивое. Всего секунда — потом её вновь запирали. Заставляли пить какие-то противные таблетки — слизь растекалась по телу, заливая кости, вытесняя костный мозг. Скручивали и кололи что-то прямо в вену — девочка чувствовала, как яд горящим бензином растекается по телу.
Я перестаю слышать голос.
Слова в разуме затихали, движения становились неуверенными и скованными. Фриск сидела посреди комнаты, уставившись в пустоту. Мир тёк вокруг неё, время улетало — она не шевелилась. Почти перестала дышать. Девочка ждала голоса, ждала новых причин делать… хоть что-то. Новой возможности жить.
Я вернусь. Я не могла уйти навсегда.
Теперь она неразрывно связана с этим куском мяса, что делал её такой несовершенной. Но лишь опустившись на самое дно, она сможет достичь самого пика горы — верно? Я должна продолжать, и мне вернут голос. Шёпот вновь наполнит разум. Опять по-новой — и всё иначе! Раз-два-три, раз-два три…
Я должна продолжать рисовать.
Фриск осторожно потянулась к карандашам — так неприятно было их отпускать. Карандаши стали её пальцами, и девочки приходилось рвать тело, когда люди начинали кричать на неё. Из-под ногтей текла кровь, пальцы болели при каждом движении. Каждый раз, когда в кожу впивалась новая заноза, Фриск давила всё сильнее и сильнее. Рождался красный — не та подделка, которую ей давали люди, а настоящий красный! Цвет её собственной жизни — она тихонько себя отпускала.
Линии менялись — неважно, как девочка вела карандаш. Её сознание изменяло всё само собой, убирала лишнее, добавляло деталей. Стоило только коснуться мягкой ткани на стене — и от кончика карандаша тут же растекалась цветастая картина!
Желтоватая, как гной Ториэль. Серая, как прах Папайруса. Белая, как существа из Лаборатории. Голубая, как копья Андайн. Чёрная, как глазницы Санса. Бледная, как кожа Эрики. Металлическая, как нож Кастела.
Алая — как собственные лапы Фриск.
Образ рождался в её голове сам собой. Чудовища наполняли комнату, в каждой тени притаился монстр. Глаза, покрытые противной слизью, разинутые пасти, разъедающая пол кислота, чёрные ногти с засохшей под ними кровью, клацающие клыки, чешуйчатые тела, мех на загривке, голод в глазах… Они перемещались в своём безумном танце. Кто-то всегда выходил из круга и бросался на Фриск, отрывая кусок её тела. Потом ещё один, ещё, ещё, ещё…
На полу, скрестив ноги, сидел скелет. Лишь только окровавленные пальцы продолжали сжимать карандаш. Монстры обагрили её кровью всю комнату, стены заалели. Чудовища сидели по углам и ели, чавкали, жевали, разгрызали, проглатывали, растворяли…
А она рисовала их всех. Не думая, не видя, не понимая. Но продолжала.
Должна.
Фриск распахнула глаза. Осмотрела рисунок, замерла, прищурилась. Карандаши посыпались на пол. Девочка тихонько засмеялась.
На стене не было никаких чудовищ. Никого, кроме одного монстра.
Никого, кроме меня самой.
Безумный заливистый смех Фриск эхом отражался от стен коридора.
