Упования наизнанку

Утро встречает Мирона яркими пронзительными лучами, бьющими прямо в глаза, и жуткой головной болью. Он медленно жмурится, — медленно, потому что, пребывая в таком похмелье, делать что-то быстро в принципе невозможно, — и дает себе минутку перед тем, как открыть глаза. Эта привычка за столько лет уже въелась под кожу, теперь не вытравить, как ни старайся. Как только распахнешь глаза, все проблемы мира сего навалятся разом, придется встать с кровати и идти решать их. Но пока веки опущены, можно притвориться, что ты еще спишь, и тогда ничто не сможет тревожить тебя. Ни проблемы, ни лишние мысли, ни фазы, ни эпизоды… Пока не распахнешь веки, можно даже не думать о том, в каком из состояний находишься. Это похоже на русскую рулетку. Мирон слишком часто проигрывает. Нормальное состояние посещает его все реже и реже, все чаще он открывает глаза по утрам и понимает, что находится либо много ниже нуля, либо летает в кислотных, истощающих своей лицемерной эйфорией, облаках. Он не знает, что хуже. Это началось давно. Мирон бы сказал, что это было с ним всегда, с самого рождения. Просто в какой-то момент обстоятельства сложились так, что гнилая черная дыра, которая всегда жила в нем, разверзлась и поглотила его. Жизнь не остановилась, время не замедлило свой бег, просто в один день один питерский мальчик сломался и потерял себя. Бывает. Он помнит этот свой первый срыв намного лучше, чем готов признать на самом деле. Все произошло слишком быстро, слишком резко, он не успел понять, когда привычная рутинная реальность сменилась ее контрастным неестественно ярким подобием. Все казалось таким замечательным, изумительно-удивительным, восхитительно-ярко-прекрасным, все получалось, и любая затея осуществлялась на раз-два. Любая идея казалась хорошей. Гулять всю ночь? Да! Орать собственные тексты под окнами правительства, а потом убегать от полиции? Замечательно! Прыгнуть с самого высокого здания в городе (он даже погуглил специально), чтобы научиться летать? Все получится, когда начнем? Его взяли все те же полицейские, на этот раз удачно, и спасибо им за это. Наверное. Мирон до сих пор не был уверен, что благодарен им, хотя его психиатр, родные, близкие и друзья твердили это в один голос. Мирон думал, что если бы он тогда все же прыгнул, может, было бы проще. Въебался бы в асфальт с мыслью, что летит, как самая настоящая птица, и эти последние секунды его жизни были бы наполнены ебаным счастьем. Тем, чего теперь вообще можно не ждать. «Маниакально-депрессивный психоз» — гласила надпись в документах, когда его наконец отпустили из ебаного дурдома, где он провел ебаную вечность. На самом деле, всего лишь неделю, больше его держать не было смысла, но Мирон имел привычку драматизировать, когда злился (а злился он тогда на весь мир). «Острое состояние мы сняли, эпизод купировали, эта ебаная хуйня не лечится. Вы, конечно, можете попытаться ее контролировать, Мирон Янович, и, может, у вас даже получится. Но, скорее всего, хуй там плавал, Мирон Янович. Вы ебаным психопатом родились, им и помрете», — сказал ему доктор на прощание. По крайней мере, именно это Мирон услышал. По сути, так оно и было, и тот факт, что ебучий мозгоправ пытался вселить в него надежду, не улучшал ситуацию ни на йоту. Ебаное же несправедливое мироздание, ну за что ж ты так, сука? Но это было не все. Эта была только милипиздрическая верхушка громадного айсберга. Потому что нормализовать состояние, пить таблетки, спать побольше, пить поменьше, выполнять остальные ебучие указания ебучего врача было просто. Только слабак бы не справился. Мирон никогда слабаком не был. Он, конечно, со всем справился, даже вернулся в ебаный Оксфорд, из которого его поперли, как собаку, как только узнали о диагнозе. Нехуй. Мирон восстановил все, что потерял. Вернул свою жизнь, продолжил учиться, работать, читать рэп. Как нехуй делать. Когда действительно хочешь, никаких преград быть не может. Мирон лгал себе подобным образом несколько месяцев, пока во время одной особо глубокой и затяжной депрессии не понял — контроля нет. Его мнения — нет. Его жизнь ему не принадлежит. Он может бегать веселый и выебываться, как мартовский заяц, а через несколько часов лежать в темноте, не есть, не пить, и чувствовать, что в нем все умерло. Ничего нельзя было сделать с этим. Не было совершенно никаких шансов, что однажды ебучий мозгоправ скажет, что он полностью здоров. Потому что, признай, Миро, ты никогда не был здоров. Осознавать это было тяжело, но необходимо. Иначе Мирон никогда бы не принял одно из самых важных решений в своей жизни. Пожалуй, первое — лишенное всякого эгоизма. Он тогда только вышел из депрессии, эта гнилая сука лишила его полноценной жизни на две недели — не самый долгий срок, но вполне ощутимый. Он сидел на своей кухне в полном одиночестве, в одних растянутых домашних штанах, и пил кофе (за две недели он съел примерно столько, сколько нормальный человек съедает за два дня, так что сейчас организм ничего больше воспринимать не мог). За окном на тот момент не спеша занимался рассвет, и на улице было мертвенно тихо. Прямо как внутри. Лениво рассматривая выступающие ребра и тазовые косточки, Мирон думал, что надо бы начинать есть, если он не хочет заработать еще и анорексию ко всему прочему добру. Живот почти впал внутрь, и метка, которая до этого ярко выделялась на фоне его бледной кожи, теперь посветлела, еле заметно покалывая. «Иван Евстигнеев» — машинально прочитал Мирон и вздохнул. Иван. Ваня. Его Ванька. Не было никакого смысла думать и мечтать о том, как они когда-нибудь встретятся. Внутри обжигающе-кислой желчью растекалось понимание того, что его Ване пришлось бы видеть вот это вот все, жить с этим, заботиться и терпеть. Как вообще можно мириться с тем, что твоя родственная душа в принципе никогда не бывает в нормальном, ровном настроении? Мирон не помнил, когда в последний раз был полностью спокоен. Каждая секунда на надрыве, каждая секунда оголенным нервом на американских горках — от «ебать охуенно» до «ебаный пиздец» и обратно. Он бы врагу такого не пожелал. Не то что незнакомому, но уже любимому Ване. Кофе горчил на языке, Мирон рассеянно думал, что забыл добавить сахар. Ваня никогда не узнает, что его родственная душа — психопат. Ваня найдет себе другого Мирона Федорова и будет с ним счастлив, потому что Ваня наверняка самый лучший в мире человек, он абсолютно точно заслуживает счастья. Мирон думал, что рядом с ним совершенно невозможно быть счастливым, и забывал — он никогда не кладет сахар в кофе.

***

Предчувствия Мирона обманывали редко: Ваня действительно оказался самым лучшим. Они встретились через долгие два года, но Мирон своему решению не изменил. Он видел, как у Вани глаза расширились, как только он вошел в комнату, чувствовал, как подрагивали кончики его пальцев, когда они пожимали друг другу руки, понимал, что Ваня с трудом справляется с голосом, потому что внизу живота все болит и тянет, и эта боль впервые приятна. Он понял, что это тот самый Ваня, как только он вошел. Ваня не назвал фамилии, он так и сказал — Ваня, но Мирон все равно задохнулся и на мгновение даже перестал двулично улыбаться, делая вид, что ничего не понимает. Он улетел в свой личный космос с первой же Ваниной улыбки. С первого совместно зачитанного трека. Эта была только пробная репетиция, Ваня читал с листа, потому что на тот момент не знал текстов наизусть. Но даже так он умудрялся чувствовать Мирона идеально — у Яновича внутри все тряслось и рушилось. Он думал, что полный еблан, потому что, придумывая свой злоебучий идеальный план, не учел одного — Ваня был его. Мирон знал, как отказаться от кучи денег, охуенной тачки или классной телки. Это все было заебись и ништяк. А Ваня был просто его. Ваня встречал его улыбкой каждое утро и спрашивал, как дела и как спалось. Ваня кормил его завтраками (часто собственного приготовления) прямо на базе, а иногда — и обедами, и ужинами, потому что, когда Мирон работал, он забывал обо всем. Ваня помогал ему писать тексты, потому что знал, чувствовал то, что Мирон иногда не мог выразить. Ваня читал с ним треки наизусть, подхватывая точно тогда, когда нужно, дополняя, выравнивая его, когда Мирон на эмоциях ехал через бит. Ваня любил кошек и сигареты. Ваня классно фотографировал и часто засиживался за компьютером до утра. Ваня был таким честным, что у Мирона сердце перехватывало от его искренности каждый раз. Мирон не мог, не знал просто, как ему отказаться от Вани. Он сделал это спонтанно, порывисто, как-то вдруг и невзначай. Ночью, на пьяной вечеринке мастерски просрал любимое счастье, называя это «отпустил». Ваня смотрел устало, больно, и его взгляд преследовал Мирона целый месяц затяжной депрессии после, прожигал насквозь во сне и иногда даже наяву. Смысла больше не было, желания — тоже. Была пустота, выкарабкаться из которой не представлялось возможным.

***

Мирон резко распахивает глаза и… не ощущает ничего. У него раскалывается голова, так, что даже подташнивает немного, жутко хочется пить, но… Это все. Никакой ебанутой безысходности, никакой искусственной эйфории. Никаких признаков фазы или эпизода. Ни-че-го. Тишина. Мирон тихонько прикрывает глаза, чувствуя, как те слезятся от облегчения, и позволяет себе немного полежать, впервые за долгое время всем собой ощущая, что его не штормит. Полнейшему расслаблению не мешает даже головная боль, она скорее фоном оповещает его о том, что он все еще жив, и это не долбанный рай, он правда может быть спокоен на этом свете. Внутри впервые за долгие мутные месяцы ничего не дрожит в напряжении, ничего не ноет, не скребется, не просится наружу. Штиль. Легкая улыбка чуть касается сухих губ. Как же, блять, хорошо. Так хорошо, что даже двигаться не получается. — С добрым утром. Мирон снова распахивает глаза, ошарашенно таращась на стоящего в дверях Ваню. Это что, блять, его новый личный приход? Спокойствие тут же сдувает с него, как пыль ветром, и Мирон с сожалением смотрит на маленькие частички собственного умиротворения, летящие от него слишком быстро и далеко. Хочется остановить их. Но еще больше хочется понять, откуда тут взялся Ваня. — Привет, — хрипло говорит Мирон и тут же прочищает горло, потому что голос у него севший просто в хлам, как после долгого концерта. Внутри снова начинает что-то мелко дрожать, и Мирон садится, ежась и поводя плечами, и продолжает пялиться на Ваню в полнейшем охуении его бедных расстроенных чувств. — Завтракать будешь? — спрашивает Ваня немного нервно. Он стоит как-то слишком прямо и смотрит — настороженно, как будто ждет чего-то. Мирон не понимает, чего. Мирон вообще не понимает, настоящий ли это Ваня. Он очень надеется, что да, потому что таких реальных галлюцинаций у него еще не было, и если он так пиздецки соскучился, что это первая, то болезнь прогрессирует, и дела его явно плохи. Мирон сглатывает и медленно мотает головой. Та все равно отдает резкой болью, так что он чуть морщится. Ваня явно давит усмешку и еле заметно кивает на столик рядом с кроватью. Мирону кажется, что Ваня — само счастье во плоти, потому что ну кто, как не он, догадался бы оставить на прикроватной тумбочке воду и таблетки? То, что нужно. Пока Мирон справляется с главными утренними процедурами, Ваня смотрит. Он все так же стоит в дверях, и ожидание в его глазах можно ножом резать. Его взгляд цепляется за Мирона, тянет и заставляет дрожать. Мирону даже не нужно смотреть на него в ответ, чтобы всем телом ощущать их почему-то одно на двоих напряжение. От него каменеют плечи, и начинают подрагивать кончики пальцев. Мирон немного медлит после того, как бутылка оказывается пуста, а потом решает, что тянуть кота за яйца — плохая идея. Он поворачивается к Ване и смело встречает его взгляд, хотя внутри от этого все переворачивается. — Что ты здесь делаешь? Мирон не уверен, но, кажется, у Вани внутри что-то рушится с оглушающим их обоих грохотом. Он не двигается, даже в лице не меняется — только усмешка вытекает из теплых глаз, как кровь из только что убитого животного. Мирону кажется, что он ебаный идиот, но он совершенно не понимает, почему. — Ты что… — у Вани голос внезапно такой же хриплый и севший, так что ему приходится откашляться прежде, чем продолжить. — Ты ничего не помнишь? Мирон чувствует, как его по затылку больно бьет осознание собственного идиотизма. А действительно, что вчера было? Как он сразу не осознал, что ни черта не помнит? Это же не нормально, когда ты не можешь точно сказать, что делал буквально десять часов назад. Мирон тяжело сглатывает, глядя в пространство перед собой пустым взглядом. Ваня смотрит на него примерно так же. Они оба, кажется, чувствуют, как у Мирона в голове панически крутятся шестеренки, отчаянно пытаясь отыскать нужный механизм, который поможет восстановить поломанную систему. Но как бы они ни старались, в результате на экране из раза в раз высвечивается огромными красными буквами “ERROR”. Мирон не знает, что с этим делать. Он помнит, как вчера утром проснулся, чуть не опоздал на базу, потом была встреча с организаторами одного мероприятия, потом он пообедал в маке, потому что вдруг внезапно захотелось — он прекрасно помнит, как долго не мог выбрать между сырным соусом и кетчупом, а потом в результате смешал их. А после?.. У него все плывет перед глазами, а внутри холодный, кисло-ядовитый плющ душит трахею, когда он понимает: такие резкие и сильные провалы в памяти бывают только в одном случае. Наверняка он вчера был пиздецки доволен жизнью, полон энергии, а потом еще и… Ох. — Мы… мы пили? — осторожно спрашивает Мирон. У Вани дергается верхняя губа, он немного хмурится, но потом, окинув Мирона взглядом, отвечает. — Да. Мирон медленно облизывает губы, чувствуя, как на него накатывает паника. Он мог сделать что угодно. Сказать что угодно. Он ни черта не помнит, потому что у него наверняка был эпизод, а в такие минуты он поддается буквально каждому своему желанию легко и безрассудно. Он всегда это знал, всегда осторожно обходил острые углы. Но как можно избежать неприятностей, когда рядом с Ваней желаний так много, и все они такие сильные, поглощают, жрут его с костями, не оставляя и шанса на побег? Мирон сжимает зубы, когда вдруг слышит тихий смех рядом с собой. Ваня садится на кровать близко, но не касаясь его, и смеется. Мирон всегда любил его смех, но сейчас Ваня просто роняет голову в руки, зарываясь в волосы, и хохочет громко, надрывно, его голос срывается и едет, давая петуха и сбивая дыхание. Мирону кажется, что истерика у них тоже одна на двоих. — Ты… Ты… — Ваня задыхается, но все равно продолжает говорить сквозь смех, снося все барьеры самоконтроля в голове Мирона, руша и кромсая их на мелкие кусочки. Мирон чувствует, что когда разрушится последний, его уже будет не собрать. — Ты нихуя… совершенно нихуяшеньки не помнишь, Мирка… Он поднимает на Мирона совершенно безумный влажный взгляд. Мирон двигается к нему, сам не зная, чего хочет, и тут же останавливается, потому что совершенно не представляет, что тут можно сделать. Ему хочется спросить, что, блять, они вчера натворили? Что он натворил? Что он сделал? Он не дышит и не моргает, пытаясь прочитать ответ на свои вопросы у Вани в глазах, но у него ничего не получается, потому что Ваня внезапно моргает, а потом заканчивает фразу голосом, полным больной, искореженной усмешки: — …родной. И это как пощечина. Как удар прямо в челюсть, только вместо зубов наружу летят поверженные нервные клетки. Мирону невыносимо хочется закурить или, еще лучше, обдолбаться, чтобы снова все забыть, но забыть больше не получается. В его голове (на самом деле, как будто в нем, полностью во всем) резко возникают воспоминания, ебаный вчерашний вечер. И собственный звонок Ване, и «бро, давай напьемся, пиздец надо», и Ванины глаза, и его руки, и метка, ебаная метка, чтоб ее черти разодрали, причем она тут?.. И Ванин рот, господи, Мирон начинает задыхаться прямо под его взглядом, когда вспоминает об этом. Он, как ему кажется, совершенно откровенно, впервые, наверное, за всю его жизнь так честно и искренне роняет взгляд на Ванины губы, чуть припухшие и влажные, и у него на лбу красной дорожкой мелькает «Я вспомнил». Ваня кривит эти самые охуенные губы. Понимает. Видит. Мирон не пытается что-то скрыть, потому что… Что тут теперь скроешь? Ваня и раньше читал его, как раскрытую книгу. А теперь их связь, ждавшая так долго, установилась еще прочнее. Мирон бы не удивился, если бы Ваня начал слышать его мысли. Впрочем, ему это было не нужно. Ваня все видел и без жалких обрывочных образов, мучительно метавшихся в его больной голове. Все рушилось. Все летело в ебеня прямо здесь и сейчас. Хуже все быть просто не могло. Мирон чувствовал себя перед Ваней абсолютно голым. Тот смотрел странно и натянуто, держал взглядом крепко. От него пахло гелем для душа и собой, и Мирону башню сносило от этого запаха, метка горела и болела. Ей, ебаной суке, нужно было больше Вани, рядом, чтобы кожа к коже, потому что того, что было ночью, оказалось непростительно мало после столь долгого ожидания. У Мирона горло драло, и голова кружилась от желания целовать Ваню. Он смотрел на него, и сам не понимал, как вообще держится еще. Вопрос «Что теперь, блять, делать?» маячил где-то на задворках сознания, но прорвать оборону сладко-больного желания не мог. Уголки губ чуть нервно дернулись вверх в надежде на спасение. Ваня нахмурился, словно занося топор над головой. — Я видел твою метку, Мирон. Лезвие рухнуло с оглушающим грохотом, отсекая все возможные выходы. Кровь вырвалась из поврежденных артерий, фонтаном разлетаясь в стороны, и Мирон захлебнулся собственным бордово-густым отчаянием, чувствуя, как внутри ломается то, что уже и так давно сломано.