Упования наизнанку

— У тебя есть минута, чтобы объясниться, пока я тебе не въебал, — говорит Ваня. Голос у него почти не дрожит, но Мирон все равно видит, чувствует, как сложно ему держать себя в руках. У Вани на висках играют желваки, и смотрит он прямо в душу, пробивая себе этим взглядом дорогу сквозь ребра и поток ебаных обрывков мыслей. Мирон чувствует, что начинает задыхаться. Он не готов. Так долго выстраивать ебаный идеальный план, продумывать каждую мелочь, держаться на расстоянии, помешаться на чертовом контроле, и все ради чего? Ради того, чтобы в один прекрасный день глупо и бессмысленно сорваться в эпизоде, так нелепо подставляясь? Конечно, блядь, Ваня видел метку. Не мог не видеть. Чем ты, Миро, думал? Когда человек берет в рот твой член, его глаза находятся примерно на том уровне, где Ванины глаза вообще никогда не должны были находиться, согласно этому злоебучему плану. Идеальному, то есть. Вот же блять. Мирон смотрит куда-то в область Ваниного кадыка, медленно приходя к выводу, что, похоже, думал он примерно тем, что Ваня у него в рот брал. А еще — что это полный пиздец. Что теперь вообще можно сказать? Ебаная минута тянется слишком долго. Через десять секунд Мирон уже искренне желает, чтобы Ваня перестал ждать и отмудохал его, наконец, изо всех сил. Чтобы даже стоять не получалось. Может, одному из них от этого стало бы легче. — Тебе, блядь, даже сказать, что ли, нечего, Миро?! — Ваня повышает голос, а Мирону кажется, что он кричит, разрывает связки прямо внутри него. Спокойствия больше нет. Ничего больше нет. Мирон отчаянно хочет выдавить из себя хоть что-то, что-нибудь, что помогло бы им, удержало бы обоих на краю. Но его поезд летит на всех парах прямо к обрыву, за которым — пустота. Чернь. Гниль. Фаза. Мирон знает, что он рухнет, совсем скоро полетит в ебаную бездну без надежды и смысла, без возможности их когда-нибудь обрести. Будет захлебываться, выблевывать и глотать мутную желчь собственных мыслей, каждую секунду заново переживая момент крушения. Потому что вся его жизнь в общем-то — крушение. Ебаный Боже, если ты есть, пожалуйста, не втягивай в это Ваню, сохрани его, спаси от всего этого. От Мирона. У Вани губы трясутся, и руки нервно сжимаются в кулаки. — Я… — Мирон так и смотрит на его руки, выше глаза поднять просто не решается. — Я не гей. Он сам удивляется тому, что сказал — это настолько явный пиздеж, что Ване бы перестать его слушать, да въебать хорошенько. Мирон слышит, как жалко звучит его голос, и сам себе не верит. Лучше б уж молчал. Но Ваня вдруг меняется в лице, серея на глазах. Мирон скорее чувствует это, чем видит, потому что его глаза все еще панически прикованы к чуть сбитым костяшкам длинных пальцев. Мирон решается поднять взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как Ваня сглатывает и замирает, глядя прямо перед собой мутно, слепо. Мирону кажется, что его гнилая пустота вдруг разрастается, жиреет на глазах, заглатывая и Ваню вместе с ним. Как будто дыра внутри него вдруг стала настолько большой, что одного Мирона ей уже мало — вот их двоих с Ваней будет достаточно. В самый раз. Мирон не понимает, почему все происходит именно так. Мир теряет краски реальности, становясь странной галлюцинацией, неровной и рябящей перед глазами. От этого нарушается восприятие, и все кажется неправильным, искаженным. Возможно, дело в том, что неправильный тут только Мирон. Ваня поднимается на ноги, чуть пошатываясь, и Мирон быстро встает вслед за ним, даже не задумываясь. Он испуганно смотрит, как Ваня меняется на глазах, становясь вдруг… Не собой. Мирону впервые в жизни так страшно. — Ты ебу дал? — спрашивает Ваня, переводя на него взгляд. В темных зрачках Мирон видит знакомую пустоту. От этого начинает тошнить. — Вань, я… — То есть, мне показалось, что ты вчера стонал, как сука, а потом кончил мне в рот, да? Или это был не ты? — он чеканит вопросы быстро и твердо, как рэп читает, только намного грубее. В голосе такая сталь, что Мирону кажется, его сейчас придавит насмерть. Он только сует руки в карманы джинсов в жалкой попытке защититься и малодушно надеется приблизить свой конец. Но конец все не наступает, и ему нужно что-то ответить. Проблемы сами не уйдут, их надо решать. И раз уж начал, будь добр, Мирон Янович, не ссы. А то совсем уж ебанизм получается. Мирону кажется, что у него со всех сторон один сплошной ебанизм. — У меня давно никого не было, — говорит он, чувствуя, как мир начинает пошатываться. У Вани сердце болит, и Мирон чувствует это так сильно и ярко, что не понимает, как у него вообще получается удерживать себя в вертикальном положении. Стены небольшой спальни сжимаются и едут куда-то чуть-чуть в сторону, и Ванин взгляд — больной, поломанный — единственное, что держит его, как маяк в кромешной темноте во время ночной бури. Так вообще-то всегда было. Но сейчас буквально. Мирон держится на ногах, только потому что Ваня стоит рядом. Ваня бьет его так сильно, что из глаз сыплются искры, а в больной голове извергает удары стальной колокол. Мирон отшатывается, чудом не падая, и сжимает зубы, осознавая, что Ваня даже сейчас бьет не изо всех сил и в скулу — чтобы не навредить сильно. Это внезапно подкашивает сильнее, чем удар. Мирон с трудом выпрямляется, чувствуя кровь на лице, но не вытирает и не трогает — если Ване надо, пусть бьет еще. Мирон очень надеется, что Ване станет легче, что он выпустит злость на него, все скопившиеся гноем чувства. Мирон отчаянно хочет помочь забыть, прекратить эту ебаную пытку, успокоить. Ване так больно, что у Мирона судороги в груди вдруг взрываются задушенными хрипами, и все, о чем он может думать — ну же, родной, ударь еще, въеби нахуй так, чтобы зубы посыпались, и кровь хлестала, чтобы себя забыл, давай, станет легче. Ваня кривит губы, как будто слышит его мысли. Ваня не бьет больше. Он просто медленно, пошатываясь, как будто боясь упасть, бредет к выходу, ни разу не обернувшись. Когда в прихожей хлопает входная дверь, Мирон оседает на диван, чувствуя, как живот простреливает мучительной резью. В голове пусто. Его поезд на огромной скорости срывается с обрыва. Никто из пассажиров не выживает.

***

Холодный осенний Питер встречает Мирона промозглой сыростью и болью в горле, когда он выходит из дома впервые за… неделю? Две? Холод привычно забирается под небрежно накинутую куртку, заставляет ежиться, но Мирон все равно не застегивается, быстрым шагом направляясь к ближайшему ларьку. Нахуй надо. Горло вон уже болит, а что-то страшнее ему вряд ли грозит. Хотя бы потому что больше ничего не страшно. Вообще. На улице внезапно свежо и влажно, Мирон даже позволяет себе чуть замедлить шаг, глубоко вдыхая прохладный, отрезвляющий воздух. От этого в голове проясняется, и даже зрение как будто бы становится чуть четче. Мирон думает, что надо бы выходить на улицу почаще (или вообще — выходить, хоть когда-нибудь), когда, наконец, находит пункт назначения. Он вообще-то вышел, просто потому что сигареты кончились. До этого всем необходимым его обеспечивала Женя, — и за что ему вообще такой охуенный менеджер? — привозила еду, иногда убиралась, следила за тем, чтобы он не наложил на себя руки ненароком, заставляла пить таблетки. Ей и в голову не приходило, что таблетки теперь бесполезны. Но сегодня утром у Жени появились неотложные дела, поэтому она позвонила и предупредила, что не приедет. Если совсем начистоту, Мирону было феерически однохуйственно. Пока он не понял, что в пачке осталось всего две сигареты, а этого ему даже на завтрак не хватит. Он лениво позвонил в службу доставки, но там ему околопечатным текстом объяснили, что из-за пачки сигарет они курьера посылать не будут. Когда-то Мирон послал бы их трехэтажным витиеватым матом так, что они бы ему эти сигареты в зубах сами принесли. Теперь было похуй. Какая разница? Он и сам сходит. Пришлось вспоминать алгоритм несложных действий, с помощью которого нормальные люди осуществляют прогулки. Мирон даже не надеялся, что выйдя на улицу, он что-то почувствует. Давно уже не чувствовал. Когда он в последний раз испытывал что-то похожее на эмоции, метка разорвалась водородной бомбой прямо у него в животе. Тогда его, кажется, нашла все та же Женя. Фаза накатила слишком сильно, так что она даже собиралась звонить в клинику, но… Нахуя? Что это изменит? Его там вылечат? Ваня вернется? Все как-то решится само собой? Ведь нихуя же. Мирон остался дома. В больнице бы накачали всякой хуйней по самые гланды, так, что потом месяц ходил бы как ебнутый, расплескивая мозги через уши. Лучше от этого бы не стало, Мирон знал. Дома легче тоже не становилось, но тут его хотя бы никто не трогал. Дни летели сами собой, ночи, в принципе, тоже. Мирон не следил за мельканием солнца на небе, смысла особого не было, в квартире всегда можно было включить свет, если нужно. Мирону не было нужно. В мыслях было так темно, что свет в квартире особо не волновал. Женя — единственная, кто к нему приходил за это время. Единственная, кого он пускал. Она приносила еду, нужные вещи, заставляла его есть, пить, принимать душ, говорить. С последним было совсем туго — какой смысл? О чем? Единственная тема, которая жгла внутренности каленым железом, грозила убить его, если бы Мирон попытался поднять ее. Он молчал. Не спрашивал ни о чем. Ни о ком. Женя говорила с ним сама. Рассказывала, что ребята репетируют, что его все ждут, что когда он вернется, Порчи покажет ему кучу новых битов, потому что он от нечего делать клепает их как на конвейере. Женя говорила много, подробно, расписывая в красках ненужные детали и мелочи. Мирон болезненным интересом вспарывал собственную грудину каждый раз, заставляя себя молчать. Потому что ответ, скорее всего, добил бы его. О Ване Женя не говорила. Упоминала пару раз, вскользь и будто ненароком, что его нет, что он взял отпуск, уехал куда-то, кажется, а, может, и нет, но на базе он пока не появляется. И это все. Больше не было никакой информации. Ничего. Пустота. Ваня как будто исчез. Мирон с каждым днем все больше и больше чувствовал, что исчезает вместе с ним, теряя себя на его страницах в соцсетях. Те оглушительно били по темечку вечными-бесконечными тишиной и оффлайном. Мирон не спал ночами, зная, что Ваня обычно активен именно в это время суток, перечитывал все записи, заметки, твиты по сто раз, и так зная наизусть, и снова возвращался к началу, надеясь, что там его ждут хоть пара новых слов или фотографий… Не было ничего. Ваня как будто стирался из его жизни, стирая Мирона вместе с собой. Так что теперь, оказавшись на улице, Мирон со странным смазанным удивлением осознал, что, оказывается, вопреки всему, еще существует. Понимать это и не чувствовать было странно. Было бы странно, если бы Мирон не плевал на все это с высокой колокольни. — Чего вам? — потрепанного вида мадам бальзаковского возраста не особо заморачивалась с вежливостью. Мирон еле слышно хмыкнул, наклоняясь ближе к мокрому окошку с ободранной краской. И без того темные тона в небе сгущались еще больше, обещая скорую грозу, поэтому стоило поторопиться, хотя бы ради того, чтобы не переодеваться потом лишний раз. Звонок телефона прервал его буквально в тот момент, когда Мирон открыл рот, чтобы ответить. Звонила Женя. На самом деле, странным было уже то, что он вообще взял с собой телефон. Но, видимо, привычку не пропьешь. Продавщица смерила его недовольным взглядом, когда он чуть отошел и ответил на звонок, не обращая на нее никакого внимания. — Да? — говорить после продолжительного молчания было непривычно. Как будто бы ново. Голосовые связки скрипели и поддавались с трудом, выплевывая наружу странные звуки вместо привычного голоса. — Мирон, привет. У меня новости, — Женя не любила терять время, и это была одна из тех черт, которые Мирон в ней любил: он тоже сейчас не был настроен на длинные разговоры по душам. — Да? — повторил он. Второй раз далось проще. Но голос по-прежнему не был своим. — Ты только не отказывайся сразу, подумай. Это может быть хорошим шансом, — Женя чуть помедлила. Мирон стоял в луже и безучастно следил, как носки его тряпичных кед размеренно промокают, принося ощущение сырости. — Через неделю у тебя концерт. Сырость начинала подбираться к пяткам. Мирон рассеянно думал, что если бы он вообще не надел обуви, чувствовал бы он себя, наверное, примерно так же. Или нет? Возможно ли ощущать себя еще более мокрым и замерзшим? Может ли сильнее болеть горло? А ебаное сердце? Или что там у него внутри? — Нет, — просто сказал он. — Мирон, послушай меня. Я просто прошу не отказываться сразу. Это важно, ты же знаешь, я не стала бы тревожить тебя, если бы видела, что… — Нет, — повторил он и уже собирался положить трубку, потому что Женя была уникальной и руки так просто никогда не опускала. С другими Мирон и не работал. Но в этот момент она просто не видела всей картины, а объяснять что-то Мирон не мог. Он собирался положить трубку, когда динамик отчетливо нервно вздохнул Жениными интонациями, а потом расплющил его одной фразой: — Ваня уже согласился. Мирон застыл. Замер как был, потому что говорить он снова разучился в считанные мгновения, а больше ему ничего и не оставалось. От упоминания Ваниного имени внутри опасно заныла не успевшая толком закрыться рана. Мирон какое-то время просто стоял и старался не двигаться, чтобы не растревожить ее еще больше. Через несколько секунд он резко развернулся к киоску. Он редко буквально задыхался без никотина, но сейчас закурить было жизненно необходимо. Иначе воздух не проходил в затхлые тусклые легкие, которые уже отвыкли нормально функционировать. Но ебучее мироздание, видимо, не изменяло себе никогда. Потому что именно в эту секунду маленькая форточка захлопнулась с оглушительным треском, отрезая от Мирона единственный шанс на выживание. На фоне начинающейся грозы и потемневшего неба ярко-белая табличка с бордовой надписью на ней смотрелась слишком неестественно, вызывая у Мирона стойкие ассоциации с дурдомом и запахом хлорки. Он старательно сфокусировал зрение, стараясь дышать ровнее и не хрипеть так задушено прямо в трубку. Большие голубые глаза рассеяно бегали по короткой надписи: «Перерыв десять минут».