Упования наизнанку

У дома Мирона Ваня оказывается поразительно быстро. Часы в машине показывают, что он ехал всего лишь сорок минут, по меркам Питера — почти ничего, но он чувствует себя так, будто добирался вечность. Он в пробках так никогда не спешил, даже когда опаздывал на запись собственного трека. В животе будто ебаная туча ежей сражалась за право перемолоть все его внутренности в кровавое месиво. Как на миксере. Миксер из ежатины, блять. Ваня начинал впадать в панику. Он приказывал себе успокоиться, пока взбегал по лестнице в только что отремонтированном подъезде. Стены были совсем чистые, новые, потолок — выбеленным. Казалось странным, что чертов Оксимирон может жить в таком цивилизованном, утонченном месте. Или не странным — он же поэт, блять! «Успокоиться, надо успокоиться», — думал Ваня, чувствуя, как мысли разбегаются в разные стороны, и руки начинают мелко трястись. Это было плохо. Он должен быть собран. Потому что Женя явно находилась в панике еще до того, как решила ему позвонить, а больше решать проблему явно некому. Он должен успокоиться и собраться. Мантра не помогала. К трясущимся рукам прибавились губы, щеки, а потом и все тело. Ваня с трудом стоял на ногах, когда нажимал на кнопку звонка. Про лифт он даже не вспомнил. Женя открыла ему почти сразу, будто ждала под дверью. Ваня ворвался в квартиру электрическим смерчем, сметая на своем пути все несуществующие попытки сопротивления. Он бы сейчас и танки под себя подмял, если бы они попытались помешать ему увидеть Мирона. Он заметил, что Женя изо всех сил упирается ему в грудь обеими руками, пытаясь остановить, только когда почти втолкнул ее в гостиную. — Где он?.. — хрипло выдохнул Ваня, наконец, опуская голову и встречаясь с Женей взглядом. — Подожди, стой, Ваня, да подожди же ты! — она была возмущена, — Ваня видел это в полыхающих отголосках ярости в глазах напротив, — но почему-то шептала. — Не кричи! Послушай меня! Тихо! — она удерживала его голову на месте обеими руками, заставляя смотреть на нее и слушать, и Ваня только к окончанию фразы смог немного сосредоточиться и осознать, чего от него хотят. До этого Женя казалась навязчивой помехой, он видел только заветную дверь в спальню Мирона, чувствовал, знал, что он там. Ваня уже ощущал, как ему плохо, метка сокращалась спазмами, будто билась в конвульсиях. Его потряхивало еще и от боли. Но сейчас не было времени на таблетки или алкоголь, он даже сигарет не взял. Нахуй сигареты! Он чувствовал, что если сейчас не увидит Мирона, не прикоснется, то сдохнет на месте. — Пусти меня к нему, — Женя мешала. Почему она, блять, так не вовремя решила тут встать, ну что ей надо? Всегда же была такой чуткой, понимающей, а тут не может осознать, что сейчас все неважно, ни одно событие в мире не имеет значения. Он просто должен быть как можно ближе к Мирону. — Да я тебе сейчас врежу, мать твою! — Женя бьет ему звонкую хлесткую пощечину. Звук разрезает его хриплое дыхание. На секунду Ваня перестает двигаться и, кажется, даже функционировать совсем. Он смотрит, наконец, на Женю почти полностью осмысленным взглядом и вспоминает, что буквально минуту назад давал себе обещание быть спокойным. — Ты должен выслушать меня! — шипит на него Женя. — Ты не сможешь ему помочь, только навредишь, если не будешь знать всего. И эти слова решают все. Ваня настороженно смотрит на дверь. Пустота за плечами вдруг напоминает о себе легкой тошнотой, но он отмахивается от этого ощущения, как от назойливой мухи. Сейчас не время обращать внимание на себя. Ваня оглядывает комнату, в которой они находятся. Привычная обстановка: шкаф, плазма, широкий диван и огромная пальма Пиздец в углу — помогают чувствовать себя дома. А потом Ваня замечает небрежную стопку бумаг на журнальном столике. Она приковывает к себе внимание слишком быстро, и Ваня не может понять, почему. Неестественно белые листы с печатным и письменным текстом, подписи… Пара папок и карта, будто медицинская. Он подходит чуть ближе и понимает — не «будто», медицинская карта. На ней ровным, каллиграфическим почти почерком выведено крупно «Федоров Мирон Янович». У Вани перед глазами все плывет так сильно, что даже большие буквы начинают ехать куда-то в сторону. Он чувствует себя персонажем ебаной слезливой мелодрамы, где главный герой в конце умирает, а его возлюбленная остается жить в этом мире, переполненная вселенской тоской и вечной любовью. От этого начинает тошнить, и Ване кажется, что он-то вот сейчас уж точно чем-то другим переполнен. Горько-острой желчью, болезненным отрицанием, панически-тошнотворным ужасом, как перед надвигающейся лавиной – отрицай не отрицай, а все равно накроет. Погребет под собой всего полностью, и кепки не останется. Защитные механизмы не помогут. Молитвы — тоже. Ваня урывками осознает, что листает бумаги дрожащими руками и ничего не видит. Через несколько секунд он вдруг понимает, что ищет вполне определенное сочетание слов, то, что можно будет назвать приговором. Но в карте только ебаные медицинские термины и совершенно ничего понятного, в графе «диагноз» вместо ожидаемого эшафота непонятный расплывающийся набор букв. Ваня с трудом поднимает глаза на сидящую рядом Женю и только потом замечает, что та все это время держала его за плечо. — Что это? — он не узнает собственный голос, но это неважно: Женя его, кажется, понимает. Потому что она чуть хмурится, сосредоточенно, как перед прыжком с высоты, и говорит: — У Мирона маниакально-депрессивный психоз. — Что? — Ване хочется орать и раскидывать по комнате все эти ебаные бумажки, потому что то, что Женя озвучила эту надпись, не сделало ее понятной. От слова, блять, совсем. — Это психическое расстройство… — говорит Женя, тут же пускаясь в объяснения, потому что лицо с Вани падает, кажется, куда-то в район первого этажа. А, может, самого ада — он отчетливо ощущает, как горят щеки. Он слушает Женю, не крича и не перебивая, стараясь понять каждое слово, усвоить всю информацию и сразу. У него весь мир вдруг меняет цвета и рамки, становясь совершенно другим, будто искаженным. Женя говорит быстро и предельно просто, как будто дает базовую информацию в критическом случае. Ваня думает, что так и есть, и все равно не может понять всего до конца. Как так вышло, что он ничего не замечал? Как получилось, что Мирон давал концерты во время… как это называется?.. Фаз и эпизодов?.. — Во время фаз не давал, — быстро поправляет его Женя. — Он же пропадает периодически, предупреждает об отсутствии и исчезает, — говорит она, а у Вани в голове будто складывается ебаный пазл. Совершенно отвратительной картинкой. Он чувствует себя так, будто очень долго искал последнюю деталь, без которой было непонятно, что же он все-таки собирает, а тут его внезапно ударили ею сзади по голове. Наверное, это как стоять слишком близко к большой картине — целого не видно. Он все это время делал маленькие истеричные шажочки назад, пытаясь разглядеть и понять хоть что-нибудь, а надо-то было просто отойти подальше и взглянуть спокойно. Сейчас он смотрел во все глаза на, наконец, понятую картину и думал, что большое видится на расстоянии. А еще — что это полный пиздец, без стопки не взглянешь. — А эпизоды он обычно контролирует медикаментозно… Женина речь полилась дальше, делясь с Ваней самыми неожиданными подробностями. У Вани в голове набатом билось это «медикаментозно», каждый раз ударяя по больному и пригвождая к месту еще больше. Когда Женя закончила, он почти посерел. Он смотрел в одну точку прямо перед собой и не знал, как задать один единственный вопрос, который методично и с большим наслаждением уничтожал его изнутри. Жрал, не оставляя даже костей. Ваня на секунду опустил глаза в пол, а потом снова поднял их на Женю. — Вань? — в комнате повисла угнетающая тяжелая тишина. Выглядел он, кажется, действительно паршиво. Женя ощутимо заволновалась. — Это смертельно? — Нет, что ты! — воскликнула Женя так, будто каждый его вопрос делал ей больно. — Нет, конечно. Ваня медленно и шумно выдохнул, закрывая лицо руками. Облегчение вдруг накатило на него с такой силой, что он на мгновение потерял связь с реальностью, мелко дрожа в своем вакууме из страха. Горло вдруг запершило, Ваня попытался прокашляться, но вдруг сорвался на хриплый глухой всхлип. Женя сжала его плечо сильнее. — Почему ты не рассказала раньше? — он сам толком не понимал, что спрашивает. Надо было что-то говорить, хоть о чем-то думать, чтобы не сорваться в истерику. Ваня пытался взять себя в руки, чувствуя, как спокойствие растворяется, осыпается песком сквозь его пальцы. Женя помедлила. — Мирон запретил. Ваня сжал зубы, просто принимая этот факт. Сил развивать эту мысль у него не было, он качался из стороны в сторону, сжимая побелевшие пальцы на коленях, и отчаянно старался не разнести Мирону гостиную. В этом он пока преуспевал, но чтобы так было и дальше, от него требовалась полная сосредоточенность. — Кто еще знает? Женя смотрела на него с опаской во взгляде, но отчего-то не спорила. — Из наших — все, — Ваня поджал губы. — Вань, — тут же, почти без передышки добавила Женя. — Ты ему нужен. — Да я вижу, как я ему нужен, блять, — выплюнул Ваня, чувствуя глухую обиду. Детскую такую, от нее плакать хотелось и ногами топать. Сломать, может быть, что-нибудь. Как Мирон раз за разом ломал его самого, ни о чем не беспокоясь. — Он не хотел втягивать тебя… — Да ты сама-то, блять, понимаешь, какую хуйню несешь? — внутри него, кажется, что-то взорвалось с оглушительным треском, и Ваня сорвался. Он понимал, что Женя ни в чем не виновата, что с Мироном спорить — себе дороже, легче вздернуться. Понимал, но поделать с собой ничего не мог. Из него надрывным потоком хлестало все, что успело накопиться за это ебаное черное время. Там, за чертой опустошенности должно было ждать облегчение. Ване казалось, что там будет только темнота. — Как меня, блять, можно не втягивать, когда я с рождения втянут по уши?! Как «не втягивать»? Позволить мне сдохнуть без него, чтобы не мучиться с ним? Это что, блять, гуманность такая? Мне от этого легче должно было стать? Где тут ебаная логика, объясни мне! Женя молчала. Ваня знал, что сказать ей нечего. Оправдываться — нечем. Смысла в этом не было никакого, да и оправдания Ване жизненно необходимо было услышать совсем не от нее. И совсем не оправдания. Простого «люблю» было бы достаточно, если честно. Ваня не готов был в этом признаться. За чертой опустошенности не было темноты, облегчения — тем более. Боль и обида никуда не ушли, остались с ним, грызть все, что еще могло в нем чувствовать и корчиться в жалких судорогах. Ване казалось, что он весь — один сплошной оголенный нерв. — Прости. Привычные «сарказм» и «сценарий» не помогали, как бы Ваня ни закрывался ими от мира. Он потер лицо руками изо всех сил, стараясь прийти в себя и почувствовать что-то, кроме этой заебавшей, вымотавшей, вытянувшей все соки боли. Хотя бы стыд перед Женей за то, что наорал. Сил уже не было. — Все нормально, я понимаю. «Нихуя не нормально, Жень, нихуя ты не понимаешь», — думал Ваня, поднимая взгляд на дверь в спальню Мирона. — «Я сам нихуя не понимаю». — Что я могу сделать? — спросил он, чувствуя как «сарказм» и «сценарий» мелко дрожат, кажется, рассыпаясь, разъезжаясь по швам. Он должен был собрать их. И себя заодно. Женя поджала губы. — Он не ест, — вместо прямого ответа сказала она. — Но ты же говорила, что это нормально, он потом начнет, когда фаза кончится. — Отсутствие аппетита нормально, Вань, — тихо сказала Женя, поднимая на него взгляд. Ване показалось, что он окаменел от напряжения. — Мирон находится в фазе с того дня, как ты улетел. Я пыталась вытянуть его, исправить что-то, я делала все, что могла, но ничего не работало. Есть он перестал совсем почти неделю назад. Вчера все стало совсем плохо. Это ненормально, Вань, организм должен хоть чем-то питаться. Он убивает себя. Ваня сглотнул тяжело, чувствуя, что ком в горле никуда не уходит. Паника снова маячила где-то сзади, совсем рядом, дыша в ухо тяжелым смрадом. «Что я могу сделать, господи?». — Почему ты не вызвала скорую? — Ты поможешь лучше, Вань, ты сможешь. Он услышит тебя. «Я не знаю, что делать». — Тебя-то не слышит. — Потому что я — не ты. Тебя он всегда слышит. «Поэтому скрывал все, жить не давая ни себе, ни мне». — Он к тебе из любой фазы вылезет, Вань. «Как тебе помочь, Мирка?» В ответ, сводя с ума, оглушительно звенела липкая черная тишина.