Под защитой

Думаю, так неловко мне не было уже примерно… три года? Игнат стоит в дверях, не отрывая от меня взгляда. Моня говорит что-то на периферии, говорит-говорит-говорит, а у меня в голове только одна фраза, которая нахер выбивает из легких воздух. «К одной девушке, которую он оставил, когда три года назад уехал». Да вы издеваетесь. — Кажется, я тебя сдал, — шутливо фыркает Моня, глядя на изменившееся лицо Игната, — прости, не думал, что у вас друг от друга появились секреты. Помню, лет пять назад вас друг от друга было не отлепить. Я чуть не бросаю в Моню сахарницей. Лет пять назад, когда нас друг от друга было не отлепить. Когда Игната я все еще могла называть братом — и за это мне не было стыдно ни капельки. Когда до той судьбоносной ночи оставалось еще целых два года. Когда Игнат еще не был холодным и неприятным до кончиков пальцев, а я не стала истеричной высветленной перекисью блядью, которая ищет утешения в чужих руках, потому что единственные по-настоящему нужные слишком близко и слишком далеко. Я молча смотрю на Игната и гадаю, думает ли он о том же, о чем думаю я. Тринадцатилетняя Ира, которая улыбается во весь рот, когда Игнат приносит шоколадку и треплет по волосам. Восемнадцатилетний Игнат, который все еще находит время погулять с дурной и смешливой сестрой. До того, как все пошло не так. Если что-то изначально шло так, как надо. А шло ли? Моня переводит взгляд с Игната на меня. С меня на Игната и обратно — пока в его глазах на крохотный миг не проглядывает понимание. И это хуже всего. — Ребята… — начинает он необычно тихо. Что хотел сказать Моня, черт знает — дверь громко стучит, потому что из института наконец-то приходит Шурка, который Моню с первого взгляда узнает и наконец-то отпускает куда-то возникшую тяжелую неловкость. — Шурасик! — орет Моня, и я наконец-то закрываю глаза, чтобы спрятаться от прожигающего насквозь взгляда Игната. Я извиняюсь и ухожу в комнату, сажусь на подоконник и поджигаю сигарету. О боже, ну какая я глупая.

***

Она поняла или нет? Ира смотрит на меня прямо, не скрываясь — наверное, впервые с того момента, как я приехал. Смотрит на меня, и мне почему-то до жути неуютно от этого взгляда. — Ребята… — нерешительно говорит Моня, и я думаю — блять, даже ему почти все уже ясно, что ж говорить об Ире, которая меня вроде как знает намного лучше. Девушка, которую я оставил три года назад. Кто бы еще это мог быть, как не ты, дура. Я запрещаю себе думать о том, что тогда произошло — как правило. В Твери делать это было гораздо легче, в конце концов, там Иры не было, как и чего угодно, что напоминало бы о ней. Я запрещаю себе возвращаться мыслями к той ночи. А потом Ира закрывает глаза и выходит спустя каких-то пару минут, и я не могу ничего поделать с собой и с ней — поэтому просто иду следом и останавливаюсь только тогда, когда за закрытой дверью её комнаты чиркает зажигалка. Я думал, честно, был уверен даже, что уже забыл все, что произошло тогда — но как только память цепляется за малейшее воспоминание, все остальное приходит само.

***

В тот вечер меня натурально трясет — особенно тогда, когда Ира начинает плакать у меня на груди. Ебаный Вадим. От мысли о том, что он хотя бы попробовал её тронуть, хочется ударить стену, как последний дебил, избить дверь или разбить всю посуду на кухне. Просто из-за того, что злость внутри закипает, как вода в чайнике, который никто не спешит снимать с огня. Кстати об огне. Ира пахнет дымом. Сигаретным, а не обычным — и это, наверное, не очень хорошо, когда твоя пятнадцатилетняя сестра пахнет терпким таким и почему-то заведомо мужским запахом крепких сигарет без ароматизаторов, но я почему-то искренне надеюсь, что их все же курит она. А не кто-то еще, кто-то, с кем она проводит так много времени и кого со мной никак не познакомит. И правильно. Ира плачет, а я глажу её хрупкие плечи и думаю, чем все кончилось в последний раз. Вот дебил. Самому себе признаться противно, но отрицать сейчас не представляется возможным. Она твоя сестра, идиот, твоя сестра, еще и несовершеннолетняя, еще и… Так. Почему меня вообще волнует, совершеннолетняя ли она?.. Потому что — сразу же отвечаю я себе — ты все и так знаешь. Потому что в прошлый раз все закончилось не особо хорошо. Потому что Ира, наверное, в свои неполные шестнадцать просто не понимает того, что я понимаю в двадцать один и уже очень давно. Ира засыпает, уткнувшись мне носом в рубашку, и я думаю — вот же пиздец, как я дошел до такого?.. Все началось, кажется, с тех самых пор, как мы с мамой и Шуркой пришли к Иркиному отцу. Тогда она показалась мне до жути злой и подавленной какой-то, будто бы в любой момент могла взорваться и разбросать к чертовой матери конфеты, которые мы ей принесли, по кухне. Это забавляло и оставляло какой-то странный осадок на душе одновременно — будто бы в чем-то мы виноваты, раз взрослые так вот решили нас вместе свести. А потом была свадьба. Потом была Ира — моя сестра теперь — с дурацкими кудряшками и красными глазами. Потом была ночь, и Ира, плачущая в подушку, колючая, как крохотный яростный еж. И я не понимаю — честно, не понимаю — как вышло так, что я, двенадцатилетний почти взрослый парень, начал каждый вечер приходить к ней в спальню и говорить обо всем подряд, лишь бы… Лишь бы ей было спокойнее. Потом я учил её кататься на роликах, а она потом по-настоящему грозилась побить парней из моего класса, с которыми мы подрались трое на одного по какой-то глупой причине. Потом я бинтовал ей коленки (на роликах у неё кататься получалось не очень), а она угощала меня конфетами, которые ей подарили на последнем звонке в школе. Потом я защищал её от хулиганов. А она защищала меня от самого себя — потому что быть нужным хоть кому-то было гораздо лучше, чем не быть нужным никому вовсе. Я и не заметил, как… Как она стала мне дороже кого-либо в этой чертовой квартире, полной лицемерия и желания выслужиться перед мамой-тираном и отцом, который на моего настоящего отца ни капельки не похож. А вот Ира была настоящей. И это так пугало, что я решил настоящим не быть. Потянулись вереницы девушек — сначала просто потому что хотелось, потом — потому что нужно было заполнить все растущую и растущую внутри пустоту от понимания того, что что-то не так. Ира изменилась. «Ира выросла», — думал я, глядя на то, как она отводит глаза и начинает понемногу меня избегать. «Это нормально». «Так надо, а чего ты ожидал?» А вот нихера не надо. Ничего такого я не ожидал. Первый звоночек прозвенел, когда я вошел в подъезд и увидел её, целующуюся с каким-то парнем. Стало почему-то на секунду обидно, а потом все затопила кромешная злость — и эту злость я не успокоил, даже когда Ира ушла и хлопнула дверью прямо у меня перед носом. Сидя на кухне и впервые закуривая дома, я думал о том, что это чувство — что бы это ни было — было не желанием её защитить. Не инстинктом старшего брата. Нет. Это была ревность.

***

Дальше все пошло по одному известному сценарию. Десятки девушек у меня, куча новых и совершенно не интересных парней у неё. Недоуменный Шурка, который все спрашивает, что мы друг другу пытаемся доказать. Помню, как Ира порезалась, а я, как последний идиот, обнял её и стоял на кухне. Как коснулся губами её виска, потому что она пахла так одурительно приятно, и её глаза блестели так вызывающе и так печально одновременно, и её руки были такими бледными и такими хрупкими, что хотелось сжать её что есть силы и не отпускать. «Никуда я тебя, Ир, не отпущу». Как она отстранилась, а я впервые подумал — господи, да что же со мной не так, почему все так по-идиотски неправильно? Хуже всего было тогда, когда она сказала те слова, которые все внутри меня перевернули. — Я люблю одного человека, — тихо и почти виновато говорит Ира. И пускай до тех пор я понимал все, по крайней мере, на подсознательном уровне, после этих слов все стало ясно, как божий день. Так сильно я не ревновал никого и никогда. Так больно мне не было ни до, ни после. Её молчание было по-настоящему оглушающим — и больше всего мне хотелось заорать прямо ей в лицо, что я не могу так больше, что я поехавший абсолютно и ненормальный до кончиков пальцев, потому что это просто пиздец какой-то, Ира, кого ты там любишь, как ты так можешь, как?.. — И кого же? — моим голосом, наверное, можно замораживать Антарктиду по новой в пику глобальному потеплению. Ира молчит. Ира, блять, молчит. Я честно пытаюсь уйти, но одного «Игнат!» достаточно, чтобы я вернулся. Потому что уходить, наверное, не хотел. Ира обнимает меня, и светлые волосы щекочут мою шею. От неё пахнет сладкими духами для девочек от тринадцати до восемнадцати — и на контрасте сигаретами. От неё пахнет чужими футболками. И я это по-настоящему ненавижу, потому что не могу, отчаянно не могу вспомнить, когда братская любовь и едва ощутимое чувство собственничества превратилось в этот пиздец, потому что не могу понять, как раньше не признавался себе в этом — я, блять, влюблен в собственную сестру. И она сейчас обнимает меня. Так легко и приятно, так нежно и просто. Когда я был совсем еще маленьким, у меня была эта дурацкая привычка — портить все, до чего могли дотянуться мои руки. Вырисовывать маминой помадой узоры на обоях, играть в Франкенштейна с Шуркиными игрушками, бросать чашки с балкона и смотреть, как они разлетаются по асфальту. Я не был агрессивным — мне просто нравилось смотреть на вещи в тот момент, когда они ломаются. Портятся. Превращаются в ничто. Я не хочу, чтобы Ирка превращалась в ничто, но испортить её мне почему-то хочется. Прежде чем это сделает кто-то еще, я полагаю. Я притягиваю Иру к себе и легко целую в шею, прежде чем успею об этом пожалеть. Вот я идиот. Прежде чем она успеет отстраниться. Господи, я такой извращенец. Прежде, чем. Ира изгибается под моими руками, прижимается ближе. Господи… Ира не отстраняется, а только выдыхает сквозь сжатые зубы и подается вперед. И это значит слишком много вещей, которые мне лень поддавать тщательному анализу, поэтому я просто прижимаю её ближе и… — Игнат, — тихо шепчет она, прежде чем я наконец-то решаюсь поцеловать её и превратить все происходящее в ходячую иллюстрацию трудов Фрейда. Её рука случайно — я надеюсь — соскальзывает с моей груди ниже. Именно туда. Именно так. Фрейд бы плакал от того, насколько комично и странно то, что происходит, но мне не до слез и не до смеха. У меня встал на собственную сестру, о чем она теперь, видимо, в курсе. И, видимо, все же против, судя по тому, как отчаянно и удивленно на меня смотрит. Я извиняюсь сдавленно непонятно за что и ухожу — а потом валяюсь всю ночь без сна, пытаясь понять и проанализировать все то, что произошло. Не выходит. Поэтому у меня появляется еще больше никаких абсолютно девушек, а Ира начинает курить еще больше и чаще.

***

После случая с Вадимом Ира засыпает на удивление быстро — я просто переношу её в её комнату. Несколько минут вглядываюсь в её лицо и думаю о том, что рано или поздно это произойдет — она найдет того самого, который так на меня не похож, который будет нормальным, который отучит её курить и материться, который защитит её и все такое. И от этого, блять, пиздец как хреново, потому что Ира этого заслуживает по-настоящему. В конце концов, есть же еще тот парень, которого она так отчаянно любит, и у них, наверное, все просто обязано быть хорошо. — Игнат, — Ира тихо зовет меня, как только я собираюсь наконец-то уйти. — Я здесь, — пожалуй, слишком поспешно отвечаю я. — Не уходи, — тихо говорит Ира, и у меня буквально сердце рвется на части, — то есть, ты можешь, конечно… Конечно же, не могу. — Я полежу рядом, пока ты не уснешь, — тихо говорю я и возвращаюсь в кровать. — Спасибо, — выдыхает Ира и затихает. Я думаю, что это — замечательный момент, чтобы наконец-то все ей сказать. Пускай делает, что хочет — в конце концов, с такими вещами в одиночку все равно не справиться. — Ир, — начинаю я. — Вообще-то я думала, что мне надо уснуть, — в голосе Иры смешинки. — Да, забей. Я молчу, но Ира поворачивается ко мне. — Спасибо тебе за сегодня, за то, что был там, где надо. За то, что вступился и… — начинает она. — Я не мог иначе, — одна мысль о том, что происходило и почему это происходило, выбивает всю умиротворенность из мыслей. — Точно, ты же мой старший брат, — легкомысленно соглашается Ира, и у меня внутри что-то падает, разбивается на тысячи осколков, как те чашки, которые я бросал на асфальт с балкона в детстве. До того, как появилась Ира и сбросила меня. — Дело не в этом, не будь ты моей сестрой… — начинаю я, но запинаюсь. Что было бы? Чисто гипотетически, что могло бы быть, если бы наши родители не женились тогда, почти десять лет назад? Мы познакомились бы — допустим, я увидел бы симпатичную девушку, которая ходит в Шуркину школу. Я насел бы на Шурку, требуя пригласить её к нам домой, а потом чисто случайно пригласил бы её еще раз на чай или кофе, а потом… — Что было бы? — Ира заинтересованно щурится, отрывая меня от раздумий. — Ира, я не знаю, что бы я делал, — выдыхаю я, отправляя мечты в далекий ящик, — случись что-то с тобой. И дело не в том, что ты — моя сводная сестра. Акцент на «сводная». Замечательно. Так держать. Ира закусывает губу, и я не могу сдержаться, притягивая её ближе. Мы балансируем на грани, и это даже дураку понятно, не то что Ире. Но она продолжает. Смотрит на меня и слабо улыбается. — Ир, пускай иногда так и не кажется, но ты — самый дорогой для меня человек в этом чертовом мире, пожалуйста, не забывай об этом и береги себя, — шепчу я почти неслышно в её волосы, и понимаю, что это, черт подери, чистая правда. Со мной или без меня, пускай все будет хорошо. — Твоя девушка будет ревновать, — фыркает Ира, — поаккуратнее с языком, молодой человек, я ведь могу воспринять это серьезно. Скрывает замешательство. Я её понимаю. — У меня больше нет девушки, а у тебя как? — посылая нахер все попытки свести разговор в шутку, я придвигаюсь еще ближе. Ира молчит ровно три секунды, изучающе глядя на меня. Я думаю о том, сколько еще смогу держаться, но она все решает за меня. — Безответно влюблена в одного идиота, — сообщает девушка. И целует меня. Я не умею удивляться слишком долго — поэтому целую её в ответ. Губы Иры на вкус, как дынная гигиеническая помада, которую она постоянно использует, когда кусает губы слишком часто. Теперь их кусаю я. Жадно, резко, притягивая девушку к себе и не позволяя себе думать о том, что происходит, почему это происходит и зачем. Я отвечаю на поцелуй, перебираю инициативу на себя, потому что мне так этого хочется, что больше нет сил терпеть. Хочется её. Всю. Полностью. Но Ира тихо стонет, и это напрочь выбивает из головы весь дурман. В её глазах — какое-то совершенно странное удивление, и это по-настоящему отрезвляет. Решение приходит мгновенно. Мне слишком стыдно, слишком неправильно и слишком… Слишком приятно, чтобы это продолжать. Я выхожу, несмотря на то, что произошло, несмотря на то, что она что-то тихо говорит вслед. Смотреть ей в глаза невыносимо, потому что… Потому что она, блять, моя сестра. Так нельзя, не надо, не рекомендуется… Я касаюсь своих губ кончиками пальцев. На них до сих пор след Ириной дынной помады. Той ночью я выкуриваю почти пачку сигарет, а под утро принимаю решение за нас двоих. И уезжаю, чтобы больше даже не звонить без необходимости. Перед глазами Ира стоит всю дорогу до чертовой Твери — как удобно иметь много знакомых не только в Москве. Она стоит перед глазами первые месяцы, когда жутко хочется позвонить, а потом регулярно возникает в самые неподходящие моменты, когда кажется, что все уже позади. То есть, все три года.

***

В настоящем времени я стою перед дверью Ириной комнаты и сжимаю пальцы на дверной ручке. Как и каждую ночь последние пару недель. Что за блажь, Господи, что за пиздец. Шурка ушел проводить Моню до метро, не замечая или не желая замечать всего, что происходит. Как обычно, отдувается за нас троих — потому что когда Ира пыжится, а я игнорирую очевидное, Шурке приходится все всем объяснять. Из комнаты Иры — ни звука. Я так скоро с ума сойду, боже ты мой. Или уже сошел — это как посмотреть. Я уже собираюсь уходить, когда из комнаты вдруг слышится тихий всхлип. Затем, когда я почти убеждаю себя, что мне послышалось — еще один. А потом я просто открываю дверь.