Неразлучные

Элиас совершенно растерянно сидел на постели, вглядываясь в такое знакомое, но в то же время совершенно чужое лицо. Плохо соображая после сильного удара по голове, он не знал, как реагировать на происходящее, что стоит сказать или сделать. Однако, Лукас заговорил первым, избавив его от этой необходимости. - Прости, что я… ну, в общем, я погорячился. Я думал, что ты какой-нибудь очередной проходимец, искатель приключений, грабитель… кто-то из этих. Вижу плохо, не узнал. Но я очень рад тебе. Ты все-таки приехал… - сказал он и сел на край широкой постели, пристально, явно изучающе глядя на брата. Тон, даже интонации Лукаса показались Элиасу какими-то странными, совершенно непривычными. Он говорил довольно отрывисто, немного звонко, но вместе с тем чуть хрипло. Голос казался и приятным и отталкивающим одновременно, и оказался совсем непохожим на его собственный. - Я… Лукас, я не понимаю. Это… правда ты? Ты живой… - растерянно пробормотал он, не отводя глаз от брата. - Нет, не живой, что ты! Я привидение. Злостное и страшное привидение. Похож, не так ли? – криво усмехнулся тот, удобнее устроившись на постели. - Нет… нет, я не то хотел сказать… Лукас! Я ведь… так надеялся, что ты жив, что ты здесь… а это и правда так… мне кажется, что все насколько… нереально, и не со мной… я так скучал по тебе… - сбивчиво произнес он и, осознав, что перед ним действительно тот, кого он так мечтал увидеть все эти восемь лет, порывисто и крепко обнял брата, чувствуя, что он на самом деле не видение и на самом деле здесь. - Я тоже скучал, Элиас, если бы ты только знал, как, - мальчик вздрогнул, чувствуя непривычно сильные объятья, словно Лукас сжимал его изо всех сил, стараясь сделать больно, а не обнимал, - у тебя, наверно, много вопросов?.. - Много… да, очень много. Но… мне кажется, этого просто не может быть! Ты… живой и здесь, и я говорю с тобой сейчас… почему этого не случилось раньше? Что вообще произошло? Я запутался… единственное, о чем я думаю, это, что ты все-таки жив… - Я ждал тебя все это время. Но… я понимаю, всегда понимал… мы с тобой очень разные. И что знаю я, никогда не знаешь ты. У тебя нет этой… способности что ли. Поэтому ты и стал наследником господина Рихтера. Тебя даже не узнать. Такой взрослый, немного избалованный, мальчик из богатой семьи. - Нет, не избалованный… Лукас, скажи мне… как так все получилось? Мне все кажется, я сейчас проснусь, - медленно отстранившись от брата, отозвался Элиас. - Получилось как? Что ты с богатым папиком, а я в полном… здесь? Ты так и остался совершенно наивным. Мне часто казалось, что ты младше меня, – Лукас замолчал на пару секунд и перевел взгляд на окно, задержавшись на несколько секунд, затем снова повернувшись к брату, - он все знал. Тот врач, который нас обследовал, сказал, что есть риск, что один из нас не перенесет операцию, или оба останутся инвалидами. Они говорили это Рихтеру, после того, как он с нами, так сказать, познакомился. Он с первых нескольких минут знал, кого хотел бы видеть своим наследником, а кого можно просто… выбросить, забыть – как угодно. И ты, всегда послушный, примерный ребенок, конечно, именно ты стал тем, кому Рихтер мог бы внушить, кого мог заставить быть таким, как он хочет. А я… со мной было бы слишком много проблем. Папочка… ему хватило одного взгляда, чтобы понять это. - Лукас, а где мама?.. – почувствовав, что он замолчал, осторожно спросил Элиас, по-прежнему глядя на брата, который сейчас казался ему одновременно и самым близким и совершенно чужим. - Мама в больнице. Кома. Знаешь, наверно мне стоило бы тебе все рассказать в деталях. Но черт! Я их все не помню. Все это недавно случилось, ну, с мамой, под наш день рождения. С тех пор я сильнее, чем когда-либо, ждал тебя. Хотя не знаю, зачем. - Я все равно не понимаю. Лукас, ведь вам нужна помощь? Что случилось с мамой? Я как будто сейчас вернулся в прошлое. Я помню, в детстве мне казалось это само собой разумеющимся, что ты знаешь все… ну, наперед. А сейчас? Сейчас тоже так? - Сейчас я хотел бы ничего не знать. Да, впрочем, и тогда, когда нам было восемь. Когда Рихтер приехал сюда, я сразу понял, что ничего хорошего от него ждать не следует. Просто так или из желания помочь, такие, как он, не приезжают. А ты, полагаю, до сих пор многого не знаешь о нем и его семье, живя с ними? - Я получил твой подарок на день рождения. И да, только тогда стал понимать, что здесь не все сходится. Он сказал мне, что ты умер, а мама отказалась от меня. Когда мне было восемь, я не хотел в это верить, но почему-то со временем свыкся с этой мыслью, и та жизнь, в большом городе, с этой, вроде как, семьей стала для меня само собой разумеющейся. - Ты бы, наверно, и сейчас в это поверил. Мне тоже пытались это сказать. Мама. С одной стороны это, конечно, выглядело логично. Раньше нам говорили про риск и большей частью про тебя, но, когда она это сказала, я был полностью уверен, что она врет… - Почему же тогда?.. - Что? Ты не знал об этом, и мама не пыталась тебя забрать? В одном Рихтер не врал, когда плел тебе это все. Мама отказалась от тебя. Элиас сел на постели, совершенно растерянно глядя на брата. Все, что сейчас происходило, и что говорил Лукас, не укладывалось у него в голове. В мыслях вертелось множество вопросов, но от их количества он терялся, не зная, что сказать. - Как – отказалась? Это правда, значит… - тихо отозвался он, первый раз за все это время отведя глаза от брата. - Правда. Но не вся. Вспомни, кто нашел этого врача, кто оплатил операцию? Наш дорогой папочка. Ну и как, когда-нибудь он походил на альтруиста? - Но мы же его дети… - Да, дети. Такие дети ему были не нужны. Да и двое тоже ни к чему. Видимо, придется тебе кое-что рассказать, хотя рассказчик из меня паршивый. Слушай, у меня есть чай. С карамелью. Сойдет за компенсацию? – Лукас впервые за все время их разговора улыбнулся, хоть и едва заметно, кивнув на голову брата, - я посмотрел, к счастью, я не сильно размахнулся, может, даже сотрясения не будет. - Чай… хорошо, да, - медленно отозвался Элиас, все еще пребывая в шоке от событий этого дня. Лукас, наконец, отведя от него взгляд, встал с постели, отправляясь на кухню, вниз по скрипящей лестнице. - Неужели я правда здесь? Неужели это все на самом деле? – пробормотал Элиас и, помня, что надо посмотреть на свои руки, чтобы проснуться, опустил взгляд на собственные ладони. Эффекта не последовало. Он по-прежнему сидел на их старой постели в детской, где почти ничего не изменилось, разве что стало более захламлено и неубрано. Бежевые обои, рисунки с птицами, которых они в детстве перерисовывали из книжки, даже игрушки, многие стояли на тех же самых местах. Мальчик сам не заметил, как поднялся на ноги, подходя к полке и рассматривая такие знакомые старые вещи. Его небольшая коллекция львов из шоколадных яиц, справа - более полная коллекция Лукаса. Два альбома – один со щенками, второй, лежащий справа, с нарисованными, словно от руки, скелетами на обложке. Он явственно вспомнил, как при их покупке обиделся на брата, что он не хочет взять одинаковый. Повыше стояли два заводных щенка – желтый и темно-коричневый, разрисованный красной краской. Элиас немного грустно улыбнулся, стоя посреди этой комнаты из их детства. Чувство, что он упустил все самое важное за это время, дало о себе знать в полной мере. «Так странно. Как будто ничего и не было. Только мы в первый раз находимся в этом доме в разных комнатах…» - Лукас! – резко воскликнул он и почти выбежал из спальни, быстро спускаясь по жалобно скрипящей лестнице. В доме стояла тишина, и его снова посетила мысль, что все это ему просто показалось. Но, свернув на кухню, он едва не натолкнулся на держащего две чашки брата. - Куда ты так несешься? И зачем ты встал? Тебе лучше лежать, у тебя там здоровенная шишка, - спокойно сказал Лукас, и Элиас, выдохнув, оперся о стену. - Прости. Для меня все так странно и неожиданно. Я никак не могу привыкнуть к мысли, что ты… - Что я жив? Ну, думаю, шанс привыкнуть у тебя есть. А раз уж ты сюда прибежал, на, держи чашку, я правда уже разлил половину, - по губам Лукаса скользнула все та же полуулыбка, похожая на нервную усмешку, и он, вручив брату чашку, направился к их комнате. - Карамельный… как в детстве, - улыбнулся Элиас, сев на край постели с чашкой в руках, вдыхая приятный, смутно знакомый аромат. - Да, люблю его, - устроившись рядом, отозвался Лукас. - А ты… один здесь все время? Ну, с тех пор, как мама в больнице? Расскажи мне, что случилось. Я ведь должен знать. - А, ну да, я обещал тебе что-то объяснить. Хотя, по-моему, все очень даже ясно. Устраивайся поудобнее, по-моему, оно будет долгим, - убедившись, что брат последовал его совету, Лукас выдержал паузу и продолжил говорить, - итак, мы оба знаем нашего дорогого папочку Олафа Рихтера. Солидный бизнесмен, умелый руководитель и никакой семьянин. Вроде бы ничего особенного, не так ли? Но не казалось ли тебе когда-нибудь, что он что-то скрывает? - Скрывает… да. Я узнал это буквально сегодня. Я нашел в его столе старые газеты и открытку от тебя. Ты что же, получается, все это время писал мне? - Писал, хотя мама запретила это делать и отбирала письма. Но об этом позже, иначе я запутаюсь. Я часто не могу сосредоточиться. Ну да, Олаф. Я так понимаю, в тех статьях написано что-то про всяких уродов, их рождение, смерть или какую-то деятельность? - Да. Ты снова все знаешь, прямо как в детстве, - немного растерянно отозвался Элиас. - Нет, не все. Просто я чувствую тебя, мне стоит просто посмотреть тебе в глаза, чтобы узнать, о чем ты думаешь. Мы же «одно целое», помнишь? С другими это работает в меньшей степени. Но не суть. Олаф хранит в том тайнике свой секрет. Семья Рихтер… ранее они, конечно, носили другую фамилию. Знаешь, Эли, мы с тобой наследники одного очень старинного знатного рода. Забавно, правда? – усмехнулся Лукас и, допив чай, растянулся рядом с братом на постели, лежа совсем близко и по-прежнему пристально глядя на него. - Да, я предполагал. Роза говорила об этом как-то… почему ты так смотришь на меня? - Соскучился. Хочу на тебя посмотреть. И ты симпатичный. Очень изменился, не зря я тебя сначала не узнал, - Элиас замер, чувствуя аккуратное прикосновение к голове, куда пришелся удар, и закрыл глаза, ощущая, как теплые пальцы плавно прошлись по щеке, - а, насчет рода, да, - убрав руку, вспомнил Лукас, - в те времена браки между родственниками не считались чем-то ненормальным, и в этой, нашей семье это было особенно принято. Наши предки считали себя особенными, на всех смотрели свысока, и лучших партий для своих сыновей и дочерей, чем их же кузены и кузины, найти не могли. Так длилось несколько поколений. А кровосмешение, сам, должно быть, знаешь, ведет к рождению неполноценных детей. Сначала один, затем еще, и все больше и больше. Желая сохранить свои таланты и благородство рода, они создали плохую наследственность на много поколений вперед, ведь кровосмешения продолжались вплоть до девятнадцатого века. В какое-то время они пытались покончить с браками внутри семьи, но в их кругу все хорошо знали, что есть риск рождения очередных больных младенцев, никто не хотел с ними связываться. От многих детей избавились, других скрывали, третьи просто умирали в детстве, а те немногие, кто выживал, продолжали эту своеобразную традицию, все равно считая свой род уникальным. Другие считали их проклятыми, и, кажется, их фамилия в восемнадцатом и девятнадцатом веках означала что-то вроде «проклятый». Тем не менее, им удалось создать то, что наш Олаф и по сей день считает очень значимым и практически единственным в своем роде - их семейная фирма, в которой все передается от отца к сыну. Правда не знаю, чем они там занимаются, и не особо хочу знать. Ерундой какой-нибудь наверняка. Но деньги оно приносит. А что касается Розы, матери Олафа, она вышла замуж за человека, не имеющего к их семье никакого отношения, позарившегося большей частью на ее деньги и возможность занять место своего тестя во главе процветающей компании после его смерти, ведь Роза была единственной дочерью. Как водится, жена взяла фамилию мужа – Рихтер. Только вот кровосмешение стало для них традицией уже на подсознательном уровне. От мужа она родила нашего дорогого папочку. Но Олаф, должно быть, не рассказывал, что он был не один в семье? - Все это так странно… отец… нет, он ничего не говорил. Но я помню, Роза рассматривала фотографии, и на одной из них я видел мальчика, лет четырнадцати… он немного странно выглядел. Олаф еще сказал, что мне это не должно быть интересно… - Ну да. Этого мальчика Роза родила от родного дяди. И, как ты можешь догадаться, нормальным он не был. Слабоумие и галлюцинации… вот что приходит на ум. Рихтер скрывал неродного сына от окружающих, ведь руководителю уважаемой компании ни к чему, чтобы кто-то знал об этом. Олаф тоже стыдился брата. Примерно, как стыдился нас. Мать пыталась заставить его смягчиться, и когда ему было примерно, как нам сейчас, рассказала ему историю своей семьи, не упоминая, конечно, связи с дядей. Олаф был вне себя. Вышло так, что Роза добилась совершенно противоположного эффекта. Ее сын презирал слабость в любых ее проявлениях, и возненавидел брата еще больше. Он не хотел, чтобы о нем знали его крутые друзья в престижном колледже, девушка, в которую он влюбился. В общем, наш дорогой родитель организовал несчастный случай, скинул брата с высокой лестницы в их загородном доме. Мальчик умер, и родители про себя, конечно, знали, что это случилось вовсе не просто так. Но даже если бы что-то всплыло, отец нашел бы для любимого сына способ избежать уголовной ответственности. Но ответственность его все же настигла. Вскоре после этого случая ему стали сниться кошмары, а затем они и вовсе стали являться ему наяву. Скажу по секрету, до сих пор являются. Только кроме убитого брата, он видит еще и своих детей. Нас и еще двоих. Элиас недоуменно смотрел на брата, слушая этот рассказ, явственно представляя все, что он говорил. - Я нашел бумагу с нашим семейным деревом… в конце стояло мое имя, а три других были зачеркнуты… - произнес он, обращаясь сейчас скорее к самому себе, чем к Лукасу, - что это за дети? Кто они и где? - Здорово. Меня, значит, папочка тоже вычеркнул. Что ж, он оправдывает мои ожидания. А те двое. Одна – дочь Николь, она родилась без рук. А второй – сын другой женщины, все бы ничего, да у него два лица. Насколько, я знаю, их обоих нет в живых. А Рихтеру нужен наследник. Здоровый, нормальный, соответствующий его статусу, способный в будущем занять его место во главе компании. В браке с Николь они пытались завести еще детей, но безуспешно. Поэтому он и явился спустя восемь лет, надеясь, что кого-то из нас можно сделать этим самым наследником. Как ты понимаешь, выбор пал на тебя. Я слишком много говорю, и то, что я говорил, нашему бизнесмену не понравилось, потому выбор был очевиден. - Вот так вот. Просто для того, чтобы был, а не потому, что я его сын, - тихо сказал Элиас, сев на постели и разглядывая потускневший рисунок на покрывале. - Неужели ты этого не чувствовал? – незаметно усмехнулся Лукас, коснувшись его плеча и садясь рядом, - тогда он договорился с врачом, чтобы нас и маму убедили, что все пройдет хорошо для обоих. А если бы что-то пошло не так, и мы оба стали бы инвалидами, Олаф оставил бы нас с мамой и вряд ли появился бы еще раз. А если бы он «выбрал» меня, тебя, скорее всего, сейчас не было бы в живых. Но получилось наоборот. Он сказал, ему все равно, что будет после операции со мной, но ты должен выжить и быть здоров. - Какая мерзость… неужели он мог так… все это организовать, подкупить врачей, обмануть нас всех?! - Как видишь, мог. Операция прошла успешнее, чем думали врачи. Мы оба выжили, но если ты пришел в себя в тот же день, то я – спустя много месяцев, точно даже не знаю, через сколько. Мне требовались постоянные лекарства, наблюдение врачей и прочее. У мамы не было денег. И за то, что Рихтер давал ей средства на мое лечение, он потребовал, чтобы она отказалась от тебя и никогда не появлялась в твоей жизни. Для нее самое главное было, чтобы мы оба остались живы, поэтому она и согласилась. А когда я пришел в себя и стал спрашивать, где ты и что с тобой, она пыталась сказать, что ты не перенес операцию. Я сразу понял, что это неправда. - Лукас, как так это все получилось? Я так хотел домой, к тебе и маме. Мне даже казалось, что ты рядом со мной. Я говорил с тобой по ночам, пытался сбежать и вернуться сюда. А приехал только через восемь лет… прости меня... – снова стиснув брата в объятьях, пробормотал Элиас, - но скажи… ты ведь знал тогда, перед операцией. Ты знал, что что-то случится. Я помню это, я не раз возвращался к тому моменту, помню, что я просил все отменить… почему ты согласился тогда? - Потому что я знал, что у тебя все будет более менее хорошо, что ты уедешь отсюда, у тебя будут друзья, хорошее образование и нормальная жизнь. Ты ведь об этом мечтал. Мы оба, но ты… когда мы обсуждали все с мамой после осмотра у этого врача, ты выглядел таким счастливым и воодушевленным, что я не мог сказать «нет». Откажись я тогда, в последний момент, даже если бы они вдруг отменили операцию, что вряд ли, что стало бы с нами? Ты хочешь это представить? Элиас отрицательно мотнул головой, по-прежнему обнимая брата. - Я не знаю… но все так неправильно. Лукас, ты так и не сказал, что с мамой? - Она тяжело больна. Ей приходилось очень нелегко все это время. Вот и результат. Я плохо понимаю все эти подробности. Врачи делали операцию, а после нее она так и не приходит в себя. Понятное дело, никто же не может оплатить их бесплатные услуги, - фыркнул Лукас, немного отстранившись от брата и глядя в окно, за которым уже стемнело. - И неужели ничего нельзя сделать? - Время покажет. Я стараюсь не терять надежды, - немного рассеянно поведя плечами, отозвался мальчик, сделав довольно нервный жест рукой, когда Элиас собрался спросить еще что-то, - вечер уже, совсем стемнело, много же времени мы уделили нашему дорогому папочке. Надо бы тебя чем-то накормить… - Лукас, я вряд ли сейчас… - У тебя голодный вид, и я знаю, от спагетти ты не откажешься. - Ты и это помнишь, - улыбнулся Элиас, глядя снизу вверх на вставшего с постели брата, - хорошо, пусть будут спагетти, - он медленно огляделся по сторонам, задержав взгляд на открытой двери на балкон. - Я вижу, ты волнуешься? – Лукас снова сел рядом с ним на постель, аккуратно повернув лицо брата к себе, заставляя смотреть в глаза. - Просто все так странно. Я в какой-то момент сегодня упустил нить событий. Я не помню, как уходил из дома, как ехал сюда… смутно. Словно это был… не я… - он осторожно посмотрел на Лукаса, видя его лицо непривычно близко от себя. - Знаешь, есть то, что довольно трудно объяснить. Мы с тобой прочно связаны, несмотря на разделение и те восемь лет, что жили друг без друга. Помнишь - единое целое? Как мы говорили. И ты в какой-то степени это я, а я это ты, поэтому порой… независимо от себя самих мы совершали нетипичные для нас поступки. Элиас застыл на краю постели, внимательно глядя на Лукаса и слушая его. Карие глаза брата казались какими-то особенно темными, немного прищуренными, словно и вовсе непохожими на его собственные. - Не волнуйся об этом. Ты ничего не упускаешь, даже когда не помнишь чего-то, - улыбнулся Лукас и встал с постели. - Меня могут искать сейчас, - внезапно вспомнив про то, что просто сбежал из дома, сказал Элиас. - Папочка? Ну, если он заявится, встретим его. Надеюсь, ты не против, что ночевать мы будем в этой комнате? - Вместе?! - Тебя что-то смущает? - Нет… прости… прости меня. Я просто еще не могу прийти в себя. - Прими душ, расслабься. Ты же дома. Ты ведь сам этого хотел, – повел плечами Лукас и вышел из комнаты, оставляя брата наедине с его мыслями. Элиас еще какое-то время смотрел на закрывшуюся за братом дверь, сидя на постели. Ощущения оставались странными и спутанными, и он не мог определить для самого себя, что чувствует сейчас по отношению к брату. Прошло много времени, и как жил эти восемь лет Лукас, что происходило в жизни его и матери, Элиас не знал. В детстве они знали друг о друге все, до мельчайших деталей, да и как могло быть иначе, когда их тела были неразрывно соединены? Но детство закончилось, и близнецы, выросшие в совершенно разных условиях, оказались полными противоположностями, и той тесной связи, что существовала между ними в детстве, теперь словно и не осталось. Слегка мотнув головой, мальчик поднялся с постели, стараясь не цепляться за неприятные мысли, которых после рассказа Лукаса стало в избытке. «Он прав, нужно попытаться расслабиться и отдохнуть… это был долгий странный день…» - мысленно приняв решение, он вышел из детской, пройдя по старому знакомому коридору, остановившись у последней двери на этаже. И тогда неуютная холодная ванная комната спустя восемь лет казалась почти заброшенной – потрескавшаяся плитка, неопределенного цвета занавеска, закрывающая ванну, покосившиеся пара тумбочек и какой-то невообразимый хлам в самом дальнем углу. Обстановка, с одной стороны знакомая Элиасу с детства, сейчас, после роскошной квартиры отца, казалась едва ли пригодной для жизни. «Да, наверно, я и правда стал избалованным,» - с некоторой долей неприязни к самому себе подумал мальчик и, намереваясь сразу согреться под теплым душем, разделся в этом откровенно прохладном помещении, поспешно бросив одежду на пол, чтобы быстрее забраться в теплую воду. Однако, вода никак не хотела включаться и два растрескавшихся крана так и норовили развалиться окончательно. Выругавшись и совершенно замерзнув, Элиас потянулся за полотенцем, но краем глаза заметил, что находится не один в помещении. - Ты просто не умеешь. Тут своя система, - усмехнулся Лукас, отойдя от двери, у которой явно стоял уже какое-то время, и подошел к нему. - Ты зачем сюда зашел? Я же… - Что? Неодет? – повернув голову в его сторону, прервал он брата, окинув его быстрым взглядом с ног до головы и задержав взгляд на большом шраме от его груди до живота, - раньше тебя это не пугало. Да, тебя они аккуратнее зашили. Неудивительно, - положив ладонь на грудь Элиаса и проведя ею ниже, заключил Лукас, не отпуская его растерянного взгляда. - Что ты делаешь? – глядя во все такие же слегка прищуренные глаза брата, негромко отозвался тот, чувствуя, что его ладонь по-прежнему касается груди. - Изучаю тебя. Смотрю, каким правильным мальчиком ты стал. Наверно, он бил тебя, папочка? Когда объяснял, что хорошо, а что нет? – ладонь Лукаса поднялась выше, касаясь теперь уже его щеки. - С чего ты… откуда ты знаешь? – воскликнул Элиас, по-прежнему недоуменно глядя на него. - Почувствовал, когда коснулся тебя. Ты меня как будто боишься. Почему? - Мне… просто непривычно. Мы ведь… оба так изменились за эти восемь лет… - Ну да. У тебя появилась эта отвратительная правильность. Это тебе не к лицу, Эли. Ты замерз совсем. Залезай в ванну, воду я тебе включил, - снова почти незаметно улыбнулся Лукас, кивнув на струю из старого крана. Элиас правда замерз, стоя так, рядом с братом, а потому сразу же забрался в ванну, сев под горячие струи воды и пытаясь поскорее согреться. Лукас, явно не собираясь уходить, устроился на бортике, протянув ему небольшую баночку, по пути открывая крышку. Запахло чем-то сладким и душистым, что показалось Элиасу смутно знакомым. - У меня такое ощущение, что здесь все осталось, как прежде, запахи, звуки. Только мы уже почти взрослые и мама болеет, - зачерпнув пальцами немного любимого в детстве жидкого мыла, задумчиво сказал он. Лукас ответил не сразу, несколько рассеянно проведя ладонью по еще сухим волосам брата. - Тебе кажется. Здесь многое изменилось на самом деле, но что-то, возможно, не сразу заметно. Если ты, конечно, про дом, - наконец сказал он, глядя в сторону сваленного в углу хлама. - Дом, да… что ты имеешь в виду? – подняв на него глаза, спросил Элиас. - Неважно. Давай, заканчивай с этим, - Лукас кивнул на ванну, поднимаясь на ноги, - и приходи в комнату, ужин уже ждет. Отметив, что брат как-то слишком поспешно скрылся за дверью, Элиас полностью забрался под льющуюся воду, стараясь не заострять внимание на мелочах. В отличие от светлой городской ванной, это обшарпанное холодное помещение не вызывало желания еще немного понежиться в теплой воде с ароматной пеной, и Элиас задержался здесь только потому, что боялся вылезать и совершенно замерзнуть. Несмотря на то, что за окном стояло лето, холодом тянуло изо всех щелей, а их здесь, надо сказать, было немало. «А каково же здесь зимой?..» - оглядываясь по сторонам и, еще из ванной протянув руку и беря полотенце, подумал мальчик. Поежившись, он поспешно закутался в теплую ткань и, собираясь взять свою одежду, коротко выругался, видя, что из-за протекающей ванной его одежда, сброшенная на пол, насквозь промокла. Быстро повесив мокрые вещи на старую веревку, Элиас вышел из ванной, направляясь в детскую, из которой по мрачному коридору тянулась полоска света. Он приостановился у лестницы, ведущей на первый этаж, на пару мгновений даже забыв о том, как ему зябко. Странное, даже тревожное ощущение от того, как он проходил по тому же самому коридору, где они восемь лет всегда вместе ходили с братом, не давало ему покоя. Где-то в стороне протяжно заскрипела дверь, и это привело Элиаса в чувства. Он поднял взгляд от темных деревянных ступенек, посмотрев в другую сторону маленького коридора, на закрытую дверь в комнату их матери, и сам не заметил, как оказался на пороге ее спальни, пропитанной таким знакомым с детства и ставшим забытым запах ее любимых цветов и духов – запах дома. Здесь, как и в других помещениях, все осталось как прежде, словно и не было этих долгих лет. Элиас медленно отпустил дверную ручку, включая свет и проходя в комнату. Старая кровать, аккуратно застеленная цветастым пледом, сшитые Бертой подушки, все те же картинки на стенах и пара книг на маленькой полке. Сев на край ее постели, он остановил взгляд на прикроватном столике, на котором стояла их последняя общая фотография с Лукасом и пара отдельных, более поздних снимков с его братом. Элиас осторожно взял рамку, внимательно глядя на изображенного на ней Лукаса, вроде бы точную копию себя, но в то же время выражение лица, взгляд, наклон бровей и растрепанные волосы делали брата словно бы и вовсе непохожим на него самого. В лице мальчика лет в двенадцать читалась некая жесткость и даже злость, и от этого Элиасу стало не по себе, но он попытался отогнать это ощущение и перевел взгляд обратно на столик. - Теперь ты носишь очки… - задумчиво произнес он, остановив взгляд на старой тетрадке, похожей на тонкую книжку, и лежащих сверху очках. Недолго думая, вернее, не думая вовсе, он протянул руку и взял тетрадку, из которой на пол упали пара сложенных в несколько раз листов. Подняв их, Элиас уже собирался вложить их на место, но, заметив свое имя, написанное явно детским почерком, развернул одну из бумажек. Неровные, острые буквы с сильным наклоном вправо, почерк, совершенно непохожий на его собственный. «Элиас! Наконец-то я хотя бы напишу тебе! Мне принесли бумагу. Ручку, правда, пришлось выкрасть, потому что все это «для рисования». Надо будет что-то нарисовать им, чтобы не лезли. Что-то я хотел написать тебе, очень важное… но после всего не помню, что. Мне не сказали, какой сейчас день и год, думают, я не пойму, что прошло много времени. Мне так хочется тебе все рассказать. Все, что было там, в этом страшном сне. А остальное, как пусто без тебя, ты и сам, я надеюсь, можешь почувствовать. Прости меня, что напугал тебя тогда, перед операцией, и прости, что отпустил тебя. Но я хочу верить, что когда-нибудь все исправится, а прочитаешь ты это или нет, не знаю…» Элиас на пару мгновений замер, сидя на краю постели, сжимая в пальцах детское письмо Лукаса. Неприятное холодное ощущение в груди и чувство упущенного времени. Он поднялся с кровати, держа тетрадь матери в руках, надеясь отогнать это ощущение. «Я боюсь… я ловлю себя на мысли, что я иногда боюсь… оставаться с ним рядом. Это мерзкое, постыдное ощущение… что я боюсь собственного ребенка. Через этот свой страх я словно становлюсь одной из этих местных ублюдков, которые едва не отобрали его у меня… Но порой я не помню, что я делала в предыдущий момент, как оказываюсь где-то, почему соглашаюсь на его порой странные просьбы, хотя не хочу на них соглашаться… и почему после этого так сильно болит голова… Чем старше он становится, тем меньше я могу повлиять на него, а он на меня… практически всегда. Мне кажется, он ненавидит весь мир, я очень давно не видела от него искренней улыбки. Он говорит такие вещи, что я невольно начинаю верить всем этим бредням, что сочиняют местные… Наверно, я виновата… я не могу понять его и принять таким, какой он есть. Я не смогла защитить его тогда и сейчас словно сама отталкиваю и отказываюсь понимать…» Элиас поежился, выглянув в окно, за которым, кроме чуть раскачивающихся на ветру верхушек деревьев, не было видно ничего. Запись в дневнике матери вызвала еще более странное ощущение, чем когда он прочел старое неотправленное письмо брата. Что-то было не так. То, как писала о Лукасе Берта, то, как встретил его он сам… по спине прошелся неприятный холодок, а в следующее мгновение мальчик вздрогнул от крепких объятий со спины. - Тебе не стоит этого читать, - раздался голос брата у самого уха, и его руки, выглядящие явно тоньше и белее ладоней Элиаса, мягко, но вместе с тем настойчиво отобрали у него тетрадь. - Лукас… что ты… - Тихо. Не говори ничего, - взяв его за плечи, он развернул брата к себе лицом и улыбнулся, немного странно, по-прежнему словно усмехаясь, - все, что ты скажешь, будет использовано против тебя. - Что еще… произошло здесь? – несмотря на его слова, все же спросил Элиас, и брат медленно разжал пальцы на его плечах, отворачиваясь к окну. - Много чего, Эли. Много того, что тебе лучше не знать, что мне самому лучше забыть.