Пертурбация

Дима с отвращением начал замечать, что в нем зарождается нечто сопливо-сахарное; такое, что на вкус вроде бы и нравится, но не хочешь марать руки. Он знал, что стоит убить в себе это чувство, раскрошить его на множество мелких кусочков и поскорее забыть, но он понимает, что опоздал — сроки прошли, и теперь его убийство кажется преступлением. В его жизни определенно началась черная полоса. Стоило бы уточнить, что она началась еще в марте, когда его вроде как заклятый враг признался, что сходит по нему с ума, а он рассмеялся ему в лицо и послал подальше. Но истинный пиздец наступил, когда Дима понял, как здорово он проебался. Чувство проебанности и без того преследовало Ларина всю жизнь, но осознавать, что его действительно задевает тот факт, что он той весенней ночью потерял расположение Юры Хованского, и теперь тот счастлив с Рамазовым, было дико. На подобные мысли Дима уже, наверное, в двадцатый раз задавал себе вопрос «Ты что, ебанутый?», и никогда еще не был так близок к положительном ответу. Каждый день ему приходило в голову новое, замечательное объяснение происходящего, и одно было лучше другого. В них было так легко поверить, и, должно быть, именно поэтому Ларин знал: они все не имеют к данной ситуации никакого отношения. Истина, удобно обосновавшаяся в уголке сознания, послушно ждала своего часа; она созревала, разрасталась, пока однажды среди ночи Ларин не распахнул в ужасе глаза, осознав, что она заполнила все место в черепной коробке. Он влюблен в Хованского. Объяснение ужасно, оно абсурдно и иррационально, оно противоречит самому естеству Димы, и лишь оно единственное — правда. Ему понадобилось много дней, чтобы осознать это, сколько же ему понадобиться, чтобы научиться с этим жить? Первой мыслью было сбежать, сбежать подальше от раздражающего фактора, забаррикадироваться в квартире в Питере и выдавливать из себя эти светлые чувства по капле. И потом, когда он переболеет, когда перестанет быть больно, он запатентует ебучий синдром Ларина. В описании к этому ужасному, смертельному заболеванию черным по белому будет написано: больной методично отталкивает людей и потом начинает сходить по ним с ума. Интересно, какова частота проявления подобной болезни? Или он один такой придурок? Но Дима знает, что мать сильно разозлится, если он вот так уедет, она потребует объяснений, а что он сможет ей сказать? Вечно игнорировать ее не получится. Да и сам Ларин, по правде говоря, не сильно-то и хотел уезжать. Можно ведь просто было радоваться общению с Юрой, в кои-то веки развлекаться и получать новые впечатления, и нет ничего противозаконного в этом, правда? Противозаконного, может, ничего и не было, но и толку от этого мало: чем больше он проводил времени с Хованским, тем сильнее погрязал в своих нелепых чувствах и желаниях. Следующим этапом стала попытка Димы убедить себя, что он легко сможет выкинуть все это из головы. Да это же просто мимолетное наваждение в конце концов! «Скоро ты забудешь об этой ереси», — убеждал он себя, но ересь почему-то упрямо не забывалась.  Ну почему, почему именно Хованский? И почему он осознал свои желания именно сейчас, когда уже поздно, когда даже надеяться на что-то нет смысла? И причина, конечно, в Дмитрии Рамазове: красивом, воспитанном, улыбчивом, а, главное, влюбленном в Юру. Это прослеживалось во всем: в незначительных жестах и взглядах, незаметной заботе и даже в самых, казалось бы, банальных фразах. Но куда хуже было не это, а ответный взгляд Юры на Дмитрия: восхищенный и полный тихой радости. Желудок у Ларина странно подскакивал каждый раз, когда он ненароком думал, что так Юра мог смотреть на него. Но нет: все чувства к нему остались на полу его старой квартиры, и, может, немного на ступеньках в подъезде, на лавочке у его дома… Дима сам все это сделал, и оставалось только диву даваться, как это Юра еще пытается быть с ним максимально дружелюбным, а не ненавидит. Потому что Ларин бы себя ненавидел, он бы и близко не подпустил его к себе и, тем более, к своей новой пассии. Чем больше Дима находил положительных качеств в Хованском, тем сильнее его начинал раздражать Рамазов. Вообще Диму раздражали практически все и всё, так что, казалось бы, чему тут удивляться, но в данном случае о причине резкой смены отношения к Дмитрию ему было прекрасно известно. Рамазов был настолько положительный, что даже если Диме захотелось бы снять «Ларин против», он бы не нашел, что о нем нелестного сказать.  Он понимал, что было попросту несправедливо ненавидеть Рамазова, который по всем параметрам был замечательным человеком и относился к нему с большой симпатией, но ничего не мог с собой поделать. Ведь он банально завидовал, всему… Спокойствию Дмитрия, цветущему виду обоих, не присущей ранее Юре умиротворенности. Собственная зависть казалась ему мелочной, и он старался затолкать ее куда поглубже, оправдываясь тем, что у него просто слишком долго не было отношений, что попросту он заскучал по тому чувству, когда ты кому-то дорог и тебя кто-то ждет. Когда же стало очевидно, что "ересь" не только не забывается, но и прогрессирует, Дима совсем отчаялся. С каждым днем он все больше и больше терял сходство с нормальными людьми: сначала у него пропал аппетит, потом — потребность спать, затем он понял, что уже два дня как не читает комментарии на канале — и это уже все. Конечная. И вот, за очередным завтраком Дима, заказав один только кофе, снова наказывает себя за бессонную ночь: он неотрывно следит за Юрой и Дмитрием, хотя нет, кого он обманывает, он смотрит только на Юру, отмечая детали его внешности, которые он почему-то раньше игнорировал. То, какие морщинки образуются вокруг глаз, когда он щурится из-за утреннего солнца, как он приподнимает всегда одну и ту же, левую бровь, а волосы… Его волосы под южным солнцем выглядят совершенно иначе, чем в Питере. Лишенные яркого солнечного света, они выглядят в Петербурге почти серыми, зато тут они отливают самым настоящим золотом, с небольшой рыжинкой, и Ларин продолжает любоваться ими, даже когда Юра обращается к нему и предлагает сходить вместе в супермаркет. — Дима, все хорошо? — Юра обежал тележку с арбузами и обеспокоенно заглянул ему в глаза. — Ты какой-то бледный. Может, тебе надо присесть? — Нет, — пришел в себя Ларин, — я в норме. Давление упало, наверное. — Старость — не радость, — пошутил Хованский, хоть и поглядывал на него с опаской. В детском отделе Юра схватил игрушечный пистолет и начал размахивать им, будто он какой-нибудь серьезный авторитет преступного мира. Он шутливо пригрозил Ларину расправой за все его грешки, а Дима только и мог, что благодарить Вселенную за то, что о его главном грешке Юра не знает. После обеда, когда Ларин, успевший уже вдоволь порефлексировать, вышел в залитый солнцем двор, то без особо удивления обнаружил на одном из лежаков вальяжно сидящего Дмитрия, который принимал солнечные ванны. Одна из молоденьких официанток, уносящая с бассейна поднос, споткнулась на ступенях — так внимательно она оценивала кубики пресса на теле мужчины. Ларин подавил в себе внутренний вопль, что нечем там уж прям так восхищаться, и вдруг с удивлением отметил, что Рамазов не сам: на корточках возле него сидел Юра и что-то вещал с упрямым выражением лица. Подойдя ближе, он услышал обрывок разговора: — Ну идем, ну про-о-о-ошу тебя! — Юр, ты же знаешь, я не ходок на такие мероприятия, — мягко отвечал ему Дмитрий, не выпуская из рук записную книжку. — Но мы же в отпуске! Лето! Одесса! Пляжные вечеринки! Бабы топлес! Оба Дмитрия, не сговариваясь, подняли бровь. — Ну ладно-ладно, про баб я загнул. Но быть в Одессе и не побывать в каком-то из ночных клубов Аркадии — это кощунство! — Я не запрещаю тебе туда идти. Даже буду рад, если ты развеешься, потому что я часто сижу за работой. — Но я не хочу туда идти один, — заныл Хованский, вешаясь на мужчину. В этот момент Рамазов поднял глаза и встретился глазами с Лариным. Ничего хорошего этот взгляд не обещал. — Возьми с собой Диму лучше. Он явно лучше впишется в твою, эм, тусовку. Юра обернулся и заметил Ларина; кажется, ему немного неловко, что тот стал свидетелем того, как он виснет на Рамазове. Голос, однако, у него остается таким же капризно-недовольным: — Ларин-то? Да он скорее брокколи себе засунет в… — Юра, — резко отдернул его Рамазов. — М-м-м, ну то есть он у нас мужчина непьющий и не танцующий, так что я скорее тебя уговорю, чем его… — Ну почему же, я пойду, — услышал Дима свой голос со стороны, — я еще не был в той части города. Юра открывает и закрывает рот, глядя на него с непониманием, но с прорисовывающейся на лице детской радостью, Рамазов награждает Диму полным благодарности взглядом, а внутренний Ларин визжит и бьется в истерике.  «ТЫ ЖЕ НЕНАВИДИШЬ ГРЕБАННЫЕ КЛУБЫ, ИДИОТ!» «Что ты творишь? Да Хованский же знает тебя, как облупленного! Он же сейчас обо всем догадается!» «Что дальше? Начнешь есть шаверму и заливаться дешевым пивом, чтобы ему понравиться?» «Надеешься, что он будет пьяным и развязным, жалкое ты ничтожество?» Игнорируя этот поток мыслей, Дима пожал плечами, всем видом показывая, что для него это не нечто из ряда вон выходящее. Юра давно отлепился от Рамазова и уже вовсю прыгал вокруг него, делясь мыслями, какой же из пляжных клубов лучше выбрать, и, не смотря на все опасения Димы, он явно ни о чем таком не догадывался. Лучше бы уже догадался, честное слово. Вечером Дима надел лучшую рубашку, а к ней — самое непринужденное выражение лица, на которое был способен. Долго и с презрением он пялился на свое отражение, пока дверь комнаты не распахнулась и в комнату не ввалился Хованский с бутылкой чего-то ядовито-розового в руке. — Любуешься? — насмешливо уточнил он, и Ларин тотчас отодвинулся от зеркала. — Пьешь? — в тон ему ответил Дима, с подозрением разглядывая напиток. — Ага, энергетик с водкой. Для настроения. Хочешь? — Пожалуй, откажусь, — хмыкнул тот, и они вместе вышли на улицу, где уже нервно курил таксист. Видимо, чудо-напиток прекрасно справился с задачей: у Юры замечательное настроение, он без устали заебывал водителя вопросами, подпевал радио и постоянно невзначай дотрагивался до Димы: то хлопал его по плечу, то толкал коленом, а Ларин лишь закусывал губы и мечтал поскорее убраться с тесного сидения. Район Аркадии или, как выразился таксист, Аркадия-сити, разительно отличался от всего остального города. Брендовые магазины, рестораны, VIP-бары и кальянные — все это поражало своей дороговизной; глаза так и разбегались от витрины к витрине. По аллее важно шагали девицы в коротких платьях и на высоченных каблуках, по группкам стояли дорого одетые арабы, подростки катались на гиробордах, а два пьяных парня громко выясняли отношения, потрясая друг перед другом открытыми кошельками. Отовсюду орала совершенно несовместимая музыка, звучал зазывающий девичий смех, а промоутеры клубов пытались перекричать всю эту какофонию звуков, уверяя прохожих выбрать именно их заведение. Юра тотчас собрал все флаера, которые попались ему на глаза, и начал придирчиво их изучать. Наконец, вычитав что-то про скидку на все коктейли с текилой, он взял Ларина под локоть и повел через толпу к, кажется, самому громкому клубу на аллее. Только зайдя внутрь, Хованский помчался к бару, где практически залпом сразу осушил «Текилу Санрайз», и спустя десять минут он уже рванул на танцпол. Ларин устроился на неудобном стуле у барной стойки и, стараясь не пялится на Юру слишком уж много, принялся рассматривать клубный контингент. — Пиздец тут угашенная музыка, да? — спустя какое-то время прокричал Юра Диме прямо на ухо, и тотчас отскочил обратно в центр танцпола. Ларин усмехнулся, попивая безалкогольный мохито через трубочку. Кажется, Хованского вообще не волновало, что люди подумают о нем и его танце в частности: он выплясывал под бит, тряс кудрявой головой, хватал девчонок из толпы и делал с ними пару зажигательных «па».  Все, чем занимался той ночью Юра — заливался коктейлями, курил и танцевал. А еще пьяно улыбался Ларину и зазывал его танцевать, но тот лишь качал головой, прирастая к барной стойке. Впрочем, Дима не скучал: у него даже заболели щеки — так много он улыбался. То, что раньше он в Юре называл позерством и идиотизмом, теперь ощущалось чем-то вроде детской непосредственности. Он понимал, что виной такой смены отношения — то самое липкое чувство, урчащее глубоко внутри. Оно завладевало им, и это, вроде как, знакомо и привычно, вот только обычно его затапливало злостью, он лелеял раздражение или упивался презрением, но еще никогда он не испытывал желания притянуть к себе кого-то за белую растянутую футболку и просто уткнуться носом в чужую шею. Он попытался сам над собой смеяться: вот ты, Дима Ларин, давишься от нежности, как какая-нибудь девица, а объект твоих переживаний выплясывает сейчас с загорелой брюнеткой, и совсем о тебе не думает. Ха-ха, Дима, ха-ха. Ну, ты же комик, почему получается не смешно? Они торчали в том клубе почти до пяти утра, пока Юра обессилено не упал на один из освободившихся стульев у бара, и прикрыл глаза. — Я так не танцевал уже лет сто! Ты зря не присоединился, тут отличная публика. Меня пригласили уже на четыре вписки! — И что, пойдешь? — поинтересовался Дима, помешивая остатки коктейля на дне стакана. Тот фыркнул. — Нет, конечно, ты же не пойдешь, а я тебя бросать не собираюсь. Стараясь унять сердце, бешено бьющееся в груди, Дима слегка охрипшим голосом предложил вызвать такси, и Юра нехотя согласился. Отходя позвонить, Ларин краем глаза заметил, что Хованский заказал еще один ярко-оранжевый коктейль и залпом опустошил его. — Машина будет только через полчаса, — недовольно сообщил он Юре через пару минут, — высокий спрос, понимаешь ли! — Отлично! — Пойдешь дальше плясать? — Ларин кивнул на толпу. — Нет, я хочу пройтись. Хочешь со мной? — Должен же хоть кто-то за тобой присмотреть! — умело разыграл Дима недовольство, на деле чувствуя омерзительный трепет, связанный, вероятнее всего, с пьяной и внезапно очень привлекательной улыбкой его спутника. Они вышли к берегу, и неспешно двинулись вдоль него, тихо переговариваясь. Ларин ощущал небывалое умиротворения от такой пускай крохотной, но все же возможности побыть собой. У Юры не затыкался рот, но Ларину и не хотелось, чтобы тот молчал: рассказывая, он полностью сосредотачивался на истории, совсем не замечая, как Дима не спускал с него глаз. Хованский кивнул в сторону пирса, прямо над которым висела огромная луна, и, не дожидаясь реакции Димы, подался к самому его краю. — Куда ты полез? — яро запротестовал Ларин. — Я же уже вызвал такси! — Да я всего на минутку! — хихикнул Юра. — Окунусь и все! И словно в доказательство своих слов начинал с поражающей для пьяного человека скоростью стягивать футболку.  — Какое окунусь? Пьяным — в море? С ума сошел? — разозлился Дима, подходя к Юре, который балансировал на одной ноге на краю пирса, пытаясь стянуть ботинок. — Юра, блин, я серьезно, не надо… — Волнуешься за меня? — лукаво уточнил тот, стоя уже в одних боксерах и странно улыбаясь. — Я… Не… Должен же хоть кто-то из нас думать здраво! — Тогда проследи за мной! — Что…?! Юра резко толкнул Диму в плече и они вдвоем попадали в воду с громким плеском. — Ох, какой же ты идиот! — выкрикнул Ларин, выплевывая соленую воду изо рта. — У меня телефон был в кармане, ему же теперь конец! В доказательство он достал насквозь мокрый гаджет и помахал им перед Хованским. Мобильный каким-то чудом продолжал работать, но экран у него запотел и картинка пошла полосами. Дима раздраженно ухватился за край пирса рукой, подтянулся и кинул телефон на кучу Юриных вещей. Хованский совершенно не выглядел пристыженным. — Я тебе в ноябре подарю новый, хочешь? — Почему в ноябре? — опешил Дима, наблюдая, как Юра небрежным движением откидывает волосы назад. — На день рождения. Не так же просто тебе подарки покупать? — Я… Не праздную…  — Я знаю, — он подплыл к нему ближе, разглядывая его лицо, слегка наклонив голову, — тогда, считай, что я обозначаю этот день как конец срока возмещения ущерба. Дима только открывал и закрывал рот, не в силах сгенерировать никакого остроумного ответа. Их лица находились слишком близко, от Юры несло текилой, и он пьяно, счастливо улыбался, и у Ларина пересохло в горле. Он кинул на губы Юры единственный, как он надеялся, незаметный взгляд, но тот улыбнулся в ответ на это еще шире. Диме захотелось поцеловать эту улыбку, такую искреннюю, и совсем не похожую на тот оскал, что он раз за разом наблюдал на экране, но он знал, что непростительно трезв для этого. Он подумал о Рамазове, о его чувствах и чувствах Юры к нему, и ощутил укол совести: кто он такой, чтобы все это рушить только из-за своих желаний? Но ведь его чувства, блять, они же тоже настоящие, настоящие до боли, и с этим уже бесполезно спорить, как быть с ними? Ларин ненароком вспомнил вечер, когда наговорил Юре тех ужасных вещей, вспомнил его пустой взгляд и поникший голос, и захотел себе хорошенько вьебать. Потом он подумал о том, как у Юры горят глаза сейчас, как заразительно он улыбается, и захотел врезать себе еще сильнее за подсознательное желание лишить его этого. Ну, не лишить, а поменять составляющие, он бы справился не хуже… Ведь так? Но с чего это Юра будет бросать Дмитрия ради него? Он-то явно не называл его жирным и шепелявым ублюдком… И, судя по всему, Рамазову удалось узнать Юру настоящего, в отличие от него, ведь Ларин действительно больше года считал своим соперником и врагом Интернет-образ. И нахуй он посылал тоже, блять, Интернет-образ, а не того Юру, которого узнал за полторы недели в Одессе. Почувствовав себя ебланом в рекордный тысячный раз, Дима скользнул по лицу Хованского грустным взглядом, сдерживаясь, чтобы не поднять руку и не провести ею по чужой щеке. — Знаешь, что самое забавное? Дима покачал головой, как завороженный продолжая смотреть парню в глаза. — Нас не пустят мокрыми в такси, — шепот Юры раздался в опасной близости от его уха, и Диме показалось, что он чувствует, как чужие губы нечаянно черкнули по его щеке. В этот самый момент, когда Ларин решился забыть на секундочку о существовании Рамазова и совести, Юра тихо засмеялся и отплыл от него; от этого Дима почувствовал опустошенность, которую он привык ассоциировать с пропущенной ступенькой на лестнице.  Он попытался себя убедить, что Юра бы не позволил, что он бы оттолкнул, но какая-то часть все равно проклинает себя за то, что он даже не попробовал. Если на десять отказов приходится один ответный поцелуй — стоит оно того? Безусловно. В такси Хованский заснул у него на плече, и Дима целых двадцать минут, пока ехала машина, безуспешно боролся с желанием, возникшем из-за щекочущих его шею мокрых волос Юры, теплоты его щеки на плече, и руки, безвольно лежащей в опасной близости от его паха. Рамазов до сих пор не спал: у них в номере, не смотря на поздний час, горел свет. Наверное, он опять до глубокой ночи писал свою книгу, а, может, дожидался Юру — черт его знает. Они расплатились за такси и, почти не переговариваясь, поднялись к себе на этаж. У Хованского блестели глаза и немного подрагивали руки — и Ларин почти наверняка знал, чем он сейчас планировал заняться с Дмитрием. На прощание Юра пожелал ему спокойной ночи, но Дима уже не слышал этого: он практически забежал в свой номер и облокотился об дверь спиной, тяжело дыша. Он быстро разделся, зашел в душ и включил кран с холодной водой, чтобы остыть. Но это не помогло, и он, рыча, обхватил ладонью член и принялся срывать злость на своем теле. Пару минут, заполненных яростными движениями, и на выложенную кафелем стену полетели белесые капли, а он сам сжал зубы от собственной жалости и безысходности. Дима стоял под ледяными струями еще полчаса, потому что жутко боялся услышать стук кровати об стену снова.

***

Разбудил Ларина звонок от Давыдова: он что-то радостно лепетал в трубку, и, кажется, даже не подозревал, что мог нарушить чей-то сон. Впрочем, это было легко объяснить: на часах было уже два часа дня, и Ларин лишь осоловело впился взглядом на время, не веря, что он умудрился проспать так долго. При том, что предыдущие пару ночей он провел в полубодрствовании — полудреме, то это был небывалый прогресс. Ощущая прилив сил, он решил, что сегодня даже попробует засунуть в себя хотя бы пару ложек овсянки: все-таки язва желудка ему ни к чему. М-да. Просто удивительно, каким чудодейственным средством оказались всего пару часов наедине с Хованским. Скорее по привычке, чем из надобности, Ларин постучался в соседнюю дверь, но ответа не последовало. Дима был даже рад, что Юры нет — он не был готов его видеть после произошедшего (или, скорее, не произошедшего) вчера ночью. Кое-как осилив свой скромный завтрак, он, от нечего делать, принял решение обойти территорию отеля, чтобы выйти с заднего двора к Приморскому бульвару. Дима за все эти дни даже не заметил, что за курилкой, которую так не любил Юра, была еще одна пристройка, возле которой не совсем живописно стояли строительные леса. Он хотел было уже пройти мимо них, когда услышал знакомый злой голос: — Сколько еще? Скажи мне, блядь, сколько, это уже ни в какие рамки не лезет! Дима замедлил шаг и недоуменно уставился на постройку. Чего это Рамазову вздумалось залезть за строительные леса и говорить там по телефону? Тем более, он никогда не слышал, чтобы Дмитрий кричал и матерился, и Ларин сразу понял, что случилось что-то плохое. И оно, наверное, совсем не предназначено для его ушей, и, как бы ему не хотелось, ему стоит выдохнуть и пройти мимо. Дима так и сделал бы, если бы не услышал последующую фразу, что ввинтилась в сознание подобно раскаленному шурупу, каждым словом подвергая его в шок. — Слушай, Кирилл, я не знаю, что может быть скандальнее того факта, что он спит с мужиками! Я не могу заставить его нарушить закон только потому, что тебе так хочется!