Пертурбация

— Кирилл, может ты забыл, но я живой человек, а не твоя марионетка! Я же не могу возиться с ним вечно! Было слышно, как Дмитрий раздраженно пнул какой-то ни в чем неповинный камень. Ларин боялся даже дышать, потому что ему казалось, что он делал это чересчур громко, и этим может выдать свое присутствие. Кто такой этот Кирилл? И неужели речь идет о Юре, о Юре, в которого, как Диме казалось, Рамазов был по уши влюблен…? — Какие наркотики? О чем ты вообще? Что значит «ну, предложи»? Я весь такой интеллигентный, книги пишу, и тут « А не хочешь занюхать порошка, дорогой?»…. Да какая разница! Я не знаю, что еще придумать…. Нет, он точно не интересуется теми, кто помладше…. Это не смешно! Вот приезжай и сам его провоцируй, понял? Я не могу понять, почему просто нельзя полить его грязью, у тебя есть все для этого…. Да, помню-помню, он пытался тебя засадить, но…. До Ларина какими-то неестественными толчками начинало доходить, что происходит. Пару месяцев назад он читал, что Хованский повздорил с каким-то Интернет-продюсером, тот кинулся на него с кулаками, и Юра всеми правдами и неправдами добивался, чтобы ему дали срок. Правда, Дима был уверен, что блогер просто раздул конфликт из ничего с целью набрать популярность. Получается, он снова ошибался…. — Да в смысле «успокойся»? Я уже три месяца этим занимаюсь, жену не видел…. Сколько мне еще врать, что я на гастролях театра, из которого меня давно поперли? Нет… Нет, извини, извини, ты же обещал! Если она узнает о Кристине, то подаст на развод. Это будет катастрофа! Хотя нет, катастрофа будет, узнай она, чем я сейчас занимаюсь… Диму охватила практически неконтролируемая злость. Он решил, что услышь он еще хоть слово, то не сдержится, и врежет Рамазову как следует. Справившись с этим порывом, Ларин пришел к выводу, что правильнее всего было рассказать обо всем Юре и дать ему возможность самому принять решение. Кроме злости он почувствовал еще и грусть: если ему было больно слышать все это, то сложно представить, какого будет Юре… Ларин неслышно вернулся к главному входу, уточнил у хостес, не возвращался ли его сосед за время его отсутствия, и занял пост на одном из лежаков, откуда было видно ворота. Минут через двадцать он заметил Рамазова, что направился в свой номер, и его снова затрясло от отвращения к этому человеку: а он-то считал его порядочным, даже немного восхищался им! И Хованский казался рядом с ним таким счастливым, трудно было поверить, что это все оказалось фикцией… Диме было непонятно только одно: как такого талантливого актера могли выгнать из театра, если и Юра, и даже он сам, верили в искренность его чувств? Когда Ларин уже почти сошел с ума от обхвативших его мыслей, в воротах замаячила знакомая фигура. — Юра! — Дима кинулся к парню, который явно только что вернулся с центра: в руках у него куча пакетов. — О, привет, — тот, казалось, снова был в прекрасном расположении духа, — я как раз хотел с тобой посоветоваться. У Димы скоро день рождения, он, конечно, артачится, но я ведь не могу вообще ничего не дарить… У Ларина сжалось от боли сердце. — Юра, нам нужно очень серьезно поговорить. Прямо сейчас. На лице Хованского мелькнуло недоумение, сменившееся подозрением. — Эм, о чем? — Давай не здесь, — Дима кинул нервный взгляд на открытое окно второго этажа. Хованский окинул его оценивающим взглядом, явно что-то взвешивая, потом кивнул, оставил пакеты на ресепшене, и жестом показал идти за ним. Они вышли через черный ход отеля к курилке, и Юра там повернулся к Ларину всем корпусом и кивнул. — О чем ты хотел поговорить? Однако сказать это оказалось не так просто. Поэтому Ларин просто стоял и растерянно смотрел Юре в глаза, нервно теребя воротник футболки. — Ну? — нетерпеливо подтолкнул его парень. — Это что, новая шутка? Я знаю, что ты не особо силен в юморе, но это… — Дима тебя обманывает, — выпалил Ларин шепотом, борясь с желанием зажмуриться и не видеть реакцию Юры на его слова. У Хованского между бровей залегла складка. — По поводу? — Всего, — так же тихо ответил Ларин, все же опустив взгляд, и удивился, почему слова даются настолько тяжело, — он собирает про тебя информацию, притворяется твоим… Другом, а на деле ждет, пока ты оступишься или… Я нечаянно подслушал его разговор, и… — Заткнись, — прошипел его собеседник, и Дима испуганно поднял взгляд. Юру трясло от злости, лицо и шея у него покраснели до цвета поспевшего арбуза, а руки были сжаты в кулаки. — Знаешь, я никогда не терял к тебе интереса, и я был чертовски рад, когда мы встретились тут, далеко от ебучего Петербурга, далеко от «1703» и твоей квартиры, где… Где я… Я думал, что мы сможем стать друзьями, когда ты поймешь, что я не такой, как ты себе придумал. Я даже сказал, мол, давай забудем, что было в марте, а ведь ты разьебал мою жизнь, это не твоя вина, конечно, но и не нихуя «нормально», как я тебе пытался втирать! И я пережил это во многом благодаря Диме и его поддержке, а теперь ты приходишь и пытаешься меня настроить против него? Серьезно? Блядь, Ларин, неужели ты правда меня так ненавидишь из-за того гребанного версуса? — Нет, постой, — Диму прошиб холодный пот. Он вообще не так представлял себе этот разговор, — я тебя не ненавижу, и я говорю это потому, что… — Ты просто хочешь, чтобы я думал, что никому не нужен, да? — кажется, у Юры началась истерика; он не обращал внимания на слова Димы, а просто выплескивал все накопившееся и несказанное, и Ларин лишь растерянно смотрел на него, не в силах вернуть контроль над ситуацией. — То, что я не нужен тебе, не значит, что я вообще непригодный, слышишь? Знаешь, сколько времени понадобилось Диме, чтобы я, наконец, в это поверил? — Я никогда такого и не говорил, — без особой надежды прошептал Ларин, борясь с желанием схватиться за голову от бессилия. Юра рассмеялся, и на какую-то ужасную секунду Дима узнал собственный безрадостный смех, тогда, через пару часов после версуса, в маленькой съемной квартире, в коридоре которой на него беспомощно смотрел пьяный вдрызг Хованский… — Да кому может понадобиться жирный и шепелявый мудила, вроде тебя! — завизжал Юра так громко, что в каком-то из номеров даже выключили телевизор. — А тут оказалось, что кому-то понадобился, и тебе непременно захотелось это исправить, да? А пошел-ка ты нахуй, Ларин! И не подходи больше ни ко мне, ни к Диме, иначе я разобью тебе ебало, понял? — Но они с этим Кириллом задумали что-то плохое, ты не можешь просто… Юра, который уже было развернулся и планировал уйти, замер. — Каким Кириллом? — тихо осведомился он, подняв бровь. — Его собеседник… Он называл его Кирилл. Он говорил что-то о том, что ты пытался его засадить… Взгляд Хованского стал стеклянным, и он странно качнулся: Диме показалось, что он едва удержался на ногах. Наконец, он судорожно махнул головой и молча удалился, оставив Диму в одиночестве. Нетрудно было догадаться, что Юра поверил ему: видимо, конфликт с неким Кириллом, скорее всего, все тем же продюсером, у него действительно был, и он осознал, что Дима не мог взять его имя просто с потолка. Но долгожданного облегчения не почувствовал; да и какое тут облегчение? Наверное, не стоило отпускать Юру одного в таком состоянии, но Дима был ошеломлен тирадой Хованского в свой адрес, да и по парню было видно, что попытайся он его задержать, тот, скорее всего, просто бы его ударил. Обдумывая все случившееся, Ларин медленно побрел в свой номер. Он планировал дать Юре время, может, с час, а после попытаться найти. Утешать людей у него получалось плохо, но он по крайне мере мог просто побыть рядом и проследить, чтобы Хованский не сделал какую-нибудь глупость. В голове звучали слова Юры: «я никогда не терял к тебе интереса», «ты разьебал мою жизнь», «я думал, мы можем стать друзьями…». Вот оно как…. Как бы Диме не хотелось быть тем, кто рассказал Юре правду о Рамазове, он понимал, что у него попросту не было выхода. Сможет ли Юра когда-то забыть, что именно он одной фразой разрушил его размеренную и счастливую жизнь? Ларин и не заметил, как пролетело время; анализируя произошедшее, он неподвижно просидел на кровати почти час, бездумно буравя стену взглядом. И его совсем не порадовало, когда в дверь тихо постучали, и показалась физиономия Рамазова. — Привет! Ты не видел Юру? С ним что-то странное творится, — он очень умело разыгрывал беспокойство, — накричал на меня и умчался куда-то, и я не понял… — О, ты не понял? — Ларин встал с кровати и взглянул на мужчину с неподдельной ненавистью. — Ну, так я тебе растолкую: он знает. — Знает о чем? — округлил Дмитрий глаза. — Перестань, — скривился Ларин, — играть будешь на сцене… Театра, из которого тебя поперли, сукин ты сын. Лицо Рамазова на долю секунды удивленно вытянулось. А потом вдруг в мгновение ока исчезло и беспокойство в глазах, и складка между бровями, а губы растянулись в невеселой усмешке. — Подслушал мой разговор, значит. Опрометчиво с моей стороны. Как я понимаю, ты его уже просветил? Дима кивнул. — И он поверил? Ларин на секунду замешкался. — Не сразу. — Конечно, ему не хотелось в это верить… Какой же он все-таки наивный. — Заткнись, — рявкнул Ларин, делая шаг навстречу к мужчине, — неужели ты не понимаешь…. Как это низко? Ты не просто обманул его, ты заставил его довериться, привязал его к себе, а на самом деле…. — Ты не думай, что я чудовище, — Рамазов устало потер виски, — я бы вряд ли заинтересовался им по-настоящему, но Юра… Неплохой человек. Мне жаль, что мне пришлось вообще этим заниматься. Вот, знаешь, я не гей, но… Когда кто-то отдается тебе с таким желанием, то все же чувствуешь некую эйфорию от таких отношений, понимаешь? — Не понимаю, — скривившись, ответил Дима. В голову закралась мысль, с чего бы это Рамазов разоткровенничался, но догадаться было несложно: даже по подслушанному разговору было ясно, что тот уже был на грани срыва, и ему уже попросту осточертело притворяться. — Кирилл — страшный человек, он найдет рычаги давления на любого. Я должен был ему большую сумму, и он раскопал, что я изменял жене с девушкой из театра. Несовершеннолетней. У меня не было выбора. — Выбор есть всегда, — едко отозвался Ларин. — Так кажется, пока Кириллу Калашникову от тебя что-то не понадобится. — И что теперь? Раз его гениальный план не сработал, он оставит Юру в покое? — Не знаю. Может, теперь он придумает что-то другое. А, может, ты его новый шпион. Я не могу знать наверняка. И Хованский знать наверняка не может, и будет повсюду теперь видеть подвох. Может, Кирилл этого и добивался, черт его знает. Меня это не особо волнует. Надеюсь только, что от меня больше ничего не потребуется… — А с чего ты так уверен, что я не разыщу твою жену и не расскажу все то, что ты мне тут рассказал? — со злой усмешкой уточнил Дима. — А тебе-то что до всего этого? — пожал плечами Рамазов. — Юра мне рассказывал о тебе. Я бы не сказал, что ты особый моралист. Ларин покраснел. — А-а-а, — без особого удивления протянул мужчина, — ну, удачи. Если тебя устроит поработать в качестве жилетки, то, может, тебе что-то и перепадет. — Проваливай из моей комнаты, — рыкнул Дима. Тот поднял руки в извиняющемся жесте. — Пойду я собирать вещи. Думаю, тут я уже никак не исправлю ситуацию. Как ни странно, но я в глубине души даже рад, что все хоть как-то, но кончилось. И жаль, что с тобой мы познакомились при таких обстоятельствах. Ты мне нравился. Ларин на это признание лишь скривился; неприятнее всего было осознавать, что эта симпатия была взаимной. Дождавшись, пока захлопнется соседняя дверь, Дима быстро обулся и подался на улицу. Мысль о том, где может быть Юра, пришла ему в голову во время разговора с Рамазовым, и он никак не мог дождаться окончания неприятной беседы, чтобы проверить свою догадку. Он выбежал из отеля и забежал в старинный дворик, находящий в квартале от здания «Моцарта». Открыл тяжелую железную дверь, взбежал по лестнице и спустя пару минут уже открывал люк, ведущий на крышу. Юра рассказал ему об этом месте, когда они ехали в Аркадию в такси, может, ему повезет…? Он не прогадал: на краю крыши сидел Хованский, свесив ноги в пустоту. Ларин облегченно выдохнул, и направился к нему. — А, это ты. Ларин молча сел рядом с ним, с опаской поглядывая на пропасть под ногами. — Ну что, доволен? — вдруг зло отозвался Юра, не глядя на Диму. — Чего я должен быть доволен? — Ну как же, — он невесело усмехнулся, — ты был прав. Кому сдался жирный и шепелявый ублюдок, вроде меня? Ты же обожаешь быть всегда прав. — Нет, — тихо выдал Дима, глядя вниз, на снующих туда-сюда людей. — Что «нет»? — Я не был прав. — Не надо меня жалеть, не спрыгну, — Юра достал из кармана помятую пачку сигарет, и спустя мгновение уже закурил. — Хотя, может, и спрыгну. Заснимешь? Вот это просмо-о-о-отров наберем! — Перестань, — рассердился вдруг Ларин, — тебе же не смешно, зачем ты это делаешь? Юра перестал кривляться. — А что мне, поплакать тебе в жилетку, Уткин? — резко кинул он, и Дима вздрогнул.- Или, может, записать трэк о том, какая у меня сучья жизнь? — Нет, просто… Можешь не притворяться. Хованский пожал плечами и затянулся. — Да уж, наверное, нужно будет вернуть билеты… — Какие билеты? — не понял Дима. — В Питер. Взять на ближайшие числа. — Нет! — громко воскликнул Дима, и Юра покосился на него с непониманием.— То есть, черт, я понимаю, тебе сейчас очень хуёво, но ехать домой и забиваться в своей депрессии в прохладу квартиры — это не выход. Я… Мне это знакомо. Кровать, потолок, и четыре стены, что давят на постой, и ты ищешь в себе силы, чтобы подняться хотя бы для того, чтобы попить воды… Ему сложно говорить об этом, о том времени жизни, которые смело в календаре можно было отметить черным маркером. Но Юра должен это понять, и не повторять его ошибок. — И каждое пробуждение становится проклятием, и, знаешь, ты сам себя доводишь до того, что в какой-то момент ты, как законченный мазохист, хочешь сделать все еще хуже. И тогда уже пути назад нет. Оставайся тут. Хотя бы еще на недельку. Ты же даже в аквапарке не был, не знаю, с дельфинами не плавал… Уверен, тут еще много крутых мест, Юр. — Не уверен, что хочу сейчас всего этого, — он докурил, и выкинул окурок вниз, глядя куда-то мимо Димы, — не знаю… — Захочешь! Ну вот, к примеру, давай сходим сегодня в какой-то бар? Я даже, ну, не знаю, чай покрепче закажу… Юра тихо засмеялся, повернувшись к нему. — И зачем тебе это? — Ты же мой закадычный враг, как я могу тебя оставить в таком состоянии, — отшутился Ларин, и — о чудо! — Юре вполне хватило этого объяснения. — Алкоголь сейчас не помешает. Я только за деньгами зайду. — Может, лучше я? — неуверенно протянул Дима. — Он уже уехал? — проигнорировал его Юра, поднимаясь и отряхивая джинсы. — Собирает вещи. — Хорошо, — бросил Хованский, и, не дожидаясь его, направился к лестнице. Ларин проводил его фигурку взглядом, и подумал, насколько же, блядь, все сложно. Когда он спустя двадцать минут дождался Юру возле ворот, у того злые глаза и плотно сжатые губы, и Ларин без лишних слов зашагал в сторону Бунина, где, как он помнил, находился ближайший бар. Первый час они молчат. Дима просто растерянно наблюдал, как Хованский вливал в себя стакан за стаканом, буравя стойку взглядом. Когда Юра залил в себя пятьдесят грамм скотча в четвертый или, может, пятый раз, он вдруг начал говорить; говорить о том, какой убогий в этом заведении интерьер, как у него скоро закончатся сигареты, и придется идти за новыми, или что у барменов всегда такая внешность, будто бы ты его уже где-то видел, и поэтому сразу ему доверяешь… Кажется, в какой-то момент он теряет контроль над мыслями. — Так уж все устроено. Ты теряешь одно, строишь другое… Я никогда не думал, что это просто. Просто думал, что к боли рано или поздно привыкаешь. Но она каждый раз, сука, разная, и болит каждый раз одинаково сильно… Ларин на это лишь кивал. О боли он знал все, и даже чуточку больше. — Может, оно и к лучшему. Я мог узнать об этом гораздо позже… Я просто не могу понять, почему у меня все не как у нормальных людей? Они сидели в баре почти до полуночи, просто разговаривая, и Ларин с радостью заметил, что в какой-то момент Юра переключился с мыслей о Рамазове, Кирилле и прочем дерьме на вещи поприятнее, и то, как Хованский смеялся, рассказывая о каких-то съемках, дало ему понять, что он не зря вытащил его выпить. Конечно, он понимал, что Юра ни на секунду не забывал о произошедшем, но оно и понятно: для этого нужно куда больше времени, чем пара часов за барной стойкой… — Я не хочу туда идти, — прошептал Юра, повиснув у него на плече, когда они поднимались по лестнице к своим комнатам, — там все… Пропитано им. Ларин кивнул, правда, понимая, и молча открыл дверь в свой номер. Уложил Юру в постель, и тот мгновенно заснул, развалившись поперек кровати. Дима только и осталось, что примоститься с краю, и наблюдать за чужим лицом, таким безмятежным и спокойным во сне. Юра спал очень тихо, практически не ворочаясь; только губы время от время проговаривали неслышные фразы. Диме хотелось бы уметь читать по губам, чтобы знать каждую; он, конечно, не умел, но все равно следил за каждый движением, будто от этого зависела его жизнь. Наутро Ларин выглядел неважно, Юра — и того хуже. Проснувшись с дикой головной болью, он благодарно глотнул предложенные Димой таблетки. Ему было так плохо после выпитого, что он даже забыл о том, что ему плохо из-за Рамазова, и Ларин мельком порадовался этому. Хованский ожил ближе к концу недели — Ларин хочет верить, что приложил к этому руку. Конечно, его загнанный взгляд никуда не делся: он возвращался каждый раз, когда Юра вызывался выйти покурить, и потом подолгу стоял в одиночестве, буравя взглядом горизонт. Дима хотел знать, о чем он думает в эти моменты, и думает ли вообще, но не лез, надеясь, что время все же хороший доктор. Он прямо-таки плавился от желания хоть как-то помочь Юре, но ему казалось, что его чувства все сделают только хуже. Станут ли они вообще когда-нибудь уместны? Видя тот самый взгляд Юры, Дима не уверен. И вот, их пребывание в Одессе подходило к концу: завтра поезд отвезет их в Петербург, и кажется, им обоим немного страшно. Конечно, вслух об этом никто не говорил, но в воздухе чувствовалось какое-то напряжение, когда они вечером сидели на своих излюбленных лежаках и наблюдали за плавающими в бассейне листьями. — Вот и все. Завтра — домой, — прервал, наконец, молчание Юра, повернувшись к Ларину в пол-оборота. — Я слышу в твоем голосе сожаление, — усмехнулся Дима. — Да, наверное… Ларин с грустью подумал, что по возвращению в Петербург они снова перестанут общаться. Как-то сложно было представить, что когда он вернется, то сможет как-то вечером, просто так, взять телефон, набрать Юру Хованского, и предложить пройтись. Их просто поглотит рутина: новые видео, новые проекты, старые знакомые… И вся эта история останется здесь, в центре Одессы, а все, что останется Диме, это вспоминать отдельные фрагменты по ночам, кутаясь в фланелевое одеяло. — Знаешь, Рамазов сказал мне кое-что, перед тем как я ушел… — Что? — Ларин нервно подался вперед. — Та нет, ничего. Забей. Думаю, он просто хотел насолить мне напоследок. Я просто хотел сказать, что рад, что… Я позволил тебе уговорить себя остаться. Юра как-то странно выдохнул и зажег сигарету: в последнее время он стал курить намного больше, и Дима не мог его винить. Зажигалка работала с перебоями, и Хованский раздраженно махнул головой, от чего отросшие пряди упали ему на лоб. Решив, что-либо сейчас, либо никогда, Дима протянул руку, дрожащую, как у неврастеника, и заправил вьющуюся прядь Юре за ухо. — Подпалишь еще, — сдержанно объяснил он недоумевающим зеленым глазам. Они удивленно округлились, а после в них мелькнуло понимание. — Значит, Рамазов не… И тогда, в море… После клуба. Мне не показалось? Юре не нужно было объяснять, что он имел в виду. Ларин просто кивнул, глядя на путающийся в кудрях свет от фонаря. — Ого. — Надо было еще тогда это сделать, — хрипло отозвался Дима, собирая всю свою решительность в кулак. — Что «это»? Ларин подался вперед и накрыл искусанные губы своими. Он боялся, что Юра его оттолкнет, но он вообще никак не отреагировал. И когда Дима уже отчаялся и подумал, что в который раз проебался, чужие губы приоткрылись, несмело, недоверчиво, но ему хватило и этого. Он аккуратно провел ладонью по щеке и зарылся пальцами в чужие волосы; они мягкие и до сих пор теплые от солнца, и Дима едва не взвыл от восторга, осознав, что на ощупь они также хороши, как и на вид. — Надеюсь, это не из жалости, — оторвался от него Юра; кажется, эти слова дались ему с трудом. — Потому что это самое жестокое, что ты мог придумать. — Из жалости? — прохрипел Ларин, хватаясь за руки Юры, как за спасательный круг. — Ты серьезно думаешь, что я способен на такое? Это не совсем то, что он хотел сказать, но это та правда, которую Хованский сейчас мог принять, и тот неуверенно улыбнулся. — Это вряд ли. Юра закусил губу, а Дима хорошо знал этот жест: он всегда так делал, когда старался не улыбаться. — И как же Вы до такого докатились, господин Ларин? Диме не понравился вопрос — он просто не знал, что на него ответить. Про бушующие внутри чувства говорить не хотелось, точнее, хотелось, но не сейчас, не так, не здесь… Он взглянул на усеянное звездами небо в поисках вдохновения, и, наконец, улыбнувшись, спросил: — Ты стал свидетелем знаменательного события, знаешь? — Это какого же? — уже в открытую засмеялся Юра, и Диме самому хотелось смеяться только от того, насколько счастливым тот выглядел. — Дмитрий Ларин, оказывается, бывает, не прав. А еще, оказывается, он гей. — Это для меня точно не новость…. Дима хохотнул, и Юра уже сам подался вперед и поцеловал его. Было в его движениях что-то отчаянное, судорожное, и Ларину больше всего хотелось показать, что он никуда не денется, и потому отвечал он жадно, несдержанно, совершенно не по-лариновски, так, чтобы Хованский понял, как долго он этого ждал. Кажется, его посыл был принят к сведению: Юра глубоко вздохнул, и от этого у Димы кожа на затылке покрылся мурашками. Его рука начала незатейливое шествие от острой коленки до внутренней поверхности бедра, и Юра дернулся и отстранился. Дима задержал взгляд на полуприкрытых глазах и красных от его поцелуев губах, и не медлил ни секунды, когда Хованский выдавил: «Не здесь». Трясущимися руками Ларин открыл номер, не осознавая до конца, что происходит, наконец, то, чего он так долго и отчаянно хотел. Раздраженно скинул глаженные футболки на пол, упал на кровать и потянул Юру за собой. Дима почувствовал, как чужие пальцы поглаживали его затылок, и едва не задохнулся от нежности этого жеста. Они стащили друг с друга футболки, Ларин воспользовался перерывом в поцелуях и, уложив Юру на лопатки, оставил смачный засос на его шее. Скользнул вниз, едва касаясь кожи губами, и когда он оказался на уровне ремня, то кинул на Юру хитрый взгляд, и начал стягивать с него штаны. — Что… Ты… Нет, не надо, давай лучше я! — Юра попытался взять на себя инициативу, но Дима только поднял брови и удержал его рукой на месте. Джинсы полетели в сторону, а он, не удержавшись, провел языком по внутренней стороне бедра, чувствуя, как тело подрагивает под его ласками. Он тогда впервые взял в рот, неумело, конечно, но Юра громко стонал, и ему почему-то показалось, что это можно было расценить как положительный отзыв. Когда же собственное возбуждение стало болезненным, Ларин, трясущейся рукой натянув резинку, после недолгих приготовлений толкнулся в Юру. Ощущение теплого тела под руками, гортанные вздохи, жадные ласки и пьянящее обладание — он просто терялся в этом водовороте новых ощущений. Ему нравилось просто гладить каким-то чудом не загоревшую кожу, проводить кончиками пальцев по груди и животу, который сразу смущенно втягивался, нравилось, как Юра хватал его за руки и двигался навстречу; и все мысли Димы — лишь о том, как же ему сейчас хорошо. — Ла-а-а-арин, — сквозь зубы выдохнул Хованский под ним, и благодаря этому Дима уверен на сто процентов, что этот стон посвящен именно ему. Осознание этого факта оказалось той последней каплей, которая позволяла ему держаться, и он кончил так, как, казалось, не кончал никогда в жизни. Долгий, жаркий поцелуй и пару плавных движений рукой — и Юра со стоном излился в его кулак. Дима невнимательно вытер руку об какую-то тряпку, кажется, одну из своих футболок, и обессилено рухнул рядом с тяжело дышащим Хованским. — Я столько раз представлял себе это, — через какое-то время хрипло отозвался Юра, лежа на спине и буравя взглядом потолок, — и все равно оказалось ахуеннее. Дима лишь согласно замычал в подушку; мысли в голове все еще нехотя формировались, но с тем, что все было куда ахуеннее, чем он представлял, спорить не приходилось. — О, балкон! — Юра вдруг резко сорвался с кровати и принялся торопливо натягивать штаны. — Я курить. — Серьезно? Сейчас? — недовольно уточнил Дима, блуждая по родинкам на спине Хованского. — А ты думал, что мы обнимемся и начнем обсуждать наше будущее? Прости, Уткин, это не ко мне, — и он вышел на балкон, плотно закрыв за собой дверь. Только Дима почувствовал укол беспокойства, как дверь открылась и с улицы прозвучал недовольный голос Юры: — Я, правда, думал, что ты додумаешься ко мне присоединиться и обсудить это самое будущее на балконе, но если ты не хочешь… Ларин фыркнул и, не утруждая себя поисками одежды, закутался в простынь и вывалился на балкон. Конечно, о будущем они не поговорили. Просто стояли рядом, едва заметно улыбаясь и глядя на звезды, и чувствовали тепло друг друга. С утра Ларин проснулся от того, что кто-то чмокнул его в лоб и неаккуратно перелез через него на противоположную часть кровати: — Какие нежности, гадость, — улыбнулся Дима краем рта, не открывая глаз. — Ты сказал «радость» или «гадость»? — уточнил веселый голос, и вслед за ним раздался щелчок зажигалки. Ларин с трудом продрал глаза, и с раздражением уставился на сигарету в руках Хованского. — Нет, чтобы сначала позавтракать. Тебе лишь бы покурить. — Утро начинается не с кофе, — пожал плечами Юра, кидая на него хитрые взгляды из-за шторы. Решив, что ему непременно стоило заняться хотя бы этой дурной привычкой Хованского, Дима только покачал головой. — Сейчас ты вернешься в постель, и я покажу, с чего начинается утро у нормальных людей. — Ого, а мы претендуем на нормальных людей? — Шифруемся под них, — хмыкнул Дима, потягиваясь. — Это уже больше похоже на правду. Я тут, кстати, решил переехать к тебе до вечера, ладно? Ларин, растянувшись на кровати, даже не попытался скрыть довольную улыбку, и кивнул. — Ты не думай, что это из-за тебя. Это все из-за балкона… Дима кинул в него своей скомканной футболкой, и Юра захохотал, отскакивая; в глазах у него снова плясали черти, и Ларин готов поклясться, что никогда он еще не чувствовал себя настолько счастливым с кем-то одновременно. Дима, конечно, ненавидит солнце, клоунов и счастливых туристов. Но у Одессы определенно есть свой шарм. Может, он даже вернется сюда еще раз. Если Хованский сильно попросит.