Звездопад.

      Юнги пьянеет, не будучи уверен только ли от пива и соджу. Но разве важно? Ведь до смешного уютно сидеть в собственном кафе в серебряном полумраке; смотреть на луну сквозь огромное стекло; среди кучи бутылок и раскиданных по столу крошек от чипсов болтать обо всем на свете. Столько он, кажется, не болтал со времен универа, и тем более никогда не слушал кого-то с такой отдачей.       Происходящее кажется магией: не нужно думать, как выстраивать диалог — тот очень плавно течет своим чередом, что хочется даже расплакаться, насколько может быть легко находиться с кем-то — без загонов, без стеснения, без страха задеть или обидеть. Отпугнуть от себя кого-то — такое с Юнги приключалось по жизни часто, он не слишком вежлив и дружелюбен, за жизнь так и вовсе нажил себе только наглого до жопы, но все равно любимого Чонгука.       Собственно, всем этим Мин активно делится. Жалуется на издевательства, преследующие его еще со школы, и на проблемы с родаками, которые не унимаются ни на йоту в телефонных разговорах с извечной просьбой завезти им фургончик внуков и невестку; на придуманные самим Сатаной брекеты, которые он с какого-то бодуна (и это даже не шутка, похмелье тогда было жутким) решил поставить аж в двадцать пять, и вовсе уходит полчаса горения пятой точки.       И в ответ на все Чон только смеется, да понимающе улыбается. Красиво так.       Юнги только диву дается, как этот сгусток очарования может увлекаться чем-то столь серьезным и опасным, как мотогонки. Это, блин, ни разу не вписывается в картину, которая открылась перед Мином за последний час.       Ну, потому что у Хосока есть кошка, которую зовут Виноградинка. Серьезно, Виноградинка. И ее Юнги находит умилительной, особенно где-то вот на 278 фотографии из 621 одной лишь пушистой живности, даже просит переслать ее себе в какаоток, и это самый естественный и безболезненный обмен номерами, который был когда-либо в его жизни.       Потому что Джей-Хоуп говорит, что очень любит сладкое и всегда пьет гиперсладкий кофе. И где-то после этого триггерного для Юнги слова Чон Хосок перемещается в мысленной иерархии с «просто рандомный чел» чуть ли не до «лучший навеки бро».       Хосок рассказывает просто немерено про места и страны, в которых он бывал. Юнги, хоть убей просто, готов слушать все это вечность и даже больше, но, как ни странно, желания поднять задницу и выбраться из дома самому из-за этого не возникает.       Юнги всю жизнь ждал чего-то. Теперь допускает мысль — не чего-то, а кого-то.       Хосок бы приезжал наверняка редко и всегда неожиданно, принося с собой ворох невероятных историй, приоткрывая завесу в другой, такой чуждый для Юнги мир. Мир, который бы превращался во что-то особенное, для них двоих, ограниченный по времени рамками: от шума подъезжающего к кафе мотоцикла до обещающими следующую встречу взглядами.       У Юнги сосет под ложечкой и чешутся руки, он собирал свою смелость по кусочкам, казалось, целую вечность, а когда все же решился, резко поднялся со стула, да так, что закружилась голова. Со словами «пойдем, я хочу показать тебе кое-что», он уверенно схватил своего нового знакомого за руку и, вроде бы, ничего такого. Простое человеческое касание. Теплое и уютное. Юнги так не привык к этому, но шальная улыбка Хоупа словно бы говорила: «Ты привыкнешь, обязательно». И хотелось верить.       Они выходят из кафе, проходят несколько метров, через которые Мин, как бульдозер, решительно и упрямо тащит за собой Хосока. Темный кирпич двухэтажного дома, тяжелая железная дверь; узкий темный коридор; с грохотом повалившаяся гора книг, которая стояла рядом с обувью и которую кто-то из них случайно задел; ужасная из-за своих неровных и слишком высоких на пьяную голову ступенек лестница. Юнги все еще ведет Хосока, не отпуская его руку, он кажется даже забывает дышать, несмотря на то что запыхался в край, и отпускает только тогда, когда открывается дверь на балкон и с немым «вуаля» мужчина указывает на самую дорогую, во всех смыслах, сердцу вещь — телескоп.       Юнги не свойственны настолько импульсивные поступки, особенно те, которыми вымощена дорога в самое сокровенное, но отчего-то страстно хочется поделиться. Просто, чтобы Хосок увидел. Увидел то, что видит сам Юнги каждую ясную ночь.       — О, слава богу, никто так и не угнал старушку, — бросает весело гонщик, с любопытством всматриваясь в окуляр.       Юнги на это лишь возводит очи горе и тянется ладонями, накрывая чужие руки на монтировке, чтобы правильно навести прибор. И их второе соприкосновение дается еще тяжелее.       Хосок отчего-то кажется неожиданно свалившейся к ногам кометой. Смотришь на него и ощущаешь легкое, едва уловимое покалывание, больше похожее на робкий всполох нескольких искр где-то в потемках души. Иногда этого вполне достаточно, чтобы развести лютый пожар. Может быть, Юнги когда-то и сам был кометой, свалился в одиночестве неизвестно где и зачем, а со временем стал холодным и тоскливо-серым камнем, об который ехидно спотыкается каждый, кому не лень.       Любоваться ночным небом остается совсем недолго, через преступно маленькое время на горизонте покажется рассвет. Юнги бы ловить ртом прохладный туманный воздух; поедать глазами прощающийся мерцанием небосвод; вслушиваться в пение сверчков; но он неотрывно смотрит на профиль Чона, его приоткрытые в восхищении губы, и все нутро сжимается от этого зрелища. Приятно. Комфортно. Завораживающе. С капелькой непонятной тоски на периферии, потому что никто из них даже не надеется на нечто, что зовется обычно взаимностью. Просто бывают в жизни такие моменты, когда хочется поверить в то, что бывает и так. Ощутить волшебство и забыться. Губы сами расплываются в улыбке.       — Вау, я только что разглядел что-то похожее на паука. Я их боюсь, брр. Это первый членистоногий монстр в моей жизни, который мне нравится.       — Ба-а, нет там паука. Чон Хосок, ты совсем ничего не знаешь про созвездия?       — Не-а, расскажи.       Юнги с преподавательской важностью и капелькой шепелявости рассказывает и показывает. Точнее, после экскурса в историю кометы Свифта-Таттла, он безуспешно пытается поймать на звездном небе метеорный поток Персеиды. Если говорить еще более точно, то созвездие и его радиант Юнги-то находит, но они с Хосоком все же слишком пьяные и увлеченные друг другом, чтобы заметить хоть что-либо; в шутку спорят до самого рассвета, как назвали бы свое небесное тело, если бы умудрились таковое открыть.

***

      — Тебе не обязательно угощать меня завтраком.       — Я угощаю сам себя, потому что потратил на одного идиота всю ночь, — ворчливо отзывается Мин, отпивая из своей чашки горячий черный напиток. — И… Ты точно уверен, что не хочешь поспать хотя бы пару часов? У меня есть место.       — Нет, все круто. Я доеду, не волнуйся.       — Я не… — вспыхивает было блондин, но быстро запинается. — Бля, ладно, как хочешь.       Джей-Хоуп отправляет в рот ложечку маття тирамису, которым его любезно угостил хозяин кафе, и улыбается довольно, потому что кто-то ведет себя совершенно не как взрослый. В этой по-утреннему пресной тишине Хосок беззастенчиво рассматривает Юнги, и отчего-то кажется, что тот действительно не думает о какой-то там романтике и отношениях в своей жизни, многим реалистичнее будет, что Юнги скорее утонет прямо сейчас в своей красной худи от желания спать, настолько устало выглядит его лицо и поникшие плечи. Слишком приземленный и очаровательно наивный. Гонщик успел в этом убедиться за прошедшую ночь, и понимает, что такого с ним еще ни разу в жизни не случалось. Он был знаком со многими людьми, ко многим знал подход, но человек, который сейчас сидел напротив него и мило зевал, залипая над своей чашкой с кофе, был таким же далеким от обычных смертных, как и космос, и при этом же совершенно простым и открытым.       Дверь кафе с шумом открылась и закрылась. Юнги всего на мгновение напряг свое зрение, чтобы различить в силуэте не только пропорции шкафа, но и черную копну волос, серебряные сережки на больших ушах, на таком же большом носу родинки. Ну, в целом, чтобы различить Чонгука, махнуть мысленно на него рукой и вернуться к комфортному молчанию со своим гостем. Сегодня Юнги слишком много болтал и теперь у него разболелось горло.       — Жесть, что за вонь. Хен, ты что… — по мере приближения младшего парня к столику, за которым сидели Юнги с Хосоком, — опять бухал… — его речь замедлялась, — всю… — а глаза округлялись, — ночь… Эээ…       Мин выдохнул с шумом, который значил что-то среднее между «избавьте меня от социальных формальностей» и «мелкий, привет, рад тебя, конеш, видеть, но свали с горизонта».       Чон с горизонта, как и красное рассветное солнце, что слепило сейчас через окно, валить не думал, а многозначительно прокашлялся, чтобы ему прояснили ситуацию, потому что хен, в такую рань пьющий с кем-то кофе — из ряда вон, первый случай в истории человечества в принципе. Как минимум, интересно.       Образовавшееся неловкое коллективное молчание первым разрушил Хоуп, начав с того, что увидел в окне классный чонгуков мотоцикл.       Юнги в какой-то момент давится уже успевшей остыть жидкостью. Это был момент, когда Чонгук с горящими ушами благодарил за предложение подогнать суперскую, по словам Хоупа, моторезину, потому что его совсем износилась, а благодарил он при этом ответным предложением угостить шашлыком за счет заведения. Ох, Мин настолько возмущен всем происходящим, что перестает чувствовать сонливость, потому что, эй, Чон Хосок, ты перестарался с тем, чтобы сразить очарованием моего повара; и потому что, эй, Чонгук, что за предательство, я тебе хен или кто. У Юнги чувство, что нужно срочно что-то предпринять, и не находит ничего лучше, как прервать нагло чужой диалог, словами:       — Возможно, через неделю? — начинает Мин, обращая на себя внимание. — Заедешь… На ужин, — запинается, теряясь под чужими удивленными взглядами, — Чонгуки приготовит. П-просто как раз через неделю поток Персеиды достигнет своего пика. Это очень красиво, обидно такое пропустить.       Юнги старается вести себя крайне невозмутимо, ему в это мгновение позавидовал бы, пожалуй, сам Будда, когда после смелого предложения снова возникает давящая тишина на троих. Ее снова разбивает Хосок своей широкой улыбкой и громким «Да! Да, это очень крутое предложение!» После чего вскакивает, накидывает куртку и начинает прощаться, будто бы боится, что Юнги передумает. А Юнги нет, не передумает.       Чон благодарит за великолепную ночь, и остается только догадываться, что именно промелькнуло на обычно непроницаемом лице Чонгука в эту секунду; Юнги вяло кивает и провожает спину гонщика до самой двери. Все произошло так сумбурно быстро.       — Заткнись, — предупреждает Мин, когда они остаются с младшим наедине, — даже не начинай.       Мужчина потягивается, разминая до хруста спину, и встает с намерением свалить домой, да завалиться поскорее спать. Но мелкий не мелкий, если не расплывется в похабной ухмылочке и не выдаст:       — Поток Персеиды достигнет своего пика, хен, серьезно? Ты такой задрот.       — От яойщика-анимешника слышу.       — Ты ничего не хочешь мне рассказать?       — Совершенно ничего.       Чонгук тупит какие-то безгранично долгие секунды, осматривая помещение, хмурится:       — Эй, хен! — кричит вслед. — Кто будет убирать этот срач?       — Точно не я, — весело отвечает Юнги, переворачивая дверную вывеску на «Открыто». — Пока-пока.       Это была действительно великолепная ночь.