По венам

В свою квартиру Гарри ввалился абсолютно сломленным человеком. Он едва успел доковылять до туалета, прежде чем его вырвало всем съеденным за день; желудок тянуло и скручивало в вызывающие тошноту узлы. Когда все, наконец, закончилось, Гарри прошептал быстрое очищающее заклинание — даже для собственных ушей, в которых стоял непрекращающийся гул, голос прозвучал сипло и сорванно. Он уперся лбом в холодный фарфор унитаза и попытался сделать глубокий вдох прохладного воздуха, который мягко обвивал лицо с каждым вращением, оставленного им еще с утра вентилятора. И вдруг осознал, что не может; каждый раз, когда он пытался успокоить собственное сердцебиение, дыхание наоборот ускорялось, перед глазами все плыло и сужалось до крошечной точки булавочного укола, и он едва не терял сознание. Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как стоять вот так: тяжело и прерывисто дыша под яркими лампочками ванной комнаты. Должно быть, он задремал или упал в обморок, или и то, и другое, но в следующий раз он очнулся распластанным на полу, очки на лице съехали в сторону, отчего половина окружающего мира виделась размытой. Поправив их, Гарри с трудом принял сидячее положение. Он не мог не подметить: сейчас собственное сознание ощущалось намного яснее, четче, как никогда за последний месяц. Впервые за несколько недель не было ничего, давящего на мозг, не было покалывания в шраме; вспомнив недавние события, Гарри понял: должно быть, вернувшись домой, он машинально перекрыл связь с Волдемортом… Томом. Связь, которая была открыта уже так долго, что он только теперь заметил, что та начинала забивать его голову тяжестью и медленно, потихоньку заволакивать сознание. Сейчас Гарри почти физически ощущал ту самую металлическую дверь, которую он соорудил, чтобы удержать, не впустить Волдеморта… Нет, Тома, Тома, во имя Мерлина, это всегда был Том… Дверь теперь была плотно заперта, защищена огромным висячим замком и спрятана глубоко в подсознании, дюймов на шесть. Он оказался таким непомерным глупцом. Гарри думал, что после стольких лет опыта, практик и тренировок, если даже и откроет связь, все равно сможет контролировать все посылаемые Волдемортом образы и чувства. И он так и не перекрыл, не оборвал их связь с той самой первой роковой ночи, потому что всегда думал, что это может принести только пользу, что это не более, чем простой механизм, который можно включать и выключать в ходе расследования, когда захочется. А между тем Том каким-то образом вполз, прокрался через насылаемые им же самим сны, образы и избыточные эмоции и захватил контроль, в то время как сам Гарри даже ни о чем не догадывался. От мысли, что тот так долго все это проделывал, в то время как он, Поттер, попросту ничего не замечал, Гарри снова поплохело и вывернуло наизнанку. Он чувствовал себя, будто всю прошлую ночь только и делал, что усердно напивался, вот только проснулся не с режущей головной болью, а, наоборот, с очень ясным умом. Он уже и забыл, каково это: единолично распоряжаться собственным сознанием. Гарри сжал руками края футболки, там, где они уже подсохли и начинали отлипать от кожи. Боже, чем же он занимался с тем человеком, даже узнав правду… Но он не мог себя винить. Он мог винить себя лишь за незнание того, как влияла на него открытая связь, за дурацкую гордыню, которая заставила думать, будто он неуязвим, будто его нельзя достать. Но он не мог винить себя за то, что его заставил сделать Том. Гарри пробормотал еще одно очищающее заклинание. Поттер поднес руку к лицу, чтобы свериться с часами. К конечностям будто привязали огромные булыжники и приковали к полу, но он все равно заставил себя встать, увидев, сколько же все-таки времени. Каким-то образом, с тех пор как они вторглись в поместье Малфоев, прошло целых пять часов. Стрелка неумолимо приближалась к отметке в шесть вечера. Не доверяя самому себе, что сможет добраться до Министерства аппарацией, Гарри воспользовался Летучим порохом. Атриум оказался похож на сумасшедший дом: вокруг суетились десятки людей, выкрикивающих и выполняющих приказы. Относительно незамеченным проскользнув через толпу, Поттер плавно спустился на этаж, где располагался Аврорат. Там творился еще больший беспорядок: народ расхаживал в порванных мантиях, все пространство пропиталось отчетливым запахом гари. — Поттер, наконец-то. Бруствер тебя искал, он у Слизнорта, — бросил на ходу пробегающий мимо аврор; Гарри молча кивнул и торопливо зашагал вниз по коридору. Он открыл дверь в кабинет, пустующий, если не считать Кингсли и что-то быстро шепчущего волшебника в мантии целителя. Едва Поттер вошел, они резко замолчали, Кингсли кивнул целителю, и тот тотчас прошмыгнул мимо Гарри, исчезая в оставленном им позади хаосе. Закрыв за собой дверь, Поттер устало оперся на нее спиной. — Сколько? — спросил он все еще охрипшим голосом, будто и сам надышался дыма. Кингсли вздохнул, откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, сжал переносицу: — Двадцать из отправленных нами шестидесяти. Мы понесли крупные потери, слишком много жертв, — сознался Кингсли, проведя рукой вниз по лицу и, открыв глаза, посмотрел на Гарри. Поттер тяжело сглотнул, волнение, разъедающее желудок, начало подбираться к горлу: — Кто? — сипло прошептал он; Кингсли не нужно было спрашивать, чтобы понять: Гарри имел в виду, кто из тех, кого он любил, кто из тех, кого он знал? — В Тонкс попало убивающее проклятье. Симуса загрыз Грейбек, шея разорвана на куски. Слизнорт в Святом Мунго, в критическом состоянии. Я временно его заменяю. У Гарри перехватило дыхание. Боже, каким же гребаным идиотом он был. Все это, все из-за того, что он самоуверенно считал, будто Волдеморт не сможет его контролировать, будто он, Гарри, сильный. — Куда ты подевался? Когда мы отступали, нигде не могли тебя найти, — голос Кингсли ненадолго отвлек, прервал растекающийся тяжелым грузом по сердцу стыд. Гарри посмотрел ему прямо в глаза, слова бездумно, будто на автопилоте сорвались с губ: — Волдеморт меня схватил и перенес в какое-то темное место. И пока вы не спросили, я не знаю, где оно находится, я так и не узнал, кто он такой… То есть, я имею в виду, он был под чарами гламура. Я ударил его и сумел сбежать. Ложь далась так легко, так невероятно просто. Она плавно скатилась с языка, будто была правдой. Кингсли кивнул, поверив Гарри, не задумавшись ни на секунду: — Нужно взять у тебя показания, но, я понимаю, тебе прошлось пройти через ад. Возвращайся утром, постарайся вспомнить все, что сможешь, если думаешь, что что-то забудешь — запиши. Гарри повернулся к выходу. — И да, Гарри? — вполголоса окликнул Кингсли. — Мне жаль, что так получилось с твоими друзьями.

* * *

Он не был в Хогвартсе еще со времени Ежегодного Бала Министерства. Сейчас, без тех рождественских украшений и сверкающих огней, замок выглядел совсем иначе. Более привычным, больше похожим на то место, где он когда-то учился. Он шел по коридору, а переговаривающиеся живые портреты, вывешенные вдоль голого серого камня, сварливо огрызались, либо, наоборот, приветственно махали вслед. Подойдя к дверям, ведущим в кабинет директора Хогвартса, Поттер пробормотал название любимой сладости Дамблдора — последний еще на рождественском балу с намеком обмолвился, что ест ее почти каждый день — дверные створки с легкостью раздвинулась в стороны. Подъем наверх показался едва ли не бесконечным, Гарри чувствовал себя так, будто ему все сорок, не меньше. Он не стал стучать, просто вошел, рухнул в кресло напротив стола престарелого волшебника. Обхватил руками подлокотники из обожженного дерева — такие знакомые еще с тех времен, когда он был студентом Хогвартса и проводил время в этом кабинете, обучаясь чему-то, отстаивая свои интересы, просто общаясь. Когда глаза Гарри, наконец, встретились с голубым, просвечивающим насквозь, словно рентгеновскими лучами, взглядом Дамблдора, он не увидел в нем ни осуждения, ни упрека, лишь сочувствие и понимание. Лишь любовь. Гарри открыл было рот, чтобы хоть что-то сказать, но вместо этого с губ сорвался только полузадушенный вхслип; и он расплакался, зарыдал в голос, уперевшись лицом в ладони, как не рыдал с тех самых пор в этом самом кабинете, когда в свои пятнадцать узнал о своей связи с убийцей его родителей. Когда показалось, что он окончательно выплакал все слезы, Поттер поднял голову — глаза отекшие и опухшие, дыхание прерывистое и резкое, пронзающее легкие острой болью. — Вы знали? Что это был Том? — прохрипел Гарри, голос давался ему с трудом, слова выходили из горла будто осколки стекла. Дамблдор слегка склонил голову, глядя на него внимательным пристальным взглядом, сложив домиком худощавые пальцы у самого края стола. — Я подозревал, но до настоящего момента не был уверен, — признался Дамблдор, постукивая соединенными пальцами по своим тонким розовым губам. — Но я ничуть не удивлен. Он всегда был… Что ж, он всегда был проблемным мальчиком. Гарри стиснул челюсти и весь будто окаменел, приготовившись к неизбежно-неприятному: — Расскажите мне все.

* * *

— Том всегда был одинок. Не тем одиночеством, которое бывает из-за отсутствия друзей, поскольку друзья у него всегда были, ну, или как он сам любил их называть — «последователи». Он был одинок, поскольку считал себя выше остальных, лучше, сильнее, умнее. Думаю, Хогвартс на долгое время стал для него спасением, бегством от нищей матери-ведьмы, которая умерла при родах, оставив его на попечение государства, и от богатого отца-маггла, который о нем не знал, а позже не захотел знать. Здесь, в школе, никто не знал о его прошлом. Здесь его знали лишь как красивого и умного Тома Риддла. Он, казалось, наслаждался тем могуществом, которым его наделяли, тем, как его боготворили. Для своих «последователей» он был богом. Лишь когда он перешел на шестой курс, я начал что-то подозревать. Он стал изучать историю верховенства волшебников, заинтересовался древней магией, использовавшейся для ограничения силы магглов, силы, которая тоже была дана им от природы, но магглы не могли ее использовать, как ты или я. Это было не… Что ж, это было не самое подходящее для молодого волшебника увлечение, но я решил, что ему просто любопытно, и позволил ему увлекаться дальше. Это стало моей ошибкой, Гарри. Моим самым большим сожалением. Своего отца и семью своего отца он убил в их собственной столовой летом перед седьмым курсом. Я узнал об этом происшествии из маггловских новостей. Семья была очень зажиточной и довольно хорошо известной в округе. Но я никогда не подозревал Тома. Я знал, что Том Риддл-старший оборвал все контакты со своим сыном, когда последний, поступив в Хогвартс и узнав о своей родословной, явился к нему. Быть может, Том думал, что отец его примет, раз он теперь особенный, раз он теперь волшебник, обладающий чрезвычайно сильным и высоко ценимым могуществом. Быть может, до этого Тому просто не хватало решимости. Я никогда не узнаю. Да это и неважно. Важно то, что отец с семьей стали его первыми жертвами, он лишил их жизней в столовой и именно так продолжил убивать остальных. Поэтому я и подозревал что-то. Вслед за этим он открыл настоящую охоту: выследил множество маггловских семей, магглорожденных и всех нечистокровных, которые открыто сочувствовали так называемому «низшему классу». Он ненавидел маггловскую часть своего наследия, испытывал отвращение к своему отцу и к генам, которые тот ему передал. Видимо, чтобы это преодолеть, он выбрал единственный, кажущийся ему правильным и возможным путь — выпить из них всю силу, поглотить ее, сначала убив, а затем придав своим жертвам «живую», «непринужденную» позу, точно так же, как он проделал это с первой убитой им семьей — его собственной. Твои родители, Гарри, были очень храбрыми и очень добрыми. Они вступились за людей, которых в те страшные времена рассматривали, как наинизший сорт. В итоге они отдали жизнь за свое дело, за то, во что верили до самого конца, я бы и сам желал умереть столь благородной смертью. Я знаю, единственное, о чем они бы сожалели, — что оставили тебя.

* * *

— Гарри, прошу, объясни, что происходит, — взмолилась Гермиона после того, как он впустил ее с Роном в свою квартиру и запер за ними дверь. Он жестом указал им присесть на диван. Рон тут же плюхнулся на жесткое сиденье, широко расставив ноги и зарывшись рукой в шевелюру. Гермиона же нервно застыла в неудобном положении на самом краешке, взгляд ее обеспокоенно блуждал по лицу Гарри, будто ища признаки того, что с ним не все в порядке. Но ей не удастся ничего отыскать, Поттер заблокировал свои эмоции, и последние несколько часов только и делал, что практиковал свою речь перед зеркалом — он был готов. Гарри взялся за то, что — он знал — должно было быть сделано, и прекрасно понимал, что придется быть начеку, задействовать всю свою смекалку, потому что не мог позволить своему беспокойству о друзьях встать на пути к цели. — Я солгал Кингсли, — начал он, крепко стиснув руки, чтобы не выдать дрожь. — Сегодня, сказав, что на Волдеморте был гламур, когда он меня похитил. И что я не смог узнать его лица. Рон с Гермионой смотрели на него, затаив дыхание, ожидая, когда же он назовет имя. Гарри глубоко вдохнул и неторопливо выдохнул, пытаясь успокоиться: — Это был Том. Волдеморт — это Том. Гермиона вскрикнула от ужаса и тут же зажала рот ладонью. Рон приподнялся над диваном и, витиевато выругавшись, рухнул обратно почти в обморочном состоянии. Гарри замолчал, давая им пару минут на то, чтобы принять новости. — Но, Гарри… Почему ты не рассказал Кингсли? Ты ведь понимаешь, что должен был это сделать, тогда бы они его отыскали, тебе нужно… — начала было Гермиона, но Гарри не дал ей договорить, резко вскинув руку: — На этот раз мне не позволят снова вести это дело, Гермиона. Сейчас я слишком глубоко в нем погряз, слишком вовлечен, — сказал он, нарочито выделив последние два слова; обо всем догадавшись, Гермиона широко распахнула глаза. Рон же недоуменно сморщил лоб: — Но ведь ты не больше прежнего замешан во всем этом, верно? — Рон пожал плечами, непонимающе качая головой. Гермиона повернулась к нему в своей типичной манере — обреченно закатив глаза. Это почти заставило Гарри улыбнуться. Почти. — Он имеет в виду, Рон, что они оба связаны. Романтически. Серьезно! — раздраженно фыркнула она и, снова повернувшись к Гарри, подалась вперед: — Тогда что ты собираешься делать, Гарри? Ты ведь не можешь его защищать, не после всего, что он сделал. Неважно, какие вас связывали отношения, ничто не имеет значения по сравнению с… — Гермиона, — щелкнув пальцами, перебил ее Гарри, чувствуя себя очень плохо от того, как после этого жеста подруга неловко поджала губы. — Я знаю. Знаю, что не могу, — тихо сказал он. — Я его вовсе не защищаю. Я найду его. А затем убью.