Громоотвод

      Очередной раз заскочив в гости, обнаружил Рыбца, готовящего себе чай. Спокойные аккуратные движения тут же сменились судорожными дерганиями, стоило ему заметить меня. Мне стало грустно. − Ш−ш−ш, Тсунаёши, успокойся, – я подошел поближе и отобрал у него чайник, отставив тот от греха подальше. – Не надо так нервничать, я не собираюсь тебе мешать или лезть с советами. Я, знаешь ли, абсолютно не знаю все эти ваши чайные церемонии!       Тунец хихикнул, взял себя в руки и снова сцапал заварничек. − Знаешь, я уже начал привыкать, что все, что я делаю, может закончиться «в стиле Вонголы», – поделился он со мной, засыпая в прогретый чайник заварку. Я пожал плечами. − Ну, ты не забывай, что я, вообще−то, Бовино. «В стиле Вонголы» и у меня не получится.       Тсунаёши перелил чай себе в чашку и хмуро в нее уставился. − Ламбо, скажи, все хорошо? − М-м-м? – я отвлекся от поисков вкусного. – А что не так? − Ну… Я видел, что Реборн в тебя с-стрелял. И ты…ты… − А−а−а! – дошло до меня наконец. – Да нормально всё! Я оставил там денег, на починку стены им хватит. − С-стены? – икнул Савада. – Ты проломил собой стену?.. Хотя плевать! Я спрашивал – все ли хорошо с тобой?! − Э? А что мне сделается-то? − Вот даже не знаю! Что может сделаться с пятилетним ребенком, в которого сначала попала ракета, а потом он проломил собою стену?! Конечно же, ничего опасного!       Тсуна заметно трясся, а в глазах то и дело пыталось вспыхнуть Пламя. Эмоциональный срыв – как по учебнику.       «Ну что?» − подумал я с горечью. – «Заигрался, придурок рогатый?» − Тсунаёши, послушай. Я не «пятилетний ребенок». Я – наемник семьи Бовино. Я родился и вырос в семье, которая уже пару сотен лет находится вне закона и прекрасно себя там чувствует. Меня с детства учили, как быть мафиози. И я, к тому же, владею Пламенем Посмертной Воли. Это… накладывает определенный отпечаток и на характер, и вообще. Реборн знал, что я не умру, а я, в принципе, знал, что он может со мной сделать… − я отчаянно путался в словах, пытаясь то ли объяснить, то ли просто успокоить мальчишку. И не понимал, получается ли. − И что? – спросил у чашки Савада. – Реборн говорит, что у меня такое же Пламя, значит, я тоже должен стать таким, как вы? − Каким – таким, Тсуна? − Жестоким. Бесстрашным. Пугающим. – Савада упорно на меня не смотрел. –...ненастоящим! Это же только в манге так бывает, что герой находит наставника и обретает силу. Кстати, потом к нему являются враги, которые хотят его убить, – Тсуна усмехнулся краем рта и пригубил остывающий чай. – А я - неуч Тсуна, простой и ничтожный школьник. Как может быть так, чтобы на меня возложили ответственность за могущественный клан якудза? О котором я раньше никогда не слышал. Да к тому же иностранный?       Тсунаёши, в принципе, задавал вполне себе логичные вопросы. Было бы странно, если бы вопросов у него не было. В конце концов, годовалые дети редко становятся репетиторами и стреляют в своих учеников.       Это он еще долго терпел. Я бы подобного сразу не выдержал. Но почему он спрашивает у меня?! Не у Реборна, не у своей матери, не у Глопудеры, в конце-то концов?! А-а-а-а! Что же делать? Делать-то что?.. Когда нечего сказать – говори правду, да? − Не клан якудза, а мафиозная семья. Это для обычных людей, у вас они, вроде, «катаги» называются, мы все одинаковые, но если смотреть изнутри, то у нас ряд расходящихся традиций все же есть. Все просто, Тсуна, все решает кровь. Разве Реборн тебе не говорил? − Говорил, но… − Ты не подумал, что это он буквально? Зря. Хорошо, слушай. Все, что я знаю – это официальная версия. Я даже за правдивость особо ручаться не могу, − Тсуна мелко закивал головой, показывая, что согласен и на такое. − Так вот. Около десяти лет назад у нас начались… брожения в массах. И трое сыновей Тимотео погибли. Был еще четвертый*, но он не появлялся нигде примерно с того же времени, и в семьях думают, что его тело просто не нашли. Тем более, что Девятый Вонгола начал искать преемника. Поверь, сначала искали на Сицилии, потом по всей Италии, а потом пошли слухи, что Реборн отбыл по поручению куда−то заграницу. − А−а−а! Но это все равно глупо! Не может быть так, чтобы никто не подошел лучше меня! Ваш Девятый мог кого−то усыновить! − Тсуна! Я же говорю! Все дело в твоей крови! В тебе есть кровь Первого Вонголы! А значит, и его пламя! Все остальные либо не владели пламенем вообще, либо оно не подходило! − Как может не подойти пламя?! − Потому что нужно только Небо! Остальные типы не подойдут! − Э? Типы пламени? – удивился Тунец, а я поймал себя за язык. Это, вроде как, работа Реборна – пояснять Тсуне все непознанное. Мне за откровения и прилететь может. − Ну, твое пламя оранжевое. Это пламя Неба. А у меня, например, Гроза, оно зеленое. Вот, – я взял и воспламенился. Тсуна шарахнулся в сторону, но, увидев, что я не спешу обугливаться, принялся завороженно меня рассматривать. Я потихоньку потушился. – Послушай, Тсуна, не думай о своих школьных неудачах, это поправимо, да и неважно, по большому счету. У истоков Вонголы стояла воля Первого, воплощенная в его Пламени. Твое Пламя такое же, а значит, ты способен на что−то подобное. Пламя твоей Посмертной Воли будет гореть в тебе, какой путь ты бы ни выбрал. И или сожжет тебя, или осветит дорогу.       Если честно, мне слегка сводило зубы от собственного пафоса, но простыми и понятными словами я объяснить ничего не мог. Я знал, что Тсунаёши станет Десятым Вонголой, я знал, что назову его своим Небом, но сейчас он не был одним из нас, и Омерта давила на меня, заставляя молчать. Я и так сболтнул лишнего. Про Небо и шесть хранителей Тсуна бы узнал только при встрече с Занзасом, а подробности о пламени – в десятилетнем будущем, но Ламбо−сан – передовик труда и пятилетку за год выполнил. И премируют меня закрытым гробиком за это…       Пока я предавался самобичеванию, Рыбец выпил весь чай, зажевал его печенюхами и задумчиво спросил: − Значит, если я захочу стать кем-нибудь другим, а не мафиози, мое пламя все равно будет со мной? – я настороженно кивнул. – И, чтобы пользоваться пламенем, мне не обязательно быть боссом? − Конечно, необязательно! – ласково улыбнулся я этой говорящей рыбе, поняв, куда он клонит. – Становиться боссом тебе обязательно для того, чтобы тебя кто−то учил. Иначе твое пламя тебя сожжет, – я полюбовался на проступающий на физиономии Тунца испуг и добавил. – В пепел. − Хи-и-и-и!!! – неслось мне вслед из кухни, пока я привычно выпрыгивал в окно.

***

      Тсунаёши проводил выпрыгнувшего из окна Ламбо долгим взглядом и неторопливо понес посуду в мойку.       На самом деле несмотря на свои регулярные попытки протеста Тсуна с самого начала понял, что от судьбы, предложенной Реборном, ему не уйти. И дело было даже не в молчаливом одобрении репетиторских бесчинств его собственной матерью. Просто чужую ложь Тсуна чувствовал столько, сколько себя помнил. А Реборн не врал. Не то, чтобы его это радовало.       Чем-то хорошим собственную интуицию он представлял только в самом начале. Малолетнему Тсуне безумно нравилось безошибочно угадывать, будет ли дождь на улице, испечет ли мама его любимый пирог, или даже куда ему повернуть, чтобы вовремя добраться до школы. Но это быстро закончилось. Слишком страшно для ребенка оказалось знать, что люди вокруг врут.       Учительница в школе хвалила их и рассказывала, как рада успехам своих учеников, а Тсунаёши четко понимал, что она устала и не желает их даже видеть. Он смотрел на супружеские пары по соседству и видел, как мало в их поступках искренности. И даже его мама, самая лучшая и любимая мамочка, лгала ему легко и непринужденно.       Это сейчас он понимал, что она не хотела ничего плохого. Что, тоскуя по отцу, она всеми силами пыталась оградить от этой тоски его. И что та легкая насмешка, с которой она выслушивала его рассказы, естественна. Все же слушать, что твой ребенок хочет стать боевым роботом – это забавно. Но тогда ему просто было больно от лжи собственной матери и того, что она не понимает действительно важных штук. И Тсуна просто перестал пытаться делать хоть что-то. Он не ждал ничего от будущего и не разочаровывался в нем. Не получал похвал – и не чувствовал в них фальши. Постепенно эта его способность понимать правду затерлась и почти перестала мешать жить. У Тсунаёши−неудачника вся дальнейшая жизнь была понятна и без предчувствий.       А потом пули Реборна прошили давно забытое насквозь, выволокли наружу, заставили взвиться языками пламени. И старая жизнь, за которую Тсуна так упорно цеплялся, закончилась.       В его новом окружении тоже было много лгунов. Но теперь Тсунаёши не держал на них обиды. Он и сам разучился быть честным. Но чем больше он привязывался к ребятам, тем больнее было видеть, как за улыбками Ямамото проступает отчаяние, а за взрывным характером Гокудеры – одиночество. Еще Саваду удивлял Ламбо. Бесячий ребенок, пусть и говорил порой жуткие вещи, не соврал ему ни разу. Даже сейчас он предпочел отвечать правду, хотя Тсуна видел, как все тяжелее дается Бовино их разговор. Поэтому он просто свел всё к привычным подколкам, и Ламбо с ощутимым облегчением сбежал.       «Возможно», − думал Тсунаёши, возвращая заварник и чашку на место. – «Возможно, я могу спросить его об отце. И узнать правду. Или ложь, но это тоже ничего не изменит.»       Тсуна прекрасно помнил, что на родовом древе Вонголы, показанном ему Реборном, имя Савады Емитсу стояло сразу перед его собственным. Конечно, шанс на то, что отец все же не причастен к мафии, был, но проклятая интуиция подсказывала, что на такой исход событий очень мало шансов.       «Ты трус, Савада Тсунаёши», − с горечью думал парень, возвращаясь к себе в комнату и падая на кровать. Но все равно он откладывал и откладывал этот разговор на потом.       «Ты просто хочешь задать этот вопрос лично отцу», − пронеслась в голове мысль, будто оттененная гудением пламени.       «Да», − подумал он в ответ. – «Хочу». И уснул.