Громоотвод

      Самыми частыми моими моделями оставались женщины дома Савад – Нана и Бьянки.       Особо удачные фотографии последней я, с её одобрения, даже отправлял в журналы, курируемые Альянсом. Бьянки даже несколько раз попадала на обложки, чем гордилась и хвасталась Нане. Та, конечно, восторженно ахала, но ее собственные фотографии уходили чаще всего в стол.       Хотя, я готов поспорить на новый объектив, газеты Намимори с радостью бы купили у меня фото с праздников, которые Нана посещала с подругами. Собственно, их и покупали – подружки были совсем не против засветиться в прессе.       Я даже думал, что есть какое-то специальное указание от Емитсу, но нет – Нана сама не хотела быть на виду. Так что фотографии пылились в альбомах, кроме самых удачных, которые Нана слала мужу.       Бьянки добровольно назначила себя почтальоном и исправно носила конверты нашему человеку, который и доставлял их адресату. И гораздо реже забирала ответы. Нас с ней это бесило. Но, если я не решался ничего говорить Нане, чтобы её не расстраивать, Бьянки взяла и составила ПЛАН.       Узнал я о нем уже на финишной черте. Заговорщицы потратили целый день на магазины, а ближе к вечеру Бьянки зазвала меня в комнату Наны и попросила настроить камеру и показать, как ей пользоваться. Догадываться обо всем я начал тогда, когда понял, что фотографироваться они собрались на кровати, а из накренившегося пакета компрометирующе торчит бирка узнаваемого магазина женского белья. Я ошарашенно поморгал на эту коварную женщину. Бьянки улыбнулась мне в ответ.       Камеру я настроил почти мгновенно и даже несколько софитов установил, после чего вымелся прочь, давясь коварным хохотом. Саваду−старшего ждал большой сюрприз в следующем письме!

***

− Бьянки−чан, ты уверена? – спрашивала Нана, заперев дверь и переодеваясь в купленные кружева. − Конечно! – подтвердила та, возясь с камерой и делая пару пробных фото. – Для мужчины с горячей кровью нет ничего важнее его женщины! − Но… − А если он стал слишком холоден, для женщины нет ничего легче снова его… воспламенить! – Бьянки с намеком поиграла бровями. − Ох… − Нана спрятала смущенное лицо в ладонях. − Емитсу так давно не было дома. У него такая важная работа!.. – Нана еще раз оглядела себя и покосилась на установленную на штативе камеру полароида. Идея несмотря на смущение ей нравилась. Нана была молодой, любящей своего мужа женщиной, и то, что она готова была ждать его годами, не отменяло того, что порой ей хотелось… просто хотелось!       «Это мой мужчина,» − повторила она про себя приведенные Бьянки аргументы. – «Мой мужчина, которого я люблю, и который любит меня. Почему бы мне не… не «пошалить»? Емитсу – мой муж, в конце концов!»       Дальше Бьянки, перемежая японский с итальянским, говорила много нехорошего о мужчине, который никак не отреагирует. Нана была с ней согласна, между прочим. − Все хорошо, Нана, − голосом искусительницы мурлыкала Бьянки. – Главное начать!       «К черту всё!» − Нана разозлилась на саму себя. – «Я уже не школьница, в конце концов, чтобы от смущения падать в обморок!» И женщина решительно рухнула на заправленную шелковыми простынями кровать. Перекатилась на бок, и лукаво улыбнулась в камеру. Бьянки щелкнула затвором. Эротическая фотосессия для любимого мужа началась.       На следующее утро Бьянки выловила разморенного после вкусного завтрака Ламбо и передала ему толстый запечатанный конверт. Итальянцы заговорщицки перемигнулись, и Ламбо чуть ли не с улюлюканьем вымелся прочь.

***

      Не то, чтобы Савада Емитсу не любил свою семью. Любил, пытался защищать и помогать по мере сил. Просто Семью он любил больше. Дела Вонголы требовали почти постоянного его присутствия в Италии, а о жене с сыном он получал отчеты от доверенных людей. Живы? Целы? Хорошо! И Емитсу все откладывал и откладывал поездку в Намимори, хотя дон Тимотео заверял его, что без проблем отпустит его повидаться с семьей.       А совсем недавно, когда к его сыну стали стягиваться Хранители, от Наны стали приходить весточки. Он полагал, что корреспонденцию им наладил Гокудера Хаято, чтобы таким образом завоевать расположение Тсуны. Благо, возможность у него была. Да и помощи у сестры он вполне мог попросить. В конце концов, не Реборн же этим озаботился! Так что несколько плюсов в его глазах Дымовая Бомба определенно заработал.       Нана слала ему длинные письма о себе и о Тсунаёши и фотографии. Емитсу подолгу разглядывал жену в красивых платьях и радовался, что она без него не скучает. В последнем письме она приложила и фото сына. Он в компании других подростков сидел за праздничным столом и весело смеялся чему-то. − Босс! – прервала его размышления Орегано, заглянув в кабинет и помахав в воздухе пухлым конвертом. − Вам письмо! − О! – обрадовался Савада. – Еще одно! Так быстро! Наверное, у них произошло что−то интересное!       Орегано улыбнулась ему и вышла прочь, чтобы не мешать. Емитсу открыл письмо… и почти мгновенно оказался у двери, запирая ее на ключ. Это что такое вообще?! Он неуверенно взял в руки фотокарточку и еще раз посмотрел на изображение. Ничего не изменилось! Нана, растрепанная и покрасневшая, смотрела на него, призывно улыбаясь. И была одета в какие-то три веревочки! Емитсу тщательно изучил их взглядом и покосился на конверт. Внутри были только фотографии. Много фотографий. Мужчина задумчиво покрутил фото в руках, заметил на обороте подпись, прочел ее, покраснел, и решительно прошел в смежную с кабинетом комнату отдыха, прихватив с собой всю пачку.       Примерно через час Орегано встретила какого-то встопорщенного босса на выходе. Глядя куда-то в даль, он сообщил, что отбывает в отпуск, запрыгнул в машину и умчался в сторону резиденции дона Тимотео на предельной скорости.       Девятый Вонгола был весьма проницательным человеком. Невнятного «мне… срочно… жена же!» в исполнении своего консильери хватило для того, чтобы дать ему добро на внеплановую отлучку, и Емитсу тут же умчался в аэропорт, где уже готовили самолет к вылету. Он так давно не был дома, в конце концов! Тут Савада прижал руку к груди, где лежал заветный конверт. Да, встреча с женой – это то, что ему нужно! Срочно!

***

      Савада−старший нагрянул в Намимори в кратчайшие сроки, ни слова не говоря схватил в охапку выбежавшую к нему Нану и в мгновение ока скрылся наверху. Хлопнула дверь супружеской спальни.       Мы переглянулись с Рыбцом, и тот, тяжело вздохнув, принялся звонить Ямамото с просьбой пустить его погостить. Такеши обрадовался и отказывать не стал. Реборн с Бьянки тоже временно перебрались в гостиницу. У четы Савад явно начался второй медовый месяц. Периодически мы с Бьянки заглядывали к ним, принося еды и убегали обратно, чтобы не завидовать их счастливым лицам. Тсуна с друзьями тоже не скучал. Они даже съездили к морю.       Наконец, на седьмой день работа дотянулась до Емитсу костлявой лапой, и он отбыл спецрейсом.       А Нана еще три дня то и дело румянилась и путала соль с сахаром. Не консильери, а вредитель! Тсуна тоже слегка расстроился, что не смог поговорить с отцом, но вспомнил счастливые лица родителей и махнул рукой.       И вот сегодня я шел к Савадам, надеясь на то, что Нана взяла себя в руки и мне перепадет привычных вкусняшек!       Как почти всегда, жизнь в доме Рыбца была сосредоточена на кухне. Все сидели и ели! Без меня!       Я уже собрался выразить свое негодование, как вдруг заметил неучтенное лицо. Характерное такое лицо. Скуластое, узкоглазое, и с косичкой! И−Пин! Я смотрел на нее, она на меня, а потом… − Кииийяаа! – в меня полетела ее нога. В Рыбца полетел горячий суп, но тот увернулся. Я тоже увернулся. И−Пин не сдалась. Меня снова попытались достать ногой, рукой, другой рукой и снова ногой! Еще И−Пин что−то говорила. На китайском. А иногда на японском! По крайней мере, я разобрал значительное количество японских слов, немного английских и одно итальянское, но неприличное. А вот смысл сказанного в этом режиме скороговорки разобрать так и не смог. − И−Пин говорит: «брокколи−монстр!» − донес до нас правду Реборн. Я отвлекся на него и получил по щам. Благо, Тсуна уже пришел в себя и сгреб терминатора с косичкой в охапку. Я медленно разгибался после удара. − Ламбо! Ламбо, ты в порядке? – переживал за меня Тсуна. − Да, – заверил я его. – Все хорошо.       А потом И−Пин вырвалась, и в меня полетел пельмень. Дальше была темнота.