Громоотвод

      Несмотря на мои опасения Кёя на Реборна не бросился и даже не взбесился вообще. Покосившись на выглядывающего из−за дверцы меня, Кёя начал свой рассказ.       Отвечал он только на заданный вопрос, но размах пиздеца был виден и так. Мы с Реборном слушали, не перебивая, только я еще и зубами скрипел. Нормальные люди своих детей таким нагрузкам не подвергают. Но страшнее было не это. Кёя ни словом не упомянул о том, как развивал свое Пламя. Наконец Реборн не выдержал. − А что делал в это время Фонг? − Фонг? – удивился Кёя. – Причем здесь он? − Разве он не следил за твоими тренировками? − Нет. К Фонгу я ходил в детстве, он учил со мной зарядку. Но это было до тренировок. − Зарядку? – вкрадчиво уточнил я. – Что за зарядку?       Кёя послушно перечислил, память у него отличная. Мы переглянулись. Не узнать те самые начальные этапы тренировки Пламени мы не могли. Реборн знаком велел Кёе замолчать. − Я разберусь, − веско обронил он и уточнил у меня. – Как он? − Ничего серьезного не нашел, – отрапортовал я. – Будет хотеть есть, пить и спать, но ничего вроде бы не повредил. Я свожу его к хорошему врачу на днях, – добавил я, ставя Реборна в известность. Тот только кивнул и улетел прочь. Мы с Кёей снова остались вдвоем. − Почему ты так разозлился, когда я назвал тебя Облаком Вонголы? – наконец спросил я, набравшись храбрости. − Потому что этот «долг» я ненавижу, – бесцветно выговорил Кёя и попытался встать. Я всполошился. − Эй−эй! Давай без превозмогания! Тебе сейчас не нужно перенапрягаться! Подожди! – я выхватил базуку и пустил в себя снаряд. − Вао. Я думал, мне показалось, – удивленно и как−то весело сказал Кёя. − Ха! Магия Пламени! То ли еще будет! – оптимистично заверил я его. – Тебя куда, в спальню?       Кёя кивнул, давя зевок, и я перекинул его руку через свое плечо, чтобы помочь добраться до постели. Добрались мы аккурат за пять минут, и стоило Кёе улечься, я с хлопком снова ошестилетил. − Ламбо? – позвал меня Кёя, когда я собрался было уйти. – Расскажи мне про Пламя?       Я послушно вернулся и принялся рассказывать все что мог, пока он не уснул.

***

      Кёя проснулся в одиночестве и сразу же прислушался. Если Ламбо не задавался целью быть тихим, его присутствие в доме определялось на раз.       Но Ламбо не возился в гостиной, не гремел посудой на кухне и не шебуршился на энгаве во внутреннем дворе, где любил валяться на солнечных пятнах, напевая под нос незамысловатые песенки на итальянском. Кёя прислушался тщательней, но и гудения защиты над полигоном слышно не было.       Он задумался о том, что никогда не интересовался тем, как и почему работает эта самая защита. Учитывая рассказы Ламбо, его тренировочный полигон был защищен пламенем. Нет, не так – Пламенем.       Хибари перевернулся на спину и прикрыл глаза рукой. Он был слаб настолько, что не мог даже злиться. Это казалось унизительным. Но, с другой стороны, теперь он знает, что у него есть весьма внушительная сила, которой он раньше не пользовался. Значит, он может стать еще сильнее, если приложит больше стараний к тренировкам. Это радовало.       Он сжал свободную руку в кулак и стукнул ею по полу. От места удара не пошло даже трещин, но ему нужно было сбросить нахлынувшую ненависть хотя бы так. У него были тысячи тренировок, тяжелых, изматывающих, почти смертельных – но ни одна не затрагивала такую вещь как Посмертное Пламя Воли.*       О том, что он особенный, Кёя узнал года в три. Об этом в один голос твердили родители, слуги и приехавший погостить дядя Фонг. Почему Фонг именно «дядя», Кёя тогда так и не понял, ведь тот выглядел гораздо меньше самого Кёи и был очень милым! Именно из−за этого Кёя старался делать все, что тот говорил, лишь бы поиграть с ним подольше. К тому же, это было весело! Дядя учил его разминке, где надо было быть очень медленным, но потом разрешал побегать в свое удовольствие. Или учил его падать так, чтобы ничего не болело, или показывал, как, упав на землю, уворачиваться от атак, катаясь по полу как мячик.       А потом однажды Фонг исчез, и все переменилось. «Ты − особенный» − сказал ему отец – «У тебя не должно быть времени на глупости». Кёя хотел возразить, что глупостями он не занимается вовсе, но перед отцом он тогда робел и только кивнул.       Глупостями в его жизни оказалось слишком многое. Его забрали из садика. «От репетиторов будет больше толку». Ему запретили кружки. «Тебе это не понадобится». У него забрали игрушки, заменив их на оружие. Тогда Кёя и выбрал тонфа, они были единственным, обо что он не ранился, в отличие от ножей или тяжелых клинков, которые он и поднимал−то с трудом. Ему добавили тренировки. Это было очень больно. Поначалу Кёя еще ничего не понимал и пытался жаловаться отцу, надеясь на защиту. Но нарывался только на наказания (которые тоже появились в его жизни) и длинную речь о том, что будущему Облаку Вонголы не пристало быть таким слабаком.       Годам к пяти Кёя начал пытаться выяснить, за что, а после восьми начал ненавидеть. Тогда он не выдержал и сбежал из особняка, не задумываясь о том, что будет делать дальше. Побег был недолгим, но ошеломляющим.       Почти отвыкший от больших толп людей Кёя скитался по улице неприкаянным призраком. Была неделя фестивалей, и счастливые, веселые люди мало обращали внимание на посторонних. Разве что сердобольные торговки иногда угощали его сладостями, охая о том, какой он бледненький и худенький. Да, лакомства были не самые удачные (кривоватые, неровно залитые глазурью или слегка подгоревшие), но Кёя был за них благодарен.       Его выследили к концу празднеств. Кёя стоял в парке и смотрел на своих сверстников, беспечно дурачащихся в парке, под присмотром родителей, чувствуя, как в груди разгорается что−то жгучее. Тогда он еще не понял, что это ненависть. Ему просто хотелось понять, почему все эти дети так беззаботны? Почему такие слабаки, как они, позволяют себе подобное? Как они смеют быть такими… такими… пока он… Бесполезные! Травоядные! Скоты!       Занятый внутренними переживаниями, он не заметил, что к нему подбираются люди отца. Когда его попытались скрутить, он оказал сопротивление, которое, впрочем, быстро сломили. Пара охранников выкручивала ему руки, волоча в машину, а люди пугливо убегали прочь, утаскивая за собой ревущих детей. Кёя ощущал только презрение. Тем временем один из его противников вытащил телефон. То, что они звонят отцу, Кёя понял сразу, как и то, что слышать его голос он не желает. Из последних сил он рванулся вперед и умудрился выбить телефон из чужих рук. А потом с размаху растоптать его ногой. − Не смей никому звонить! – успел рявкнуть он перед тем как его вырубили.       После этого случая в Кёе не осталось ничего, кроме гнева и ненависти. Вскоре после своего «возвращения» он впервые сломал очередному учителю руку.       Мир приобрел четкость и ясность: все решает сила. Слабаки должны или жить в страхе перед ним, или умереть. А он сам должен стать самым сильным. Он БЫЛ самым сильным. Единственным хищником среди тупого стада.       К одиннадцати годам все смотрели на него со страхом и не смели перечить ни в чем. А к четырнадцати отец, которого Кёя уже довольно долго не видел лично, вызвал его к себе в кабинет. И Кёя пришел, не спрашивая разрешения, развалился в кресле и молча на него уставился. Оказалось, пришло время «исполнить свой долг» и отправиться в непонятную глушь под названием Намимори, где сейчас живет его будущий оябун. Кёя должен был «присмотреться» к нему, чтобы в дальнейшем «не доставлять ему проблем».       Кёя только оскалился, видя за надменностью сидящего напротив человека такой же страх, как у остальных травоядных. Больше всего он жалел, что не может послать ублюдка к черту, а еще лучше – проломить ему череп тонфа. Это было неправильно, а поступать неправильно Кёю слишком надежно отучили. Это бесило.       Поэтому он просто вытребовал себе отдельный дом и деньги на расходы. Он не желал видеть рядом с собой никого из «прежней жизни».       Хибари−старший согласился. Уже на следующий день Кёя вселялся в пустой особняк на отшибе Намимори. Было ли это местью или обычным равнодушием – но кроме самого Кёи в доме действительно не было никого, даже прислуги. Хибари обошёл особняк сверху донизу, оценил место для тренировок и решил, что его все устраивает. Прислуга ему только бы мешала, а позаботиться о себе он и сам сможет.       Уже на следующий день Кёя в бешенстве разносил полигон. Савада Тсунаеши был не просто травоядным! Он был хромым травоядным! Его никчемность вызывала у Кёи лишь брезгливость и желание сломать ему шею, чтобы избавиться от такого позора.       Не такого хозяина он себе представлял. Себе Кёя не лгал и вполне мог представить, для чего будут нужны вбитые в него навыки будущей «семье».       Тем большее недоумение вызывал Савада. Он ныл, спотыкался на ровном месте, страдал от местного хулиганья, снова ныл и был никчемным настолько, что у Кёи чесались руки покончить с ним раз и навсегда. Из жалости. Пусть на него самого объявит охоту и его клан, и сама Вонгола. Но отчего−то не получалось. Смотреть на Саваду было мерзко, заводить знакомство – противоестественно, но забыть о его существовании не получалось.       К тому же, почти сразу его навестил консильери Вонголы и сообщил весьма абсурдную вещь – будущий оябун не знает, что он оябун. Савада Тсунаеши был стопроцентным катаги.**       Кёя тогда был ошарашен настолько, что смог только кивнуть.