Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Deus in adiutorium meum intende. Domine ad adiuvandum me festina. Domine labia mea aperies. Et os meum annuntiabit laudem tuam. Domine labia mea aperies. Et os meum annuntiabit laudem tuam. Domine labia mea aperies. Et os meum annuntiabit laudem tuam. Kyrie eleyson. Christte eleyson. Kyrie eleyson. Pater noster qui es in coelis sanctificetur nomen tuum. Fiat voluntas tua, sicut in coelo, et interra. Panem nostrum quotidianum da nobis hodie. Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris. Et ne nos inducas intentationem. Sed libera noa a malo. Amen. [1] Молитву сию следует творить ежедневно во время утрени, повторяя по двадцать раз, а в праздничные дни по сорок раз, добавляя каждый раз Gloria Patri et Filio et Spiritui Santo… (из собрания обязанностей командоров, рыцарей и приоров ордена Калатрава).

***

— Он вернулся? «Сейчас опять начнется…» — Да, вчера ночью. Так орал и топал ногами, называл нас безмозглыми ослами, что мы уже решили, что он прикажет нас всех вздёрнуть в петле! — Значит, ни с чем… «Неужели у Джованни хватило ума, нет… внутреннего чутья, что нужно исчезнуть. Опять в Совьяне?» — Сказал, что не отступится, всё равно узнает, где ты прячешь своего мальчишку. Сказал, что тогда ты будешь сговорчивее… «Жив ли Стефанус?» – …последний раз его видели в Тулузе… «Неужели у инквизитора в доминиканском монастыре? Пожалуй, не совсем надёжное укрытие, но нет… Брат Беренгарий ничего не знает, бедный брат… тебе тоже досталось…» — …в борделе… — Где? — бескрайнее удивление отразилось на его лице. — Как сказала мадам: он их любимый клиент, — пожал плечами его собеседник. «Кому сказала? Мне? Тулуза и бордель… Кажется, начинаю понимать, куда ты мог дальше отправиться… моё сокровище, крепкой ли будет эта защита?» — Он завтра опять уезжает, спешит куда-то. «Всего лишь день и ночь!» Один из мужчин встал с колен, подавая второму руку и помогая подняться: — Помолились… пойдем обратно.

***

К вечеру Готье де Мезьер покончил со всеми своими «королевскими» делами. Жоффруа унёс с собой множество писем, свернутых в свитки и запертых в кожаные чехлы. Но в течение дня подобные письма поступали из разных мест: их собирал привратник, потом передавал секретарю. Джованни весь день тоже провёл в беспокойстве: предстояло всё вспомнить до мельчайших подробностей, не забыть ни об одном случае. Сначала он писал на листе кратко, потом, спускаясь во двор размять ноги и подышать морозным воздухом, что-то вспоминал вновь, срываясь опять по лестнице вверх, чтобы удержать в памяти. В «его» комнате было тепло от трубы очага, что растапливали на первом этаже, в столовой. Если высунуть из окна голову, то можно было увидеть, что вниз идёт каменная отвесная стена дома, упирающаяся в берег реки. Влево эта стена продолжалась дальше, являясь такой же стеной строениям, стоящим в ряд вдоль по улице, и заканчивалась там, где ей перпендикулярно начинался мост через реку, тоже застроенный зданиями. На противоположном берегу дома стояли уже не столь плотно, образовывая широкие пространства перед собой, занятые хозяйственными пристройками, рынком и маленькими пристанями, между которыми ходили лодки. Начало темнеть, и Джованни спустился вниз, в столовую, где Филиппа уже зажгла светильники на стенах и стала накрывать на стол. Наконец перед входной дверью раздались голоса: де Мезьер прощался со своим секретарём до следующего дня, а потом запер засов. Готье молча сел на свое место — на крепкий стул в торце стола, и только следил взглядом за поварихой, которая наливала ему густую похлёбку в тарелку. — Все разговоры после! — назидательно упредил советник короля Джованни, собравшегося было раскрыть рот. — Лучше налей нам вина. Ужинали долго и спокойно, хоть порой Джованни и ощущал себя сидящим на раскалённой сковороде, когда мысли его отвлекались от очередного восхитительного куска вареного, отмоченного в каких-то душистых травах цыплёнка в густом молочном соусе. Искусству Филиппы нужно было отдать должное: каждый раз Джованни поражался, насколько вкусными она готовила блюда. Наконец де Мезьер отставил от себя тарелку, показывая, что его трапеза на сегодня закончена: — Теперь я тебя внимательно слушаю. На самом деле Джованни и сам смог сопоставить рождение слухов о неожиданных появлениях Михаэлиса, когда он в своих поисках начинал ездить в Нарбонн или еще дальше, в Руссильон, к границам королевства Арагон. Слухи же приходили с разницей в пять дней по его возвращении и приносились паломниками. Откуда прибыли сами паломники — невозможно было отследить, но Михаэлиса постоянно видели именно в другом направлении: Монпелье и даже Ниме. — Нужно было по тюрьмам искать, — деловито подвёл черту под рассуждениями о слухах советник короля. — Самое верное дело — спрятать человека в тюрьме, и на крепкие стены тратиться не нужно. Судя по времени, похитители выжидали в Перпиньяне. Оттуда ведут две дороги через королевство Арагон: вдоль берега моря и через горы. Хорошо, теперь давай разберёмся с днём похищения, по доброй ли воле твой палач вышел за пределы городских стен? Тот злосчастный день Джованни вспоминал множество раз. Он начался как обычно, со звоном церковного колокола. Михаэлис спал рядом, положив руку ему на плечо, как всегда недовольно заворочался, осознавая, что еще час проведёт в постели в одиночестве, сквозь сон ответил на поцелуй и зарылся головой в подушку. Джованни спустился вниз, отпер дверь двум новым работникам тюрьмы, которые теперь выполняли все обязанности, раньше достававшиеся только одному ученику палача. Затем приехал человек из деревни, что расположена по дороге в Безье, и попросил срочно отправиться вместе с ним, потому что его сестра рожает. Джованни предупредил еще не до конца проснувшегося Михаэлиса, что уезжает из Агда и будет к вечеру. Женщина действительно рожала и быстро родила, поэтому Джованни пробыл в сельском доме не так долго. Единственное, что его задержало на мосту — это повозка одного торговца пряностями, который был хорошо известен в городе. Ученик палача вызвался помочь починить колесо, поскольку сжалился, ибо торговец имел весьма жалкий вид, когда схватил его за руку, а проходящие мимо люди спешили на ярмарку. — Судя по рассказам, — продолжил Джованни, — за Михаэлисом также кто-то пришел. Видели, как он спешно вышел из двери тюрьмы, потом прошел через весь город, пересёк реку по мосту, и если бы он направился в Безье, то мы бы встретились по дороге! — Ты тогда колесо чинил! — буркнул недовольно Готье. — Тогда он должен был меня увидеть на мосту! — взволнованно не согласился с ним Джованни. — А он тебя там видел, — де Мезьер откинулся на спинку стула, — наверно, сразу понял, что его выманили из дома, только сделать ничего не мог… — Но почему? — воскликнул ученик палача, недоумевая. — Будь я на месте похитителей, то поставил бы человека за твоей спиной, с ножом или с верёвкой в руках, а сам бы сказал Михаэлису: один неверный шаг — и твой ученик умрёт, — он продолжил поцеживать вино из кубка, устремившись своими мыслями куда-то вдаль, не обращая внимания на притихшего Джованни, еще раз пересматривающего картинки в своей памяти. — Знаешь, — де Мезьер внезапно решил начать разговор, — когда пять лет назад я получил письмо от Гийома, написанное тобой, о ваших приключениях в Тулузе, я сначала решил… что твой палач, который вас спас, но поглумился над трупами ваших врагов — жестокий и больной человек. Потом вспомнил то, что мне рассказывал этот мальчик об исчезновении двух разбойников в Совьяне, сложил это с тем, что Михаэлис из Кордобы спокойно может наказывать и пытать людей настолько изощрённо, что ему позавидовали бы и наши, парижские палачи. И понял, что для него эти деяния — нечто нормальное, обыденное, не причиняющее никаких моральных страданий… — Готье замолк, опять погружаясь в свои мысли, пожал плечами, — не понимаю, как ты с ним живёшь? Джованни удивлённо воззрился на де Мезьера, пытаясь уловить, к чему тот клонит. –… он же может спокойно убить человека или животное, разрубить его на куски, и при этом ни один мускул на лице его не дрогнет! — И что? — с придыханием спросил ученик палача, продолжая сверлить советника короля непонимающим взглядом. — Красиво? Притягательно? Разжигает страсть? — глаза де Мезьера изучающе сузились. — Да, — честно, не задумываясь, ответил Джованни. Готье чуть не подавился вином, закашлявшись. Ученик палача сорвался с места и принялся хлопать его по спине, начав виновато оправдываться: — Ну правда, господин советник, как же может прийти лекарь к больному и пустить кровь, если рука его будет при этом дрожать? А если стрела застряла или щепка, да что я уж там — топор себе в ногу кто-то воткнул… я что, рассуждать буду, резать мне человека по живому или не резать? А роды принять, если младенец застрял? Прямо туда руки и запускаешь… — Ты еще и этим занимаешься? — ошарашенно повернулся к нему де Мезьер, не веря словам, которые сейчас услышал. — Да, — всхлипнул Джованни, да так жалобно, будто боялся, что теперь окончательно разонравился советнику короля. — Лекарь это делает. А я — хороший лекарь! Готье усмехнулся, приводя свои чувства в порядок, зря затеяв этот длинный разговор, лучше бы сразу обо всём сказал: — Ладно, сядь обратно. Я понял, что вы с Михаэлисом друг друга стоите. Но вот дружки его или враги — точно такие же беспредельщики. Ты прибыл как раз вовремя, я получил сегодня письма: одно из Тулузы, другое из Агда. И знаешь, я уже верю, что Господь тебя для чего-то хранит! У Джованни всё захолодело изнутри, он непроизвольно сжал руки в кулаки: — Что случилось? — То, что из Агда, — спокойно продолжил де Мезьер, — написал известный тебе Арнальд, цирюльник, отец твоей тайной почитательницы. Да, не смотри на меня так! Он еще с момента моего первого появления в вашем городе вызвался обо всём рассказывать. А знаешь, сколько стоит вот так письмо отослать, если просто гонца нанять, а не ждать того, кто занимается почтой? Не меньше ста турских денье в день на всадника и фураж для лошади [2], вот и посчитай! Так вот, пишет он, что в Агде наступили тяжелые времена: сначала пропал Михаэлис из Кордобы, потом, с началом поста, его ученик Джованни Мональдески, но не успел тот уехать, как дней через пять в своем доме был убит Стефанус Виталис, которого перед смертью жестоко пытали. И этот Стефанус был… — на Джованни было страшно смотреть, он сидел неподвижно, будто замер, только раскрывал рот, как рыба, ловя им воздух. Потом всё-таки сделал вздох и задрожал всем телом, всхлипывая и утирая слёзы: — Господи, за что? За что? — запричитал он, обратившись к Небесам. — Так, — Готье привстал и насильно влил в его рот вино из кубка, — соберись, не время сейчас по усопшим страдать! Только что мне про бесчувственность у лекарей говорил. Или ты так по каждому умирающему стонешь? Успокоился? Горячительное вино быстро заполнило внутренности теплом, заставляя сведенные горем мышцы тела расслабиться. Джованни схватил ладонь де Мезьера и сжал, взглядом ища поддержки в его лице, в его холодных глазах: — Что это означает для меня? Готье опять сел на свой стул, но не отдернул руку, а положил на стол, позволяя ученику палача продолжать за неё держаться: — Многое. Сегодня утром мы говорили о том, что слишком мало людей знают о вашей с Михаэлисом глубокой привязанности друг к другу. Ты же своими неуёмными поисками навёл кого-то на правильные мысли, но исчез раньше, чем тебя посетили эти гости. Значит, Михаэлис жив, от него что-то хотят, думают получить это через тебя. — А при чём здесь Стефанус? Его — за что? — Чтобы ты поплакал и испугался, — Готье говорил об этом, как о вещах обыденных. — Не думаю, что Стефанус стал бы отпираться или что-то скрывать. У него же жена, дети… Он рассказал о вас с Михаэлисом всё, что мог знать… — Но зачем пытать? — всхлипнул Джованни и прикусил губу. — Ну, он же не знал, куда ты уехал! Ты никому не сказал. Единственное предположение было — Тулуза, раз там тоже решили тебя поискать. — Тоже кого-то убили? — упавшим голосом спросил ученик палача. — Гумилиату? — Ну уж нет! — усмехнулся Готье. — Эта маленькая шлюха любой член вывернет так, что никто ее и пальцем тронуть не посмеет! Письмо написала именно она, по старой дружбе. Новости две: во-первых, крутились вокруг доминиканского монастыря, брат Беренгарий был сильно избит, но выжил, а во-вторых, зашли и к Гумилиате. Но она сказала, что ты приходил как клиент, поскольку у нее особый мальчик на эти услуги имеется. — Ничего себе мальчик, — хмыкнул Джованни и чуть повеселел, — за то, чтобы она про ваши правила рассказала, меня между собой и своим любовником разложила и трахала до полного удовлетворения! — По крайней мере, мадам знает себе цену… Поэтому сразу и уведомила, и теперь у меня есть подробное описание тех, кто к ней приходил. Ты прав, нужно искать в прошлом Михаэлиса из Кордобы, а точнее — Мигеля Фернандеса Нуньеса из Кордобы, бывшего подданного королевства Кастилия, потому что приходили к ней рыцари, по говору — кастильцы, а по манерам — те, что всю жизнь сражались с маврами [3], то есть — грабили, убивали, насиловали. Таких там полно, только молиться не забывают по нескольку раз в день, а в остальном — у них нет сдерживающих их оков. — Но Михаэлис, — Джованни нахмурил брови, — Ми…гель? У него родной язык — мавританский, он говорил, что родители христиане, но они жили среди мавров. Как он может быть с этими рыцарями? — Я не знаю, какие он тебе там куртуазности пел про своё прошлое, но он из знатной семьи, а значит — рыцарь. Как он оказался палачом в Агде? Интересно! Но мы обсудим эти дела завтра.