Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

От автора: извините, но я влетаю в какое-то «порно», поскольку герои честно выполняют свой договор. И рука не поднимается написать: «а поутру они проснулись…», как будто ничего и не было.

***

— Coplas! [1] — Джованни яростно растирал собственное тело влажной тряпицей, совершая вечернее омовение. Злые слёзы текли по его лицу. «Готье, видно, решил смутить мой разум! Бедный Стефанус!». Он опустился на свою кровать и уткнулся носом в костяшки пальцев, всё ещё сжимающих тряпицу. Страшное известие о гибели друга было невероятным, неосознаваемым, пугающим. Немалую долю своей жизни Джованни наблюдал за ним: как они вместе работали в тюрьме Агда, как хорошо у него дома в праздники, как рождаются и растут его дети. Стефанус был первым человеком, которого увидел ученик палача, когда вернулся из небытия, и последним, с кем попрощался, уезжая из города. — Coplas! — возмущенно повторил он еще раз и покачал головой в ответ своим мыслям. Неважно, что за имя носил Михаэлис до их встречи: ну не мог он солгать о своём родном языке — его слова шли от сердца, от его души! Наверно, в их дальнем королевстве вся жизнь устроена по-другому: эти сеньоры, хоть и сражаются с маврами, но прекрасно знают их язык. «Михаэлис!» — выдохнул Джованни, обращая затуманенный взор вверх, надеясь, что невидимые нити, связывающие их души, откликнутся как струны кифары, завибрируют, задрожат, рождая музыку, услаждающую истерзанное невзгодами сердце. — Джованни! Спускайся! — раздался снизу голос де Мезьера, заставивший вздрогнуть и тяжело вздохнуть. Сегодня Готье уж слишком обленился: даже не стал за ним подниматься и к делам своим, королевским, притрагиваться не стал. Только и думает о своём коротком лете, хотя… Джованни упрекнул себя в несправедливости к советнику короля — он по-настоящему помогает, направляет, открывает глаза на те обстоятельства, что неизощрённый ум не в силах понять — потому он и стал советником короля, а не сидит в забвении в своём дальнем замке. — Уже иду! — крикнул он в ответ и огляделся в поисках камизы, отмечая, что, поддавшись своему горю, даже не заметил, что начинает дрожать от холода. Омовение слишком затянулось, а обнаженная кожа начала покрываться пупырышками. — Плакал? — де Мезьер держал в руках лампаду, встречая у двери своей спальни, и сразу заметил покрасневшие глаза Джованни. Хмыкнул и пожал плечами, отодвинулся, пропуская вперёд. — Сними с меня одежду. Он поставил лампу на стол рядом с кроватью и сел, обратившись лицом к ученику палача. Из-за скудости света камиза Джованни казалась светлым облаком, нависшим над полом, и только блестели глаза, метавшие взоры по спальне, лишь бы не встречаться взглядом с советником короля. — Подходи ближе, легче будет руками тянуться. Прояви обо мне заботу! А то привык, что только тебя и раздевают. Джованни покорно склонился, потом присел напротив на колени, расстёгивая пояс на верхней тунике де Мезьера, взялся за завязки на шоссах. Советник короля сидел спокойно, позволяя себя раздевать, только смотрел жадно, ловя каждое движение рук, каждый взгляд, брошенный из-под полуопущенных ресниц, пару раз коснулся кончиками пальцев щеки, поощряя продолжать движение. Когда же остался полностью обнаженным, притянул к себе, взявшись за подбородок, целуя в губы, нежно прихватывая, сплетаясь языком, посасывая и долго смакуя вкус. Почувствовал, что Джованни полностью отдался в его власть, тронул за камизу, приподнимая край и обнажая упругий живот и торс, приятный на ощупь, покрытый мягкими волосками, как спина новорожденного ягнёнка. Левая рука Готье проскользнула на спину, сминая невольное сопротивление, притянула ещё ближе, усаживая Джованни верхом на колени, правая же продолжила оглаживать грудь, вызывая трепет в таком желанном теле. Руки ученика палача, до сего момента безвольно висевшие, проснулись в движении, обхватывая плечи де Мезьера, потом сошлись на затылке, ощутимо поглаживая и разминая позвонки шеи, забираясь за кромку коротко постриженных волос, отчего вызывали приятное чувство щекотки. Наконец советник короля разорвал поцелуй, отстраняя от себя уже порядком возбужденного любовника: — Открой глаза. Джованни вздрогнул, возвращая себе чувство реальности происходящего. «Это ремесло шлюхи, ничего большего!» Он облизнул губы, расцепил руки и самостоятельно снял с себя камизу, де Мезьер не препятствовал. Потом подался назад, расслабляя завязки на штанах, позволив им свободно, скользнув по бёдрам, упасть на пол. Готье ничего не говорил, только рассматривал его, казавшегося под мягким светом лампады собранным из густого золотисто-коричневого мёда, а потом подтянулся на руках, забираясь с ногами на кровать, и улёгся спиной на подушки у изголовья в весьма расслабленной позе. Поймал вопросительный взгляд Джованни и красноречиво перевёл его на свой вставший член: — Только спиной повернись ко мне так, чтобы я мог приласкать твой зад. Через некоторое время советник короля, меланхолично поглядывая на активно трудящегося ртом Джованни, не прерывая своего занимательного дела: как учила когда-то Гумилиата, медленно вводя пальцы внутрь раскрытого перед ним любовника, каждый раз вызывая внутри него стон, произнёс: — Послезавтра мы уезжаем в Реймс на коронацию. Портной обещал, что твоя одежда будет готова через два дня, значит завтра? — получив в ответ только движение бедрами, он продолжил: — Сходим к брадобрею, делать это в пути будет не слишком удобно. Едем втроём — я, ты и Жоффруа. Поэтому, к моему сожалению, на ближайшую неделю ты будешь избавлен от качественного выполнения нашего договора, если и удастся улучить момент, то сможешь приласкать меня только ртом. В Реймсе я буду представлять тебя как моего личного лекаря, поэтому держи себя скромно и постарайся ни с кем дружбу не заводить, там найдется достаточно желающих оказать тебе покровительство. Много гостей съедутся туда. Будут посланники и от Папы, и от разных королей. Надеюсь, никаких своих знакомцев из прошлого ты там не встретишь. Да… раз уж я сегодня выступаю печальным вестником, то в Милане теперь правит Висконти, и уже прошло четыре года, как никого из семьи делла Торре нет в живых, — Джованни застонал, поднимая голову. — Вот такие дела творят злые люди! Ну, что? Губ уже не чувствуешь? — де Мезьер потянул его к себе, переворачивая на спину и подминая. Как же его неожиданный любовник был волнующе прекрасен! Готье не мог оторваться от его губ. Кожа шеи, обнаженной узлом из скрученных на затылке волос, была гладкой и уже чуть солоноватой на вкус, упругие мышцы, начинаясь с обеих сторон позади ушей, нежных и бархатистых на ощупь, если их ласкать кончиком языка, сходились книзу, являя глубокую ложбинку между ключицами, а те, в свою очередь, ложились над выступающими сильными грудными мышцами, только кажущимися похожими на крепкий щит, однако… Если прихватить губами сосок — такой маленький, как молочная горошина по размеру, но темный в контрасте с золотистой кожей — поиграть с ним языком, то это сильное тело откликалось, становилось податливее воска, теряя свою неприступную броню. А живот? Он начинал сжиматься и вибрировать, стоило коснуться его пальцами или прочертить ими линии от боков — вдоль рёбер, спускаясь по центру, обводя кругами выпуклые мышцы и не менее чувствительный пупок. Готье продолжал целовать, не в силах полностью насладиться тем чудесным богатством, что ему досталось во временное пользование и по доброй воле. Он опять приподнял любовника, обратив к себе спиной, помогая присесть на бедрах: — А теперь ты как ягнёнок на вертеле! — советник короля не нашел лучшего сравнения. Джованни выгнулся назад, опираясь на вытянутые руки. Де Мезьер поцеловал его в спину, между лопатками, вызывая дрожь, потом перехватил одной рукой поперек живота, а второй взялся за молчащий член и начал медленно его возбуждать, не прекращая поступательных движений своими бедрами, насаживая на себя и так же с лёгкостью выходя до половины, радуясь исторгаемым полувздохам-полустонам. — Не зажимайся, никаких обид не причиню, буду обращаться бережно, как со своим… — Ты такой красивый, ты такой желанный… — Готье уже не сдерживал собственных эмоций. Тело под его ласками начинало распаляться жарким огнём, частило сердце, что особенно чувствовалось под пальцами, скользящими спереди по влажной от пота коже, Джованни выравнивал дыхание, приноравливаясь к каждому толчку, и запала бы его хватило надолго, но де Мезьер начал сдаваться первым: перевернулся вместе с ним на бок, закинул одну руку себе на шею, выворачивая верхнюю часть тела, крепко прижимая своей рукой, согнутой в локте, притягивая для поцелуев. Другой рукой убрал со лба любовника залипшие и выбившиеся из узла пряди волос и натолкнулся на взгляд, полный неприкрытой ярости. — Скажи, что я похотливый козёл! — в предвкушении замурлыкал де Мезьер, ласково проводя большим пальцем по припухшим губам Джованни. — А ты — чудо расчудесное! — Не смей… в меня… влюбляться! — четко проговорил, будто выплёвывая слова, ученик палача. — Да как ты смеешь мне указывать? — взревел Готье, для которого эти слова послужили спусковым арбалетным крючком даже похлеще всех ругательств, которые он ожидал услышать. Злость заполнила его разум, он уже перестал замечать, что сильно сжимает в руках трепещущее тело, грубо обхватив ладонью ствол возбужденного члена любовника, вминаясь тыльной частью ладони в мошонку, как чужие пальцы рук впиваются ему в спину и в предплечье, что насилуемый им Джованни уже хрипит и молит о милосердии: — Остановись, Готье, мне больно! И, увлечённо двигаясь в запале, еле успел спасти свою губу: намертво прикушенной оказалась мясистая часть большого пальца, упиравшаяся в щеку, рядом со ртом. Боль разорвалась внутри головы, отрезвляя, заставив разжать удушающие объятья. Тело Джованни изогнулось в сладостной неге, сжимая изнутри член де Мезьера, заставляя излиться, а потом резко опало и расслабилось. Ученик палача не подавал признаков сознания, зубы выпустили руку Готье из плена. — Вот дела, — рассеянно пробормотал советник короля и легонько стукнул Джованни по щеке, потом еще раз, на что ресницы уже дрогнули, и тот замотал головой, с трудом приходя в себя и фокусируя взгляд. — Это что? — де Мезьер поднёс свою кровоточащую ладонь к глазам любовника. — Я кусаюсь! — с каким-то затаённым злорадством ответствовал он. — А вы уж слишком переусердствовали, господин советник! — А зачем? — Привычка… — если бы мог, Джованни пожал бы плечами, ибо сейчас произошло то, что было для него обыденным. — Михаэлису нравится, да и вам, вроде, понравилось… — он потрогал пальцами вход в свой истерзанный зад и принялся изучать вытекшую из него сперму де Мезьера на свет. Взгляд его посерьёзнел, он быстро поднялся, усаживаясь напротив де Мезьера: — То, что произошло — насилие. А мы договорились заранее, что вы так делать не будете, вам это не позволено! Но вы оказываетесь слепы и глухи к просьбам, когда похоть затмевает разум, — он обхватил руками колени, пряча в них раскрасневшееся лицо: — мне больно и обидно! Так не может дальше продолжаться… Готье, было успокоившись болью в своей руке, опять почувствовал, как гнев переполняет его: он не любил признавать ошибки, ведь всё, что он делает — в наивысшей степени правильно и не требует рассуждений. И это его величайшая ошибка, что, поддавшись сердечным чувствам, он утратил холодность крови. Кто сейчас сидит перед ним? Всего лишь красивая шлюха, которая имеет наглость открыть рот и еще в чём-то упрекать! Насилие? Да, вся твоя жизнь сплошное насилие и разврат, которому ты предаёшься, раздвинув ноги или открыв свой манящий рот! — А мне плевать на твои чувства! — холодно и вкрадчиво произнёс де Мезьер. — И на твой порванный зад тоже — плевать! Завтра утром ты отправишься обратно в свой Агд. А теперь убирайся из моей спальни, чтобы и духу твоего тут не было! Джованни только смерил его презрительным взглядом, проглотив колючий комок — предвестник скорых слёз, подальше в горло. Осторожно поднялся, нагибаясь за камизой, и вышел решительно, не оглянувшись назад. За дверью спальни де Мезьера было темно и холодно. Ученик палача на ощупь поднялся по лестнице в своё временное жилище. Приложил руку к стене, где проходил дымоход от очага, она была ещё теплой. Потом в темноте разыскал кресало и зажег лампу. Вода в котелке для умывания была обжигающе ледяной, но это и было как раз необходимо, чтобы остудить пыл разгоряченного тела, смыть с себя пот и слёзы, очистить изнутри и снаружи, а потом наложить целебную мазь. Плакать и стенать от горя уже расхотелось: если приступы отчаяния и захватывали сердце в тиски, то теперь разум воспринял всё, что произошло, как свершившееся. — Если и есть на то воля Твоя, то так тому и быть! — прошептал Джованни небесам. — Вернусь в Агд, буду думать, что делать дальше. Может быть, это и к лучшему, что де Мезьер оказался таким сукиным сыном сейчас, а не позднее, и я не сильно увяз в этих отношениях. Конечно, без него будет очень сложно… но, пока я жив, я буду искать тебя, amore mio! Он сдвинул с места сундук, открывая доступ к спасительной стене, стащил с постели холодное одеяло, укутался с ног до головы и забылся беспокойным сном, иногда распахивая глаза, поглядывал на окно — не забрезжил ли за ним рассвет нового дня?

***

— Прощайте, господин советник! — Джованни стоял на пороге столовой — в старой одежде, в которой и прибыл в Париж, поправляя свою суму, висящую на плече. Он не взял с собой ничего лишнего — с чем приехал, с тем и уезжал. Де Мезьер, мрачно взиравший на приготовленные, но нетронутые блюда, поднял голову, устремляя на своего гостя немигающий холодный взгляд. Потом медленно поднялся из-за стола, проследовал, пропускаемый вперед Джованни, к входной двери, запертой изнутри на надёжные засовы, но неожиданно развернулся, схватил ученика палача за плечи и вдавил спиной в стену: — Я не умею извиняться. — Этому нужно учиться, господин королевский советник! — Джованни нахмурил брови. — А ты умеешь прощать? — Да, — ответил он, беспокойно подняв голову, встретившись глазами с Готье де Мезьером. Казалось, что по лицу того промелькнула слабая улыбка: — Тогда смени платье и спускайся к завтраку.