Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

От автора: многое из изложенного в этой главе — моё авторское видение, поэтому пишу дисклеймер специально для любителей Парижа начала XIV века и фанатов «Проклятых королей»: мнение автора может не совпадать с вашим, каждый видит по-своему.

***

Не успели хозяин дома и его гость в молчании закончить утреннюю трапезу, как от портного доставили одежду для Джованни, с любовью сложенную в большой сундук, и занесли его наверх, прямо в гостевую комнату. Де Мезьер не преминул выразить свой интерес и появился в дверях комнаты, где италиец, покусывая от волнения губы, рассматривал богатое облачение. Ему казалось постыдным принимать такие щедрые дары от своего временного покровителя, который в любой момент может поддаться настроению и прогнать надоевшую ему шлюху. Зачем же ввергать себя в соблазн? — Я вижу, портной проникся твоей красотой, — Готье сделал шаг вперед и тоже склонился над сундуком, — поэтому постарался подобрать цвета тканей поярче. Смотри, какого глубокого синего цвета теплое верхнее платье, с кожаными вставками и мехом на воротнике. Оно очень подойдёт к твоим глазам. Надень его сегодня для прогулки по городу. — Господин советник… — Джованни стушевался в смущении, — …Готье. Я слишком… отвык от этой роскоши. Не знаю, как принять подарки, что ты мне делаешь… Де Мезьер выпрямился и сложил руки на груди: — Ты надень, а я посмотрю! Прямо сейчас! — он кивком головы показал на одежду синего цвета, что так ему понравилась. Джованни медленно просунул голову в ворот, выпуская в боковые прорези руки, сокрытые рукавами, крепящимися к верхней тунике. Развязал пояс и переместил его на верхнее платье. — Теперь шапку, — де Мезьер вытянул из сундука берет из такой же бархатистой и синей ткани. — А сверху плащ, — он помог застегнуть золочёные застёжки. — Вот теперь ты одет! Только сменишь простую обувь на сапоги, — он положил обе руки на плечи Джованни и заставил обратить на себя взгляд. — Запомни! Я получаю удовольствие от созерцания прекрасного, поэтому, будь добр, не скрывай от меня своих завораживающих глаз. Скромность сегодня — не для тебя! Я тоже пойду оденусь, встретимся внизу. Выйдя из ворот дома, они свернули налево и прошли почти до главной улицы, пересекающей город от моста Богоматери. Там, справа на углу, была цирюльня, в которой им начисто обрили щеки перед дальней поездкой. Затем де Мезьер потянул своего спутника дальше к центру города, и, свернув налево по улице, они достигли маленькой площади перед главным Собором. Там шла бойкая торговля, несмотря на близость ко входу в храм и мрачную значимость самого места. Здесь стоял позорный столб, перед которым зачитывали приговоры, зачастую к смерти, а уже потом осужденных вели на Гревскую площадь, где могли поставить к столбу и сжечь, как проделали с еретичкой Маргаритой Поретанской, или за город — к знаменитой висельнице Монфокон, как с Ангерраном де Мариньи. — Ты скорбишь по нему? — спросил Джованни как будто между прочим, прерывая рассказ господина де Мезьера о городе. — Да, — коротко ответил Готье. — Он был умён и талантлив. Прекрасно и изощрённо воплощал в жизнь замыслы нашего доброго короля Филиппа, но… у него было слишком много завистников. И как король не мог существовать без своего советника, так и Ангерран не смог существовать без своего короля. — А ты? — они свернули на боковую улицу и пошли, огибая собор по направлению к реке. — Что я? — де Мезьер будто очнулся от своих мрачных мыслей. — Ты же смог остаться на службе и перейти от отца к его сыну! — Смог, — согласился Готье, — когда король Людовик отдал Богу душу. Но неизвестно, что со мной будет, если умрёт и нынешний король-регент Филипп. Новый король может предпочесть окружить себя придворными льстецами, а мой король… — он сделал ударение на слове «мой», — привлекал и отбирал себе на службу людей талантливых и неглупых. Иначе не смог бы осуществить всех своих замыслов… Спускайся! Они оказались на берегу реки у каменных ступеней, ведущих вниз к воде на маленькую пристань, возле которой стояло несколько лодок. К ним сразу подскочил один из лодочников, принявший советника короля как давнего знакомца, и жестом пригласил пройти в одну из лодок, предназначенную для прогулок по реке. — Это Петр, — сказал Готье, присаживаясь на заднюю скамью. Лодка под ним ощутимо просела, но казалась крепкой. — Я часто беру его лодку, — он протянул руку Джованни, усаживая его рядом, и, полуобняв, крепко прижал к себе. — Он может быть слепым и глухим, но главная его ценность в том, что он немой! — Петр улыбнулся им щербатым ртом и взялся за весла. Лодка заскользила против течения по направлению к мосту Богородицы, проплывая под его сводами, а потом направилась к мосту Менял. — А вот мой дом, но со стороны реки, — Джованни узнал окно, из которого иногда выглядывал наружу. Готье взял его ладони в свои.  — Тебе не холодно? Разве? А пальцы холодные. У Джованни порозовели щеки. Руки де Мезьера были такими согревающе-теплыми, что он поймал себя на мысли — как же хорошо, что они помирились с Готье! Вчера ночью оба были хороши: советник короля со своими страстями и представлениями об исключительной власти, да и Джованни тоже поддался эмоциям — сначала из-за вести о гибели Стефануса, потом о смерти Франческо делла Торре. Он испугался, что Господь разгневался и забирает теперь жизни тех, кто был ему дорог. Может, и Михаэлису предначертана та же участь? Поэтому и сорвался — мог же подыграть желаниям де Мезьера и не злить его лишний раз проявлением собственной непокорности, не играть его чувствами… Джованни обратил лицо к де Мезьеру, выразив взглядом безмерную благодарность и удовлетворение. Солнечный луч, вырвавшись из-за темных рваных туч, позолотил прядь его волос, выскользнувшую из-под шапки. Де Мезьер с нежностью протянул руку и убрал ее, завернув за ухо. Лодка уже миновала мост Мельников, выйдя на простор всей ширины реки, являя взгляду своих путников королевский дворец и сады, окруженные высокой стеной. Она сходилась под углом с такой же стеной, обрамляя остров, на котором расположился город. А перед стеной можно было увидеть два пустынных, образованных наносами реки островка. Лодка причалила к развалившимся сходням на одном из них, но де Мезьер не захотел выходить: лишь сидел и смотрел с этого места на раскинувшийся перед ним Париж. Посередине высились строения королевского дворца, за ним в отдалении можно было разглядеть башни собора Богородицы. По обоим берегам реки возвышались башни с крепкими стенами: слева Луврский замок, а справа — Нельская башня, так что вся столица великого королевства Франции представала как на ладони, заявляя о своём могуществе. — Здесь их и сожгли, — Готье де Мезьер заговорил вновь. — Прямо на этом острове. Мы с Гийомом стояли вон там! — он указал рукой на островок рядом. — И смотрели, как двух магистров ордена Тамплиеров, скованных вместе, поставили к столбу, обложили дровами и хворостом и сожгли. — Они что-нибудь говорили? — тихо спросил Джованни. — Ты о тех пущенных в народ слухах о проклятии? — Готье презрительно скривил губы в усмешке. — Нет. Только молились. Да разве остаётся у человека способность говорить, когда горит хворост, которым он обложен [1]? — И как Гийом де Шарне воспринял такую смерть собственного дяди? Он ничего мне не рассказывал! — ученик палача нахмурил лоб, ощущая сопереживание другу в своём сердце. — Надеялся до последнего, но увы! — Готье тяжело вздохнул. — Участь их была предрешена заранее. Наверно, еще до того, как тебя приметили в Марселе. Но этим занимался Гийом де Ногаре. Это был целиком его план. Он, как и ты, оказался тогда отлучённым от церкви, но нашел в себе силы — с одобрения короля Филиппа — сдвинуть такую огромную гору: подчинив понтифика и весь святой престол королевской власти, а не наоборот… Да, ушли те времена, — добавил советник короля с грустью. — Для меня — король Филипп, прозванный в народе Красивым, является воплощением наивысшей власти, примером, какой она должна быть. В год последнего понтификата Папы Климента [2] — в тот страшный для многих год — случилось слишком многое, что можно было назвать как Божьим промыслом, так и карой. Тот год был для короля Филиппа верхом его могущества и его бесстрашия, ведь именно тогда он довершил дело всех многих лет своей жизни: расправился с тамплиерами, полностью подчинил себе Святой престол и уже ничего не боялся. Готье де Мезьер заставил Джованни обратить взор на другой берег реки. — А это — знаменитая Нельская башня. До ваших краёв не могла не дойти весть о том, как жены принцев были уличены в измене и приговорены к заключению. — О, да! — оживился Джованни. — Слухи дошли очень быстро, только и обсуждали, какой у принцессы Маргариты был любовник. А когда принц Людовик стал королём, его «рогоносцем» только и называли! Готье погладил его по щеке, и тот невольно зарделся, бросив нервный взгляд в сторону лодочника, который нарочно сел к ним спиной. — А этот рыцарь был не старше тебя, Джованни. Такой же красивый и ладный, весёлый и недалёкого ума, — продолжил де Мезьер и убрал руку от его лица. — Но разве такой король, как Филипп, стал бы выносить своё грязное бельё на потеху народу, если бы не преследовал какие-то цели? Ведь весь его путь состоял из расчетливого продумывания каждого шага и его последствий, длительной подготовки и точных ударов. Разве совершил бы король, пусть поддавшись слухам и гневу, такой шаг, что лишил сразу трех его сыновей законных жен? Да и кровь рожденных детей подставил под сомнение? Это позор его сыновьям-рогоносцам! Неужели наш добрый король стал бы так жесток к своим детям? Нет! Даже если бы эти бургундские принцессы и нагрешили с половиной двора, то знал бы об этом лишь узкий круг лиц. А тут — какое веселье для народа: дамы самой благородной крови, в простых рубахах, обритые налысо, едут в железных клетках по городу, а на Монфоконе висят обезображенные тела их полюбовников: оскоплённых, с содранной кожей, перебитыми на колесе костями. Джованни вздрогнул, ярко представив сцену, описанную де Мезьером. — …и заметь, — продолжил он, — прошло ровно четыре седмицы с того дня [3], как народ парижский жадно всматривался в горящие костры на этом острове [4] перед королевским дворцом, где сожгли тамплиеров: Жака де Моле и Жоффрея де Шарне. — Что же тогда произошло? — с интересом спросил Джованни, вглядываясь в тёмные окна мрачной башни. Она стояла на другом берегу от Луврского замка, где он провёл в заключении около года. Страшного года, о котором уже совсем не хотелось вспоминать. — Обратимся в прошлое, примерно на двенадцать Пасхалий назад. Ты жил тогда во Флоренции, но не мог не знать, что рядом с вами в Перудже проходит конклав кардиналов и выборы нового понтифика. Тогда под именем Папы Климента был избран Раймонд Бернард де Гот, архиепископ Бордо. Король Филипп поддерживал его, поскольку он был из французского королевства и состоял с ним в добрых отношениях, но выбирали кардиналы — в большинстве своём ставленники ненавистного Бонифация, которого следовало признать воплощением Антихриста. И вот, положение было сложное — если выигрывает наш король, то в лице Папы Климента находит себе друга, но если выбирают другого, ненавистного французской короне, мстительного до такой степени, что сразу наложил бы на всё королевство интердикт, а самого Филиппа отлучил от церкви, то все реформы и вся власть могли рухнуть в одночасье. Наш король очень нуждался в поддержке — земли, граничащие с нами, стали бы отдаляться, королевство бы рассыпалось в прах. Поэтому наиважнейшей оказалась Бургундия. В то время, как и сейчас, Бургундия состояла из двух частей. В обеих правили вассалы Филиппа, связанные родством по женской линии. Все потомки Людовика Святого. И наследники мужского пола были в каждой из этих земель. Но и юные девочки тоже были: Маргарита и Жанна от Роберта, герцога Бургундского, а Жанна и Бланка от Отто, графа Бургундского. Поначалу наш король Филипп хотел женить своего первенца Людовика на Жанне, дочери Отто, но из-за того, что нужна была поддержка Бургундии в случае проигрыша, передумал и сосватал Людовику Маргариту, дочь Роберта, а ее сестру обручил с Филиппом Валуа, первенцем своего брата Карла Валуа. Сестрам от Отто остались младшие принцы — Филипп и Карл. Папой был выбран ставленник короля Филиппа — архиепископ Бордо. Он сразу же заявил, что хочет быть провозглашен понтификом в Лионе, а потом и вовсе переселился из Рима в Авиньон, поближе к Французскому королевству. Кстати, в Лионе во время шествия произошел удивительный случай, сразу же избавивший нового Папу от непотизма [5]: неожиданно рухнула городская стена, погребя под собой некоторых рыцарей и брата Климента, а второй его брат на следующий день был найден зарезанным после пьяной драки… Но это я так, отвлекаюсь от сути. Что делать! Увы, уговор есть уговор, и бургундские принцессы связали свою судьбу с французскими принцами, хоть и без толку — за все эти годы не народили ни одного наследника, кроме девчонок. Только Бланка родила мальчика за три месяца до осуждения по делу Нельской башни, но кому он был нужен? Слабый отпрыск самого младшего принца! От принцесс было решено избавиться, тем более, что Папа Климент был уже сломлен болезнью и не смог бы осудить короля Филиппа за этот шаг. — Но как же так? — не утерпел Джованни. — Ты говоришь, что измены не было, и в то же время принцесс и их любовников осудили. И все они, наверно, признались? Значит были виновны! — Ах, наивный ты, Джованни… — де Мезьер снисходительно покачал головой и опять погладил по щеке, потом приобнял, прижимая к себе крепче. — Если бы я тебе, такому молодому и горячему, воспитанному на балладах и куртуазных рассказах о благородных рыцарях и дамах, сказал: посмотри, вот этой красивой принцессе взгрустнулось, не мог бы ты ее развлечь? Разве ты бы отказал своему синьору? Нет. А вот когда бы тебя потом на дыбе растянули и плоть твою раскалёнными щипцами терзали, то ты бы многое поведал — и не только про coplas, что пел даме, но и про другое, на что хватило бы воображения, лишь бы остановить мучения. — Ты прав, — согласился Джованни, леденея от ужаса, представляя себя на месте этого бедного юноши, пылко увлеченного юной принцессой. — Пыткой можно добиться всего… — Вот и Филипп д’Оне пострадал, потому что был слишком красив и глуп. А брат его Готье — тоже был осуждён, поскольку оказался рядом и был слишком с ним дружен. Любовника Жанне не нашли, да и наш теперешний король-регент Филипп был сильно против обвинения в измене, пошел наперекор отцу [6]. — А почему не тронули Жанну, сестру Маргариты? — Она слаба здоровьем. Карл Валуа, сменивший уже трёх жен, всё надеется, что сама помрёт, у неё же прозвище «Хромоножка»! Хотя… такие обычно живут долго… — цинично добавил де Мезьер.