Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Готье де Мезьер проводил Нуньеса на кухню, познакомил с Филиппой, своей кухаркой, показал, где можно омыть тело с дороги, потом завел в гостевую комнату наверху: — До приезда Джованни ты пока можешь жить здесь. Располагайся! — он жестом указал на застеленную кровать. — В сундуке лежат вещи Джованни. Я принимаю пищу внизу в столовой, утром и вечером. В остальное время работаю в кабинете. Если не тяготишься моим обществом, то присоединяйся к моей трапезе. Я не хочу, чтобы ты покидал мой дом без крайней нужды, но сходи к брадобрею, твой внешний вид меня не вдохновляет. Думаю, Джованни будет того же мнения. Тебя что — на хлебе и воде держали? — Почти так, — признался Михаэлис. — Я сильно заболел ближе к Рождеству, уже не мог ходить, когда слуги архиепископа за мной приехали. — Этот молодой Понче, кто он тебе? — Сын моего врага, — уклончиво ответил Нуньес. — Предполагаю, мёртвого? — на губах де Мезьера заиграла кровожадная улыбка. — Уж много лет, — Михаэлис заставил себя улыбнуться в ответ. — Понятно. Но сынок еще доставит тебе много хлопот… Ладно, отдыхай, приходи в себя, иначе Джованни сильно расстроится, увидев тебя таким! — он повернулся и закрыл за собой дверь. «Джованни, сокровище моё, я жду тебя. Постараюсь не огорчить…» Михаэлис тронул завязки на плаще, стянул верхнюю тунику, намереваясь лечь в постель. Его взгляд задержался на сундуке. Он приподнял крышку, заглядывая внутрь. Сверху лежала незнакомая одежда, дорогая, из тонкого сукна. «Подарки от де Мезьера», — мелькнуло в голове. Он пошарил рукой под ней и извлёк потёртую камизу, уткнулся в нее лицом, она ещё хранила неуловимый запах теплого тела его любимого. Михаэлис застонал от нахлынувших чувств, быстро стянул с себя шоссы и забрался в постель, заворачиваясь с головой в одеяло, подкладывая камизу Джованни под щеку, погружаясь в приятные воспоминания и грёзы.

***

Спустя три дня привратник опять с кем-то пререкался через узкое оконце в двери, потом обернулся, увидев насупленный взгляд своего хозяина, внезапно оказавшегося позади него, и с приторной улыбкой доложил: «Жан, дальше не разобрал. Впустить?» «Дур-р-рак!», — гаркнул на него де Мезьер. Привратник бросился отпирать засовы. Джованни ступил во двор, ведя за собой лошадь, сощурился, когда яркий солнечный свет, вырвавшийся из-за тучи, ударил ему в лицо. Готье стоял, опершись рукой о стену дома и завороженно на него смотрел, гадая, с каким настроением приехал флорентиец: получается, что он проторчал всё это время в Марселе, так и не решившись уехать на родину. Но темно-синий плащ на его плечах, новый, шерстяной и отменной выделки, говорил об обратном. «Подработал шлюхой», — догадался де Мезьер, заключая Джованни в крепкие объятия, опять наталкиваясь на учтивую твердость каменной статуи, которая улыбалась — как бы искренне, но не делала ни малейшей попытки самостоятельно сорвать поцелуй: — Как твоя семья? — Все живы, — ответил флорентиец, отстранился и смерил насмешливым взглядом. — А ты? Думал, что не вернусь? Вселил в меня надежду, что с Михаэлисом всё сложится благополучно, а потом испугался, что нет, и пошел на попятную? Нет, я всё равно не остановлюсь в своих поисках! — Михаэлис здесь. — Что? — Он здесь, — Готье кивком указал на третий этаж своего дома, замечая, как внезапно побледнело лицо его собеседника. Джованни хотел рвануться, но де Мезьер удержал его, шепнул в ухо: — про наш договор помнишь? — Не беспокойся. Никогда не забывал… — тихо огрызнулся ученик палача, вырываясь из его рук, — но я сам скажу, с какого момента мы начнём отсчитывать время!

***

Джованни постарался не шуметь, затворяя за собой дверь. Михаэлис спал на боку, подложив обе ладони под щеку. Вид у него был изможденный и совсем незнакомый. Сколько времени прошло с тех пор, как он поцеловал его в последний раз, проснувшись утром в Агде? Полгода! Проклятая чужая немилосердная воля! Ученик палача присел рядом на пол, положив подбородок на кровать, вбирая движение дыхания, срывающегося с чуть подрагивающих во сне крыльев носа. А если чуть податься вперед… коснуться, вложив всю нежность… Михаэлис внезапно вздрогнул, просыпаясь, широко распахивая глаза. «О, Господи!» — сорвалось с его губ, накрываемых жарким поцелуем. Он обхватил Джованни за шею, притягивая к себе, заставляя подняться с пола и переместиться, усевшись сверху, накрывая телом. Они целовались, лаская друг друга, будто желая восполнить все время разлуки, на которую были обречены. — За что же тебя так мучили? — руки Джованни нежно скользили по исхудавшему телу, не узнавая. Он поймал губами темную бусину соска, вызывая ответный стон, почувствовал, как наливается силой член любовника в плену теплого одеяла, прижатого животом. — Хочу чувствовать тебя целиком! — прошептал Михаэлис непослушными губами. Джованни отстранился, срывая с себя одежду, обнажая свой совершенный торс, который сразу был захвачен в объятия утративших силу рук. Бушующее море слилось с небесной синевой и не хотело отпускать, отводить взгляда, стараясь надышаться, насмотреться, наласкаться, напиться звучанием и вибрациями общей души.

***

Они долго лежали, просто обнимая друг друга, потом наблюдали, как комната всё больше погружается в темноту. — Нам нужно спуститься вниз, в столовую, — Джованни заставил себя произнести эти слова, хотя и долго откладывал тот момент, когда ему придётся это сделать. Они были в доме советника короля, и власть его настойчиво напоминала о заключенном договоре. Внутри своей души Джованни надеялся, убеждал себя, что Михаэлис с Готье уже успели поговорить и просто деликатно молчат, оберегая чувства друг друга. И его чувства…

***

— Я думаю, что нам нужно обсудить положение дел, — нарушил затянувшееся молчание Готье де Мезьер. Его собеседники, разделенные столом, тихо вкушали предложенную пищу, бросая друг на друга вожделеющие взгляды: это раздражало и злило одновременно. Рыцарь не сидел сложа руки всё это время, пока Джованни путешествовал, он вернул себе былую форму и напитал тело силой, ежедневно подвергая себя физическим упражнениям, подготовился к тому, чтобы полностью насладиться возможностями тела своего любовника. Он поймал на себе удивлённый взгляд со стороны Нуньеса — и тревогу, смешанную со страхом, со стороны Мональдески. — Понятно, — Готье тяжело вздохнул и обратился к ученику палача, — значит, ты предпочел ни о чем не рассказывать. И как долго ты собираешься скрывать? Джованни вздрогнул, шумно и обреченно вздохнул, отодвинул от себя тарелку, сразу потеряв интерес к еде: — Мы с Готье… господином де Мезьером, — но оговорка не укрылась от внимательного и напряженного слуха его собеседников, — заключили договор. Я не знал, где искать тебя, — Джованни сглотнул застывший комок в горле и поднял беспокойный взгляд на Михаэлиса, — поэтому хотел узнать всё о твоем прошлом, думал, может быть там отыскать причину твоего исчезновения? Господин королевский советник был очень добр, помог мне, и то, что ты сейчас свободен и сидишь передо мной — целиком заслуга его ума и находчивости. Я же… — флорентиец повернул голову к Готье, — обязан расплатиться, выполнить свою часть договора… Михаэлис побледнел, между его бровей пролегла глубокая складка. Он догадывался о цене, вот только не мог поверить, что она будет так откровенно объявлена. — …и последующие три седмицы я в полном распоряжении советника короля как… шлюха, — Джованни выделил последнее слово, дав понять Готье, какое решение он принял. Тот только глубоко вздохнул и пожал плечами, и уже сам заговорил: — В общем, договор должен быть исполнен. Я еще могу потерпеть день-два, пока ты, Михаэлис, не отбудешь обратно в Агд, а Джованни тогда вернется позднее. Но если ты решишь его дождаться, то предлагаю переселиться на постоялый двор. Сегодняшнюю ночь я ещё смогу поспать в одиночестве. Глаза дракона полыхнули таким гневом, что Джованни стало страшно. — Договор есть договор, — услышал он незнакомый голос из уст любимого, — можно и не откладывать исполнение. Я завтра уеду в Агд. Джованни дернулся всем телом как от хлёсткого удара плетью, открыл рот, не в силах вздохнуть от спазма в горле, на глаза навернулись слезы. Он опустил голову и сжал руки, лежащие поверх стола, в кулаки до побеления в костяшках, стараясь совладать с собой: — Я слишком устал с дороги, господин де Мезьер… — наконец глухо выдавил он, — если желание шлюхи что-либо значит, то можно я поднимусь наверх? — Да, — спокойным голосом ответил Готье, — моя спальня готова, располагайся. И не забудь… очистить тело и подготовить себя. — Спасибо, господин де Мезьер, — Джованни невидящим взглядом мазнул по лицам своих собеседников и вышел, прикрыв за собой дверь. — Ты идиот! — Готье обдал Михаэлиса жарким презрением. — Он был всецело твой — и телом, и душой, а ты своей ревностью всё уничтожил! — Желаю с удовольствием попользоваться! — Михаэлиса затопило безумие, и он мало что соображал и умом, и сердцем. Кроме неутолимой жажды саморазрушения в нем сейчас не было ничего.

***

В себя он пришел в постели в гостевой комнате, на которую, не раздеваясь, лег сверху, обессилев от пережевывания собственных обид. И тогда услышал первые стоны, издаваемые Джованни. Они тихо отражались от каменных стен безмолвного дома. Видно, де Мезьер решил основательно пытать флорентийца, запретив тому сдерживаться или утапливать свою боль в глухоте простыней и подушек, намеренно терзая сердце Михаэлиса. Безумная ревность исчезла, он лежал и вслушивался в каждый звук, что доносился снизу, представляя, как Джованни прогибается, вскидывая голову, под каждым резким толчком вперед. Его сокровище, его возлюбленный — сейчас в руках чужого человека и терпит муки ради него, скорбит, будучи отверженным. А он — вероломно не принял эту жертву, разрушил одной мимолётной фразой то доверие и чувство, что взращивалось между ними долгие годы! — Мне больно. Полегче… — Михаэлис выскочил из комнаты, впечатал тело в запертую дверь спальни де Мезьера, вслушиваясь и понимая, что только усилил собственную пытку, прикоснувшись к непреодолимой преграде. Прижавшись спиной к двери, он присел на пол и мысленно перебрал события прошлого вечера. «Как… шлюха» — Жан особо выделил эти слова, значит: было предложено нечто иное? И Готье, сукин сын, всё правильно рассчитал, приложив усилия к возвращению Нуньеса: в любом случае, даже если бы Михаэлис не зажегся ревностью на его слова, он вносил ощутимый раскол в их отношения. Да где же была та грань, за которую не следовало переступать? «Он был всецело мой, а я… осудил его за способ, который он выбрал… Осудил бы я его, если бы отдал за мою жизнь свою руку или глаз, свою красоту? Наверно, нет. Потому что я люблю именно Жана — и видел его и в худшем состоянии. За что же я обидел его сейчас? Если бы он пошел торговать собой в бордель, я бы тоже понял. Значит, дело в де Мезьере?»

***

Когда утром дверь спальни открылась, спящий Михаэлис просто ввалился спиной внутрь комнаты, судорожно просыпаясь. Полностью одетый Готье де Мезьер недовольно хмыкнул и прошествовал мимо, спускаясь вниз по лестнице. Джованни уже проснулся, потягиваясь на ложе, и вскинулся, услышав необычный звук. Михаэлис быстро, в несколько шагов, преодолел расстояние до кровати и заключил его в свои объятия, склоняясь и укладывая обратно на подушки: — Прости меня, — его губы попытались прикоснуться к его губам, но Джованни отвернулся: — Я даже не мог помыслить, что ты меня осудишь! — голос его был тихим, глухим, он прикрыл глаза, чтобы не видеть перед собой ничего. — Когда я решился продать своё тело, я стоял у крайней черты — отчаяние от того, что потерял тебя, затмевало моё сердце и разум. Вот такой ценой оплачена твоя свобода! Не прикасайся ко мне, ведь я слишком грязен для тебя: на коже следы чужих поцелуев, да и нутро наполнено чужими соками. — Ты не прав, Жан! — Михаэлис прижал его к себе ещё крепче. — Я никогда не разговаривал с тобой о прошлом именно потому, чтобы никакие воспоминания о чужих объятиях и поцелуях не стояли между нами. Я хочу к тебе прикасаться, тебя ласкать… — Это похоть… — упавшим голосом ответил Джованни. — Когда я сегодня ночью стонал под де Мезьером, то всё думал: как спится тебе, мой любимый? Неужели так крепко, что ты ничего не слышишь? — Я все слышал, — Михаэлис, ласкал языком изгиб его шеи, шептал в ухо, — каждый твой вздох переживал… и понял, как это больно. Открой глаза, посмотри на меня! Я люблю тебя, и мне не важно, каким способом ты спас меня! Главное — это то, что мы теперь сможем быть вместе. Живыми… Джованни заплакал. Михаэлис насильно повернул его лицо к себе, покрыл поцелуями, стирая слезы подушечками пальцев: — Открой глаза, доверься мне… пожалуйста! — небесная синева, затянутая влагой, завораживала. — Я не могу расторгнуть ваш договор с де Мезьером, это не в моих силах, к сожалению, но не думай, что мне всё равно и я не переживаю за тебя! Я не оставлю тебя, буду жить рядом, на постоялом дворе, и ждать. По договору ты всё время должен проводить с ним? — Да. И ни с кем больше не встречаться. Его личная шлюха, — с горечью произнес Джованни последнюю фразу. — Он любит власть, хоть в душе и неплохой человек. — Тогда он не должен знать, что я рядом, — разумно прошептал Михаэлис, — иначе намеренно будет тебя унижать, чтобы задеть мои чувства. Для него я уеду в Агд. А ты не позволяй ему смутить свой разум, договорились? Черная тоска, поглотившая душу Джованни, сменялась знакомой теплотой, с каждым вздохом, с каждым поцелуем, что дарил ему Михаэлис, и флорентиец обнял его за шею, прижавшись к губам разгоряченным лбом: — Наконец-то ты вернулся, таким, как я знал тебя прежде! — прошептал он ложь непослушными губами. «Не знаю, возможно…»