Глава 11. Послевкусие
20 сентября 2017 г., 22:22
Михаэлис действительно уехал. Жоффруа, посланный вслед, преследовал его в течение двух дней, потом вернулся, доложив, что палач направляется в Агд. Это известие успокоило де Мезьера, который уже на протяжении четырех дней терзался подозрениями, немилосердно срывая свой гнев на Джованни, заставляя того чувствовать себя приниженной шлюхой, ставя на колени по нескольку раз за день. Потом понял, что былого доверия ему уже вряд ли добиться от равнодушного и покорного его капризам любовника, поэтому изменил тактику: опять вытащил из дома на прогулку по Сене и заставил упражняться с палками во внутреннем дворе. А вечером за трапезой решился на обстоятельный разговор, подлив в серебряный кубок карминного густого вина из личных запасов, хранившихся на особые случаи.
Как только нежный румянец окрасил щеки флорентийца, безучастно не следившего за тем, что именно пьёт, заливая напряженное беспокойство перед очередным ночным испытанием, советник короля решился заговорить:
— Мигель Нуньес уехал в Агд, — спокойная, будничная, будто ничего не значащая фраза.
— Я знаю, — в тон ему отвел собеседник, не поднимая взгляда от тарелки.
— А я послал проследить. Правда уехал…
Сегодня на Джованни была камиза и темно-синяя туника, выгодно подчеркивающая цвет его глаз, подсвеченных пламенем двух канделябров, стоящих на столе. Одеваться в красивое и чистое, пожалуй, было единственным его волевым пожеланием. В остальное время он сидел на кровати в своей комнате, скрестив ноги, упираясь взглядом в стену, и занимался тем, что сплетал и расплетал косички. А сегодня у цирюльника попросил остричь его коротко, но де Мезьер вовремя встрял в разговор и запретил.
— Я сам заплачу. Волосы мне мешают, — нерешительно попробовал возразить Джованни.
— Нет! — рявкнул Готье, еле сдерживая себя, чтобы не ударить флорентийца по лицу, лишь бы вернуть его из плена бессмысленного самоуничижения.
После некоторого молчания нож с грохотом выпал из его руки:
— Успокоились? Легче стало? — внезапно вскинулся Джованни, впервые за эти дни выглянувший из своей скорлупы. Нахмурился, уставился, не мигая своими нереальными глазами, да так, что Готье окатило горячей волной желания. — А то я уже себе все колени стер, чтобы доказать вам, что я теперь всего лишь бесправная шлюха. Чего вы теперь добиваетесь? Показать, насколько я жалок? Или обиделся на то, что я не назвал тебя своим любовником?
— Чуть тише, Джованни… — Готье накрыл его руку, лежащую поверх стола, своей ладонью и слегка погладил указательным пальцем чувствительное пространство между большим и указательным пальцами своего собеседника. — Конечно, я надеялся. Да, мне обидно.
— А теперь ты скажешь: я не умею просить прощения, Джованни, но ты меня прости… ты не шлюха, я тебя люблю, будь со мной поласковей… Так? — он отдернул свою руку, освобождая из плена, и погладил себя по лбу, расправляя глубокую складку между бровей.
— Если хочешь именно это услышать, то я скажу, — без тени сомнения ответил де Мезьер.
— Хоть какое-то разнообразие! — Джованни потряс головой, и его внезапно разобрал нервный смех: — А то — повернись спиной, хочу взять тебя сзади… повернись передом, хочу видеть твои глаза… — он хлебнул глоток вина больше, чем нужно, и закашлялся.
— Будь поласковее…
Джованни продолжал саркастически смеяться, шумно вздыхая, будто не хватало ему воздуха, выплёвывая слова сквозь сведенные усмешкой губы:
— Ты и Михаэлис — оба хороши: один не умеет просить прощения, а другой сдерживать ревность, но оба с лёгкостью способны причинять боль и требовать… именно — требовать, чтобы я был ласковым и всепрощающим.
— Ты во многом не прав! — Готье медленно встал со своего места, оказавшись за спиной у Джованни, положил ладони на напряженные плечи, разминая их пальцами. — Михаэлис не умеет благодарить. Именно так! Пока он гостил в моём доме, ни разу не удосужился спросить, каким образом с него были сняты обвинения в ереси, всё время молчал, принимая как должное. И с тобой поступил так, потому что не хватило ему смелости, чтобы сказать: спасибо тебе, Джованни, за все те жертвы, на которые ты ради меня пошел…
— Зачем ты всё это мне говоришь? — он поразился точности, с которой де Мезьер определил испытываемые чувства, и слегка подался назад, подставляясь под его руки.
— Я ведь прав! — Готье склонился и поцеловал его в висок, с нежностью провел по волосам. Джованни повернул к нему голову, взглянул снизу вверх: не шутит ли? Но советник короля заставил его встать со стула, а потом присесть на край стола. Приблизил лицо так, чтобы его глаза оказались на уровне глаз флорентийца, уперся руками в его колени. — Помнишь, я говорил тебе о лете и о зиме? Мой страх лишь в том, что я всё больше привязываюсь к тебе своим сердцем. Зачем ты вернулся? Уж лучше бы остался с семьей, я бы успокоился… Но нет, вернулся! Чтобы заставлять меня отталкивать тебя вновь и вновь, унижать, причинять боль. Хочешь понять, почему я это делаю?
— Да, — прошептал Джованни, растворяясь сознанием в полупрозрачных глазах де Мезьера, что смотрели сейчас на него с пронзительной грустью и сожалением.
Готье погладил своим большим пальцем его нижнюю губу, обнажая зубы, будто проверял искренность вырвавшегося пожелания:
— Внутри меня идёт борьба любви и разума. Я мог бы сейчас воспользоваться твоей беспомощностью, внушить… или заставить полюбить себя, но не хочу. И так же не желаю тебе вернуться к Нуньесу. И я не думаю о будущем, а если начинаю думать, то страх взрастает в моём сердце. Такие, как я, заканчивают свою жизнь на Монфоконе или с арбалетным болтом в животе, или выпив яду. В любом случае ты живешь столько, сколько отмерил Господь для твоего покровителя, короля. Я уже попадал в опалу, когда внезапно почил король Филипп. Спасался как мог, уповая на Божью волю и милосердие, но второго такого шанса у меня может не быть. И поэтому я не хочу испытывать сильные чувства к кому-либо: для меня станет пыткой их потерять или своей смертью причинить боль тому, кто искренне меня любит.
Де Мезьер разогнул спину и сделал шаг вперед, оказавшись между двух расставленных ног Джованни, который, в свою очередь, отодвинулся глубже, только бы не соприкоснуться с телом советника короля, но не смог избежать захвата его рук. Они мягко скользили по его спине, оглаживали бока, ягодицы, были теплыми, почти горячими, натирая кожу сквозь двойную ткань надетых рубашек.
— Я не получаю удовольствия, — нарушил затянувшееся молчание Джованни, который уже не знал, как избавиться от жара, терзающего его вены изнутри и идущего извне, заставлявшего мысли спекаться в тягучую смолу.
— А должен? — губы де Мезьера растянулись в мягкой усмешке. — Что сделал ты, чтобы его получать? Раньше я совал свой член в холодную каменную статую, теперь сую в холодную тряпичную куклу. Знаешь, когда ты был куском мрамора, ты даже мне как-то больше нравился! А ты заговорил об удовольствии… — Джованни начал краснеть от стыда, внутренне ругая себя за длинный язык. — Уверен, что те клиенты, что ты обслуживал в борделе, платили тебе не за это. И не за мокрую от слёз подушку…
— Ты и про это знаешь? Ты же крепко спишь! — отчаяние прорывалось в голосе флорентийца.
— Ну, я же не дурак! — умиротворённо ответил Готье. — Я всё чувствую. И мне не нравится иметь покорную шлюху, что потом изливает своё горе, думая, что никто об этом не знает. И раз ты заговорил об удовольствии… — рука советника короля уверено огладила молчащий пах Джованни, — то оно должно быть обоюдным. Не так ли?
— Да, — неуверенно согласился он.
— А значит, — продолжил де Мезьер, — нам лучше стать любовниками и дарить друг другу удовольствие, и хотя бы на время отрешиться от прошлого, отдавшись настоящему. Или я тебе настолько противен, что любое моё касание вызывает в тебе страх?
— Нет, — покачал головой Джованни, он даже протянул руку и коснулся груди Готье, почувствовал жар его тела сквозь камизу и пошел еще дальше в собственных ощущениях, представив, как пальцы зарываются в жесткую и густую поросль светло-рыжих волос, отыскивая нежный ореол соска, поигрывая с ним, потирая. Как начинают напрягаться развитые грудные мышцы, вызывая легкую подрагивающую волну, устремленную вниз живота. Как он поджимается, откликаясь на ласку. — Мне многое в тебе нравится.
— Тогда что же? Или ты привык чувствовать собственные запястья связанными и от того уже не способен сделать что-то сам?
Джованни зарделся от стыда и осознания того, что Готье сейчас раскрывает суть их тайного соглашения с Михаэлисом. Ведь только так, с осознанием полной власти над телом своего любовника, палач получал своё удовольствие: не просто изливался, а смаковал каждый миг приливающего наслаждения:
— Откуда ты…
— Знаю? Простая догадка. Ты же как-то попросил связать тебе руки, и тогда ты получишь удовольствие. Я отказался, потому что я — не Нуньес. Потом много размышлял над всем, что заметил. Ты сам внушил себе запрет на удовольствие иным путем, а теперь боишься, что, получив его, развеешь собственные иллюзии, связанные с Михаэлисом. Но его сейчас нет, и он сам позволил тебе быть свободным и проживать свою собственную жизнь. Поэтому, раз ты хочешь удовольствия, давай попробуем? Согласен?
Джованни тряхнул головой, прогоняя сон. Телу было тепло и приятно, и оно уже просило о свежих простынях и подушках, на которых можно было бы распластаться и преклонить голову. И почему бы не попробовать всё переиначить и отдаться ласковым рукам, что огладят его, вызывая трепет? Он прикрыл глаза, почувствовав губы, накрывающие его рот, позволил языку обвести их, проникнуть внутрь, а потом, дрогнув, сам откликнулся на этот призыв, срывая, вбирая в себя поцелуй.
— Пошли наверх, — сильные руки продолжали скользить по спине, сминая ткань камизы, перебирая мышцы, будто хотели исследовать и отметить каждую из них. Джованни не сопротивлялся, растворяясь сознанием, подчиняясь — подобно расплавленному воску, стекающему мягкой застывающей каплей, лишь прикоснувшись к жару пламени свечи.
Горячее дыхание ласкало его тело, вырванное из плена одежд; поцелуи, будто легкие укусы, покрыли живот и ребра, заставляли со стоном выгибаться навстречу, раскрываться, подставляя нежную кожу боков, подмышек, внутренней стороны бёдер под ласки.
Оказывается, волосы Готье были мягкими на ощупь, хоть он и стриг их коротко, кое-где серебристыми нитями пробивалась седина. Плечи и шея были покрыты россыпью рыжих конопушек, ярко выделяющихся на бледной коже. А шрам на спине от арбалетного болта постоянно попадался под ладонь: приподнятый над кожей, бесформенный, с жесткими узловатыми краями и мягкой серединой. Как же он раньше этого не замечал?
Член, захваченный шершавой ладонью, скользившей по нему вверх и вниз, возбужденно стоял, выделяя капли сока. Де Мезьер отвлекся, полив себе в руки масла, одной рукой принялся оглаживать поджатое отверстие входа, а второй опять вернулся к ласкам члена Джованни, уже более уверенным и размашистым. Сначала один, потом второй палец вошли в подготовленный анус, раздвигая стенки, задерживаясь надолго внутри, проворачиваясь. Флорентиец невольно сжался при первом проникновении, потом расслабился и раскрылся навстречу, еще шире раздвигая бедра. Но его любовник обладал недюжинной силой, поэтому резко подхватил под ягодицы, задирая вверх — так, что точкой опоры теперь стали только затылок, плечи и руки, упертые в ложе. Джованни распахнул глаза от удивления: Готье стоял перед ним на коленях, вытянувшись, подпирая собственными бедрами, а потом насадил на себя, ворвавшись внутрь, и принялся двигаться, удерживая тело любовника в подвешенном состоянии.
— А-а-а-ах! — волна наслаждения заставила вздрогнуть до судорог в икрах и пальцах стоп. Пальцы рук сжали простыни, застывая в цепком захвате. Де Мезьер вбивался на всю длину, каждый раз задевая узел удовольствия, улыбался, вглядываясь в мятущегося под ним Джованни, теряющего разум, покрывающегося обильным потом. Одного прикосновения было достаточно, чтобы излиться, а свою вершину удовольствия Готье уже довершил рукой, нависая над подрагивающим от затухающего возбуждения телом любовника.
— Сладко? — прошептал прямо в ухо, укладываясь рядом, встречаясь с благодарным взглядом и тянущимися за поцелуем губами. Хоть флорентиец и мало что соображал в тот момент, но его тело теперь будет помнить до утра, а с лучами солнца эти чары, что он навлёк на себя черными мыслями, будут развеяны воспоминаниями о сегодняшней ночи. Готье торжествовал внутри собственного сердца: ему удалось сломать тщательно выстроенные стены вокруг внушенного мифа об удовольствии, и теперь Джованни, почувствовав иной вкус, не будет сопротивляться, превращая себя в кусок льда.
Не ощутив в себе никаких мук совести перед стертыми в прах чувствами двух связанных единой душой людей, Готье еще долго лежал без сна и раздумывал над тем, что будет говорить и делать дальше, прижимая к себе спящего в глубоких грёзах Джованни. Он получил то, чем стремился обладать и властвовать безраздельно. Не хватало лишь малости: любви. Преданной и безусловной. Но до окончания договора еще с лихвой оставалось времени.
Однако пребывая в мечтах о полном сокрушении соперника, он и не подозревал, что за рукав прекрасной Дамы, венчающий копье победителя турнира, с ним схлестнутся другие силы, что затаились, теперь выжидая свой час, чтобы вступить в бой.
Достигнув Орлеана и заметив, что человек, посланный де Мезьером, прекратил его преследовать, Михаэлис развернул коня в обратном направлении и через пять дней вернулся в Париж, сняв комнату в доме напротив дома советника короля, и теперь их разделял только приток Сены. Он приготовился ждать и наблюдать. Не зная, что…
Разобравшись в хитросплетениях интриги, созданной советником короля Готье де Мезьером и архиепископом Таррагоны, поцеловав запертые перед ним ворота отцовского замка, который он так и не смог заполучить, Алонсо Хуан Понче умно рассудил, что эта отсрочка всего лишь временная, и у него есть предмет для торга, который осталось только пленить. Более того, Господь явно был на его стороне: король Арагона торопился создать новый, послушный лишь ему орден Монтессы, куда по замыслу должны были влиться оставшиеся в живых тамплиеры, что продолжали прятаться от осуждения, но не хотели снимать с себя обеты, вступая в ряды госпитальеров, иоаннитов или Калатраву, переживающую не лучшие времена, наполненные распрями. Поэтому собрать сторонников, готовых следовать его приказу, не составило труда. Двое из них уже отправились в Париж.
А брат Доминик, знаток богословия и права, глава папской канцелярии в Авиньоне, спасенный от смерти чудесным образом золотоволосым ангелом, которого он потом еще успел подержать за руку, не отпуская от себя, уверяя, что лишь он способен вернуть утраченное здоровье, постоянно думал о письме. Своём письме, что забрал с остальными для доставки в Париж Джованни Мональдески на обратном пути из Флоренции и поклялся на распятии доставить в руки епископу Агда, получив хорошие деньги на долгую дорогу.
***
От автора: на этом часть закончена. Следующую часть буду писать пока «в стол», потому что она должна быть более серьезной и не такой «слэшевой» как первые две. В принципе, можно было бы на главах 10 и 11 части II и закончить повествование: Готье де Мезьер великодушно простил бы долг, а Джованни с Михаэлисом отправились бы «в закат». Но, как я пишу в «шапке» своего произведения, мне не только важен слэш, но и важны исторические события, на фоне которых происходит всё действие. Поэтому автор очень будет благодарен за комментарии, оценки и прочие «поглаживания», которые стимулируют творческий процесс.
