Часть III. Глава 1. Когда бессилен архангел
27 сентября 2017 г., 21:14
Обман — это грех, что, случившись однажды, начинает отравлять душу, не давая ей очиститься, и только искреннее покаяние может вернуть ей первозданную чистоту. Но еще хуже — отвечать обманом на обман или обманывать самого себя, тогда одно нанизывается на другое, как черные иссохшие горошины на грубую нитку, и уже не счесть им числа. И свет твоей души блекнет и слабеет под тяжестью обмотанных вокруг нее бус, крепких, подобно железным оковам. Разум же, потерявший связь с душой, все больше наполняется страхом и смущением, не дает волевому решению набраться сил и прекратить потворствовать греху, а тело… это бедное тело, каждое движение которого порождает боль, не наполненную усладой, покорно следует за чужими похотливыми желаниями.
И уже пятый день ты просыпаешься с рассветом — на краткий миг, со страхом ожидая удара соборного колокола, извещающего о начале нового дня, потом зажмуриваешь глаза и вновь призываешь сон. Успокоенно нашептывая собственной душе, что ничего плохого не случится и день не наступит. И громкий звук, исторгнутый железом, не вырвется наружу за пределы каменных церковных стен. И время для молитв никогда не начнется.
Удар колокола проникает в сознание, возвещая, что время пришло. Рядом с тобой просыпается чужое тело, кровать вздрагивает и слегка поскрипывает под его тяжестью. Советник короля всегда следует установленному им порядку, не меняя ничего: утром он подтверждает свои права и власть, призывает своё лето. Сначала смотрит, как ты спишь, скользя взглядом по расслабленным чертам лица, подрагивающим во сне ресницам, полураскрытым, манящим к поцелую губам. Даже если ты спишь, уткнувшись в подушку или отвернувшись, он всё равно найдет, что обласкать своим взором — гладкую кожу шеи, где пробегает синеватая вена, или изгиб, плавно переходящий в мышцы плеча. Созерцание совершенства подкрепляет в де Мезьере желание, и он распаляет себя, скользя губами и языком по расслабленному и горячему сонному телу, осторожно и частями сдергивает одеяло, открывая всё новые и новые соблазнительные рельефы. Затем ладонь Готье ложится на его возбужденный член, скользит по нему, ускоряясь. Поцелуи становятся всё более жесткими, требовательными, нетерпеливыми.
Де Мезьер сам решает, в какой позе он сегодня будет утолять свою страсть, поворачивая на спину или на живот. Джованни не сопротивляется, для него в любом положении то, что произойдет, будет насилием не только над привыкшим к подобному соитию телом, но и над душой, что сопротивляется всем своим естеством. Разуму лишь остается настойчиво уговаривать, призывая к терпению и покорности, проявлению таланта лицедейства, оправдывая свой собственный обман.
Похоже, что де Мезьер оставил его сегодня отдыхать, не позвав к утренней трапезе. Приятно было лежать укутанным в толстое одеяло — наподобие кокона. Тепло расслабляло, забирая боль, напоминающую о себе при любом, даже незначительном движении. Усердное выполнение договора грозило болезнью. Джованни с тоской представил, что ему нужно двинуться, выбираясь из уютной постели в прохладу комнаты, натянуть на себя камизу и шоссы, спуститься по лестнице на этаж ниже, выйти во двор, пересечь его и дойти до купальни. Приготовленная с утра вода уже остыла, а значит, нужно сначала завладеть вниманием Филиппы и дождаться, пока вода в ведре, поставленном на раскалённый очаг, закипит. Потом взять толстые рукавицы и донести обеими руками ведро до купальни, не расплескав. Раздеться, забраться в лохань… И, если повезет и горячей воды окажется достаточно, блаженно закрыть глаза, насладившись покоем расслабленного тела и чистотой.
Стоило представить себя в ласкающей воде, как воспоминания унесли прочь из холодного и чужого Парижа в ставший родным Агд. Соединившись вместе после возвращения из Лаграсса, Джованни и Михаэлис начали обустраивать свою жизнь внутри тюрьмы Агда, где они правили уже безраздельно. Один исполнял обязанности писаря и работника, следившего за питанием заключенных и чистотой в камерах, другой — палача, а вместе — они продолжали совершенствовать свою науку врачевания. Если совместное проживание двух мужчин в одной комнате в холодное время года могло быть объяснимо экономией дров, то с началом весны приходилось готовить отдельную комнату для Джованни и поддерживать ее в жилом виде, чтобы не поползли ненужные слухи о палаче и его помощнике. Оснований для подозрений и так было достаточно: начиная с соблазнительного облика молодого флорентийца и заканчивая тем, что стоны страсти в жарком соитии невозможно приглушить даже толстыми каменными стенами и удержать плотными ставнями. Но жители Агда становились глухи к любым звукам, доносящимся со стороны тюрьмы: там пытали и наказывали, не будешь же ты утверждать, что расслышал страсть в случайном вскрике!
Для обустройства своей купальни они с Михаэлисом заняли помещение рядом с охранницкой, переложили очаг, чтобы дым в трубу можно было пускать, разжигая печи с обеих сторон разделяющей комнаты стены. Выгородили каменной кладкой часть коридора, увеличив пространство. Охранников удалось переселить в подвал ратуши. Теперь вечером можно было закрыть дверь со стороны внутреннего двора и полностью изолировать здание тюрьмы. Конечно, существовала опасность, что кто-то из заключенных попытается сбежать, но Агд не был большим городом, чтобы здесь содержались те, чей побег опасен. Более того, всех разбойников и убийц дополнительно приковывали тяжелыми цепями к стенам.
Купальня стала одним из приятных и памятных мест, в котором можно было уединиться и заняться любовью, а после смыть следы страсти с переполненных наслаждением тел. Джованни закрыл глаза, прислушиваясь к себе… Вспомнил нежные кончики пальцев, рисующие узоры вокруг его пупка. Щекотно и приятно, до дрожи.
Никогда… Никогда Михаэлис не довёл бы тело своего любимого до такого плачевного состояния, никогда бы не оставил в одиночестве стирать следы утолённой страсти, не ответил бы на твёрдое «нет» — «а я хочу». Прошлым вечером они с Готье опять совершили обоюдную попытку сблизиться, но с разными целями. Джованни вытянул из-под одеяла руки, пытаясь на пальцах сосчитать, сколько дней ему еще предстоит провести в заключении. Выходило, что семнадцать, включая и этот день. Он понял, что столько не выдержит, находясь в подобном положении. Готье опять всё испортил своим полным непониманием потребностей тела того, в кого он пытался впихнуть с утра свой смоченный слюной член. Откуда только силы черпал? Из расслабленного сна душу Джованни мгновенно вышибло ощущение острого ножа, который воткнули в нутро и начали им двигать. Его насильник не сразу понял, что стоны, застывшие в глазах слёзы и просьбы прекратить пытку не наигранны, а вполне реальны. Вышел, довел себя рукой и оставил одного, скрыв под маской гнева свою беспомощность и незнание, как правильно поступить.
Джованни нуждался в отдыхе, а это означало новую отсрочку исполнения договора. Подаваясь навстречу желаниям Готье, он всего лишь пытался обмануть его, притворяясь, что полностью сломлен расставанием с любимым. Однако, получалось, что и обманывал себя, насильно изменяя собственные чувства к советнику короля, собирая крохи теплоты в душе и сердце, надеясь на милосердие и взаимность. Чего было не под силу де Мезьеру, так это понять, что Михаэлис никогда не нарушал данного обещания. Мог вспылить, обидеть, но чувства свои выплёскивал сразу, а когда его внутренний дракон насыщался, то разум начинал превалировать над чувствами. И трезвость его, и рассудительность всегда поражали Джованни, чаще общавшегося сердцем с окружающим миром, чем умом.
Эмоции хитроумного в делах политики советника короля — в деле любви и ревности — разгадывались достаточно просто. В начале — напряжение, вызванное недоверием к истинности разрушенных чувств, потом успокоение при получении вести об отъезде Михаэлиса, да и Джованни вел себя так, будто тяжело переживает вероломное предательство своего любовника. А прошлым вечером произошла попытка сыграть на чувстве утраты: куда же ты теперь пойдёшь? Оставайся со мной! Только я тебя люблю так, как ты этого заслуживаешь!
Джованни не сомневался, что очень скоро Михаэлис даст о себе знать: хоть вязью газели в лазурном небе, но обязательно напомнит о своих чувствах. Нужно только подождать.
Попробовал повернуться на бок, но не смог, задохнувшись от боли. Только поджал колени к животу, свернувшись калачиком. Если бы был кто-то рядом! Звать де Мезьера? Стыдно… Он же сказал в тот памятный день, что «заботиться о себе будешь сам». И не волнует его, что на теле Джованни — следы его похоти и изнутри, и снаружи. А Михаэлис всегда чувствовал, если его возлюбленному другу становилось больно, сидел рядом, выхаживал, разговаривал, спрашивал.
«Что происходит с моей душой? — недоумевал Джованни. — Я сравниваю двух разных людей и опять ищу утешение в собственном выборе!». Он обратился с тихой молитвой к Господу так надолго, покаянно и ревностно, пока опять не начал глотать слезы, утопив лицо в подушке. Если бы знал наперед, что Михаэлиса освободят, то остался бы во Флоренции, как и хотел Готье. Не отдал своё тело в пользование клиентам Фины ради денег. Не позволил бы совершить над собой нечестивый колдовской обряд. И не испытал бы стыда и унижения, когда бесстрастные губы Готье заговорили о договоре, а родные губы любимого ответили осуждением.
И все же боль тогда была безмерной: конечно, с утра были найдены правильные слова, ласковые поцелуи покрыли лицо, знакомые руки заставили вернуться к приятным воспоминаниям, но ночь была ужасной. И вспоминая ее с отвращением, Джованни внезапно понял, что именно истончилось, дало трещины и разбилось: его незыблемая уверенность, что Михаэлис — это его архангел, который всегда хранит и защищает. Высшее божественное создание отказалось от него, осудив, будто выразило свою волю как божественную, безжалостно обрекая грешника на адовы муки. Несчастного грешника… который и не впадал бы в грех, а шел бы собственным покаянным путём.
«Как только избавлюсь от договора, пойду с Антуаном до Компостеллы, — решил Джованни, — и простятся мне все мои грехи!». В сердце его возрастало желание оставить и Михаэлиса, и Готье, поскольку они вступили на путь борьбы между собой, а страдает при этом один Джованни — хоть каждый из них и уверяет в своей любви.
Желание порождало злость: прежде всего на себя, а потом на двух мужчин, которые немилосердно терзают его душу и тело. А если отрешиться от них обоих? Принадлежать только себе и выбирать самому собственный путь? Ведь сколько новых забот принесло посещение родного города и семьи: брат Стефан, нуждающийся в его помощи, оставленный на хранение матери вексель на оплату учёбы. Будь Джованни дома, то непременно выбрал бы Болонью, оттуда из университета приезжали лучшие учёные мужи. Именно там всё осталось незыблемо реальным. А здесь — соткано из иллюзий и сладкой патоки обещаний: Готье лишь поманил Парижским университетом, а сам не пускает за стены своего дома. А Михаэлис? Знает ли он сам, какие руины ожидают его в Агде? Что делать? Какое решение принять?
Джованни еще теснее завернулся в одеяло, испытывая холод, коснулся ледяной ладонью разгоряченного лба, не находя в себе сил подняться, решил остаться в постели, спрятав взгляд под отяжелевшими веками. «Не сдвинусь с места! Пусть Готье за мной поухаживает!» — легкая улыбка пробежала по губам флорентийца, и он провалился в сон.
