Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Человеческая память имеет интересное свойство: яркие события и переживания страстей сначала сливаются в одно целое, горячее, заволакивающее разум туманом сладости, будто опьяняя. И тело вспоминает лишь тесноту объятий, жар сжимающих прикосновений, дрожь от наслаждения, что испытали мышцы напрягаясь и расслабляясь, и наполняется притупленной тянущей ломотой от множественных проникновений, приятной, но в то же время беспокоящей. Более подробные воспоминания возвращаются позднее, когда схлынет первая волна восторженности, разум проснётся, а в одиноком сердце зародится тоска по оставленному где-то вне досягаемости взгляда или касания руки. Когда ранним утром Джованни появился на площади перед собором святого Стефана, братья-францисканцы заканчивали свои совместные утренние молитвы, стоя коленопреклонённо на твердых камнях обмостки центральной улицы, окруженные другими группами паломников. Он дал о себе знать брату Понцию, опускаясь с ним рядом и присоединяясь к общей молитве. Тот с удивлением оглядел его короткие волосы и лицо, тронутое тёмными тенями бодрствования, но ничего не сказал. Волосы флорентийца были обрезаны рукой Михаэлиса по его просьбе: — Не хочу нести на себе печать прошлого, не хочу, чтобы брат Доминик видел во мне того Джованни, о котором похотливо грезит. Хочет созерцать меня рядом? Пусть попробует принять таким, каков я есть! — заявил Джованни, протягивая ножницы. — Мой прежний красивый облик только для тебя! — Я люблю тебя не за длину волос, — усмехнулся Михаэлис, но противиться не стал. И лишь к середине дня, когда путешествующие францисканцы расположились на отдых в тени деревьев, Джованни с удовольствием вытянул заплетающиеся ноги, улёгшись на траве, и впервые почувствовал укол сожаления и тоски по покинутому Агду. «Как там Михаэлис?» Лег ли спать, проводив своего любимого и заперев за ним засов двери? Прямо на простыни со следами страсти? Обнял подушку, еще хранящую тепло? Думает? Вспоминает, прижимая к груди подаренную розу? Или стоит близ раскрытого окна, наблюдая за облаками, что проносятся мимо, представляя, что и Джованни провожал их глазами всю дорогу? Флорентиец коснулся своих губ отломанным кусочком от булки, и поймал себя на чувстве, будто этим нарушил очарование поцелуев, что этой ночью дарил своему возлюбленному. Михаэлис лежал на спине, приобнимая одной рукой за шею, второй — поглаживал по бедру закинутой сверху ноги, а Джованни ласкал языком его шею и ключицы, утопая чувствами в цветочном аромате масел, будто находился в дивном саду далёкой родины Михаэлиса. Этим запахом были напитаны руки и кожа тел там, где они прошлись, щедро одаривая блаженством и восстанавливая силы. — Я так и не сказал тебе спасибо… — внезапно проронил палач из Кордобы. Видно, многое ещё терзало его разум. — Не знаю, как выразить словами… но то, что мы сейчас вместе — полностью твоя заслуга. Я же не сделал ничего… Джованни попытался прикрыть ему рот кончиками пальцев, призывая к молчанию, но Михаэлис мотнул головой, высвобождаясь и продолжая говорить: — Хочу сказать… должен… — он заговорил быстрее. — Теперь знаю, ты меня настолько любишь, что готов отдать жизнь, свободу, душу… — Ты же меня тоже когда-то нашел и вернул, — нетерпеливо перебил Джованни. Он положил голову на грудь Михаэлиса, прижимаясь ухом, вслушиваясь в быстрый бег сердца. — А сколько раз спасал жизнь! Нет, amore mio, это не благодарность, у нас с тобой одна душа на двоих, и любовь — одна. Что тебя беспокоит? Михаэлис вздохнул, казалось облегченно, но продолжил: — Моя ревность, вспышки гнева. Да, я ревную тебя до сих пор. К единственному человеку. Ты знаешь его имя. — Почему именно к нему? — искренне удивился Джованни, не понимая. «Почему не к Гийому де Шарне? Ах, он же не знает!» Флорентиец уже давно постарался вычеркнуть де Мезьера из своей памяти волевым усилием, но больше от стыда за то, что нарушил слово договора. Позорно сбежал, хотя сам же и появился на пороге дома советника короля, соблазнил и использовал в своих целях. И не хватило терпения спокойно отработать обещанное. Джованни множество раз задавал себе этот вопрос: почему? Не потому ли, что Готье был ему чем-то близок? Затрагивая тайные струны души, он вызывал восхищение своим умом, широтой взглядов, находчивым обращением с людьми, от которых хотел чего-то добиться, и мудростью изворотливого служителя власти. У Готье было в избытке того, чем был обделен Джованни, отправляясь на зыбкий путь, указанный духовными властями. Не было лишь любви. — Нет, твоя любовь ко мне сильнее! — он поднял голову и подался вперед, овладевая губами Михаэлиса, не желая, чтобы тот продолжал вспоминать о том, что было оставлено позади. — Молчи! — Нет! — продолжил упорствовать Михаэлис, разрывая поцелуй. — Накажу! — шутливо пообещал Джованни. — Я сам тебя накажу, — рука лекаря ощутимо сжалась на его ягодице, притягивая к себе, и устремилась в щель между двумя полукружиями. Джованни даже ойкнул от столь неожиданного и болезненного вторжения. — Ваш договор расторгнут. Ты больше ничего де Мезьеру не должен. — Кто же так решил? — флорентиец приподнялся на руках, разгибая локти, усаживаясь на проникающие пальцы. — Он сам, — убеждённо соврал Михаэлис, стараясь поставить в этом вопросе жирную точку. — И я, — уже по-честному продолжил. — Своими действиями он довёл тебя до болезни. Ты мог погибнуть, если бы Готье вовремя не позвал меня. Твоя болезнь таилась внутри, там, где мои пальцы сейчас… Если бы ты тогда не исчез, охваченный горячкой, то всё бы разрешилось тем же утром. Мы тебя искали, испугались, что тебя похитил Понче, — он запнулся, лихорадочно соображая: а знает ли его возлюбленный что-либо об арагонце? — Это и вправду были люди Понче, — спокойно ответил Джованни и облизал языком пересохшие губы. Ему не хотелось продолжать, но раз уж зашел разговор о де Мезьере, то в памяти явственно всплыли слова советника короля: «Как же ты мог прожить пять лет бок о бок с человеком и ничего о нём не узнать?». — Кто такой Алонсо Хуан Понче? Что ему нужно от тебя? Михаэлису явно не понравился столь откровенный вопрос, он замер, попытался высвободиться и привстать, но Джованни не позволил, удержав за плечи: — Тебе придётся раскрыть откровением своё сердце, не сопротивляйся! Я должен знать, какая опасность нам с тобой угрожает. Мы встречались с Алонсо в Реймсе, стояли очень близко, да так — что смогли нашептать друг другу на ухо множество обещаний, — на лице Михаэлиса отразилось изумление, он полураскрыл рот, не найдя ответа на услышанное, и Джованни продолжил. — Он пообещал мне жестокие пытки железом, я — поклялся именем Божьим, что отомщу ему за смерть Стефануса. А седмицу назад я еще раз повторил свои клятвы на могиле нашего друга. Так что враг у нас теперь общий! — Хорошо, — согласился Михаэлис, расслабляясь и возвращаясь к прежним ласкам. — Ложись тогда рядом и слушай. Они улеглись на бок, лицом к лицу, сцепив объятия, столь близко, что касались друг друга телами, разогревая промеж себя еще не до конца утолённую страсть. И Михаэлис начал свой рассказ. До того, как христианский мир, вооружившись железом, принялся отвоёвывать свои же, как он считал по праву, захваченные язычниками [1] земли, мавры, пришедшие с юга на родные земли Михаэлиса, прочно там обосновались. Они смешивались с местными христианами, устанавливали законы, изменяли культуру, заставляли говорить на своём языке, жестоко расправлялись с недовольными, являя миру сонмы новых мучеников. Поэтому идея о возвращении этих земель оказалась очень важной. Более того — оставшиеся христиане могли оказать всяческую поддержку своим братьям по вере. — …ты даже представить себе не можешь, как там все тесно жили, — рассуждал Михаэлис, — не только в Кордобе, но и в других городах. Магометане, иудеи, христиане… их дома стояли рядом, хоть и селились они кварталами отдельно, но за стеной своего сада ты мог слышать чужую речь, быть приглашенным в чужой дом или на свадьбу, занять государственную должность по уму, а не по вере, — он чуть замолчал, раздумывая над подходящими словами, чтобы объяснить своё происхождение и свою любовь к иной культуре, не раскрывая тайны рождения: — Мои предки были из Арагона, воины-рыцари, не слишком известного рода, но они завоевали свою славу в бою. Мой отец, Фернандо Нуньес, владел Кордобой, имея большой дом и богатые земли, но по ошибке или стойкому убеждению встал на сторону другого короля. И был казнен как изменник, однако семья не утратила своего влияния. Я был тогда еще очень мал, а мать — занята младшими детьми. Поэтому никто мне не препятствовал все мои дни проводить за стенами дома в играх с соседскими мальчишками в гостях у кормилицы. Там я был своим, почти родным. — И ты выучил другой язык, — продолжил Джованни, — ел и пил в домах магометан, и твоя другая мать пела песни на своём языке? — Всё так! — Михаэлис улыбнулся, вспоминая своё беззаботное детство. — Я даже учился вместе с друзьями у их учителей. А приставленный ко мне брат Постумий, доминиканец, человек не слишком образованный, мне не сильно докучал, быстро разъяснив основы веры и научив молитвам, только требовал освоить латынь и письмо. С этим я легко справлялся и убегал играть. Когда я стал старше, появились учителя, показавшие, как владеть оружием, но я тогда не сильно в этом преуспел, чем вызывал смех. — Ты плохо обращался с мечом? — Джованни не смог подавить смешка. — Не верю! Ты владеешь им великолепно! — Всему есть свой час, — Михаэлис лукаво улыбнулся, но внезапно посерьёзнел, поскольку теперь его рассказ приблизился к более страшным и печальным событиям. — Юный Мигель Нуньес совершил своё путешествие в Севилью ко двору короля Санчо, чтобы принести оммаж и подтвердить свои права на владение землями близ Кордобы. Он был благосклонно принят королём, но постоянно терпел неудачи в состязаниях на ловкость, устроенных в Севилье для таких же, как и он, титулованных отпрысков семей, приближенных ко двору. Там он и познакомился со всеми тремя братьями Понче — Педро, Руем и Хуаном. Ему нужно было найти покровителя, и король уже раздумывал над тем, чтобы отдать Мигеля на воспитание Рую Перезу Понче, магистру могущественного ордена Калатрава, хотя тем самым у семьи Нуньес был бы отобран наследник. Но это мало волновало короля Санчо, который сам же и отдал приказ о казни Фернандо Нуньеса, и получил отрезанную голову в качестве подарка от Переза Понче — отца братьев. — Жутко! — в страхе прошептал Джованни. — Получается, что твой отец был не просто убит, но и опозорен прилюдно? — Война и политика — жестокие вещи, — согласился Михаэлис. — Как и люди, облеченные властью… — И что же стало с Мигелем? — Он исчез! — Сбежал и от короля, и от Руя? — продолжил допытываться Джованни. — Нет. Его похитил Хуан Перез Понче. Потом сказался больным и спешно отбыл в свой замок в далёких горах северной части Арагона. — Зачем? — изумился флорентиец, не в силах домыслить произошедшее. — Юный мальчик с гибким станом, черноволосый и смуглый, как мавр… Зачем еще мог понадобиться этот несорванный бутон розы? Наивный и глупый. Прельстившийся речами, что из него сделают прославленного воина, что он затмит славой своего отца, что сделано это будет от чистого сердца, в покаяние за то, что оставили его сиротой, — голос Михаэлиса был пронизан печальной грустью и сожалением, но такие ошибки делаются в жизни лишь единственный раз, оставляя глубокую печать из горчайших последствий. — Теперь понимаю, — обронил Джованни, сопереживая всем сердцем. — Мой отец первый раз продал мою девственность в тринадцать. Но тогда нам было нечего есть. Ты тоже обо мне много не знаешь. Михаэлис с нежностью погладил его по щеке: — Знаю, что и у тебя многое скрыто в прошлом. Что неспроста мне повстречался такой красивый парень, слишком опытный в мужской любви для своих лет. И как бы мы ни хотели, прошлое никогда не оставляет нас. Но мы нашли друг друга, и это — правильно. В этом я вижу замысел Господа, его Провидение. Мигель после жизни с Хуаном Понче уже не мог возлежать с женщинами, да и с мужчинами тоже. Ему одна была дорога — в монастырь, в забвение. Если бы один человек, которого я считаю своим вторым отцом, не указал иной путь. «Ты можешь стать лекарем, — сказал он, — и исцелишь себя сам». — Какой праведный человек! — воскликнул Джованни. — Как его имя? — Мануэль. Он жил в соседнем квартале с нашим домом в Кордобе и был лекарем. Моя кормилица была его женой. Сейчас оба они на своих небесах. Их смерть и послужила причиной, что я связался с орденом Калатрава. Только ради отмщения. — Расскажи! — потребовал Джованни, в благодарность оставляя на устах Михаэлиса лёгкий поцелуй. — Хорошо, — согласился лекарь, — если обещаешь не сильно волноваться из-за количества убитых мною людей. Все они и каждый в отдельности — это заслужили. — Обещаю! — Джованни опять чмокнул своего любимого в губы. — В уставе ордена Калатрава записано: «Клянусь перед лицом Господа сражаться с маврами везде, где бы они ни находились» [2]. Сам орден был создан исключительно для целей возвращения земель, и если более храбрые рыцари действительно сражались с маврами, то малодушные трусы, дабы исполнить свой обет, громили кварталы иноверцев в городах. Эти ублюдки числом двенадцать как-то «повеселились» в моей родной Кордобе, оставив сиротами детей или родителей безутешно рыдающими над телами своих детей. Понимаешь? В моей Кордобе! И никто из христианских властителей не пожелал их защитить и наказать виновных. Они даже не питали ненависти к иноверцам — мусульманам, иудеям, просто равнодушно взирали на творимые бесчинства. И тогда я вступил в орден Калатрава, выяснил имена этих двенадцати и послужил карающей рукой возмездия, — Михаэлис тяжело вздохнул, — по крайней мере, я избавил других людей от гибели. Эти рыцари действовали не только в Кордобе, но и в других городах и селениях. — Значит, Алонсо Хуан Понче, сын того Хуана, что выкрал тебя, теперь мстит тебе за этих рыцарей? — Не совсем так, — возразил Михаэлис, — он кое-что подозревает, но в его глазах я предал орден Калатрава, выйдя из него, отказавшись от устава. А больше всего ему нужен отцовский замок, который принадлежит теперь мне, и был подарен в качестве щедрой платы за годы, проведенные под его сводами. В сердце Алонсо нет ни капли благородства: ему нужен всего лишь замок.