Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

К концу дня хлеб, взятый братией в дорогу, закончился, как и вино, что им щедро предложили в Агде. Запасов же Джованни хватило бы на скромный ужин для семи человек, но францисканцы вежливо отказались. — Смирение — вот, что должно таиться в наших мыслях, а в сердце укрепляться надежда на волю Божью, — брат Симон остановил его руку, тянущуюся к дорожной суме. — Хочешь, я поведаю, что для нас совершенная радость? — И что же? — с любопытством спросил Джованни. — Вот ты мне сперва скажи, мирской человек, что означает радость для тебя? Когда сердце трепетно бьётся в груди, тело наполнено возвышенной лёгкостью, а душа просветлена и ликует вместе с ангелами на небесах? — Я… мне… — замялся флорентиец, вспыхивая лицом, устыдившись образов, что пронеслись перед его глазами, и от которых тело наполнилось истомой и желанием, отяжеляющим пах. — Когда руки мои касаются… — «чресел любимого» — вежливо подсказало сердце, но Джованни разумом подавил столь откровенные признания, — чего-то теплого, даже горячего, пылающего… — Горшка в печи, полного сытной похлёбки? — весело вмешался в их разговор брат Руффин, невольно огладивший ладонью свой урчащий живот, но осёкся под назидательным взглядом брата Симона и ускорил шаг, оказавшись впереди. Ворчливо проговорил сквозь зубы: — Достигнуть бы затемно Монпелье! — Вот и повод для подтверждения моего рассказа! — воскликнул брат Симон. — Как-то раз возвращался святой Франциск с братом Лео из Перуджи, и терзал их обоих холод. О, брат Лео, воскликнул святой, если Господь сделает так, чтобы братья-минориты служили примером святости и назидания всем, то это не будет радостью совершенной. Брат Лео удивился, но смолчал. И вновь воскликнул святой: если даст Бог братьям-миноритам способность возвращать зрение слепым и слух глухим, исцелять от всех болезней и воскрешать из мёртвых, то и это не будет радостью совершенной. Брат Лео опять промолчал. И в третий раз воскликнул святой: если братья-минориты познают все языки и премудрости, будут говорить на языке ангелов, пророчествовать и постигнут все тайны мира, то и не в этом будет радость совершенная. Наконец брат Лео с удивлением спросил: так в чём же, отец? — брат Симон замкнул уста, с хитрецой поглядывая на своих заслушавшихся товарищей. Повторить вопрос брата Лео осмелился только Джованни, не скованный узами смирения и воздержания на скорый язык. Удовлетворённый брат Симон продолжил: — И ответил святой Франциск: когда мы дойдём до Богоматери Ангельской [1] промокшие, продрогшие, голодные, покрытые грязью и измученные дорогой и постучимся в двери, то привратник не впустит нас в обитель, посчитав за мошенников, что обманывают, прикидываясь нищими. И мы смиренно будем ждать снаружи под снегом и дождём, посчитав такую обиду за Божью милость, то в этом будет радость совершенная. И если мы опять начнем стучать, томимые голодом, холодом и темнотой, а привратник изобьет нас пощечинами, а затем палкой, что мы перенесём терпеливо с радостью и любовью, то в этом будет радость совершенная. И будем мы думать о муках благословенного Христа, которые мы потерпим из любви к Нему. Запомните же, братья, и передайте другим, — возвысил голос брат Симон, заканчивая притчу: — выше всех даров Духа Святого и благодати — это заставить себя самого охотно терпеть из-за любви к Христу горести, обиды, унижения и лишения! И лишь этим мы можем хвалиться. Братья закивали, соглашаясь и воздавая хвалу Небесам, потемневшим в тлении закатного солнца. И еще большую радость и улыбки вызвало появление вдалеке желанных стен города, в чём они сразу углядели знак свыше. Джованни же впервые осознал, что никогда внимательно не прислушивался к тому, о чём толкуют меж собой францисканцы, и никогда не заглядывался на них по-особенному. В своих притчах они были сейчас абсолютно правы: смирись с тем, что даруется тебе свыше, каким бы неприятным, трудным, исполненным боли и страдания оно ни казалось. Если сейчас тебе всё мнится неправильным и обидным — прими это, ибо дорога, что ведёт тебя, известна только Всевышнему, и если она терниста и покрыта острыми камнями, то дана для испытания, а не в наказание. Рассказ брата Симона вселил в сердце флорентийца успокоение по оставленному Агду, исцеляя тоску, и все последующие дни путешествия Джованни шел, поддерживаемый дружескими разговорами, взращивая в своём сердце смирение. — Пусть и встретит меня в Авиньоне ревнивый брат Доминик, — шептал флорентиец, рассуждая про себя, — я найду средство усмирить его похотливые желания, внушенные дьяволом. Изгоню беса из брата, как это делал святой Франциск.

***

Авиньон встретил их солнечным днём, и Джованни с сожалением расстался с уже полюбившимися ему братьями-миноритами, клятвенно пообещав не оставить их прошения без внимания. Архиепископский дворец встретил его молчаливым спокойствием и размеренной жизнью снующих везде монахов в рясах разного цвета. Перед воротами с утра выстроилась длинная очередь просителей, но флорентиец легко миновал ее, как и в прошлый раз, сославшись на прямое указание брата Доминика и помахав перед носом стражи письмом с печатью архиепископа Агда. Быть может брат Доминик, встретивший его посередине двора, и был готов к жесткой отповеди за своё письмо, сохраняя суровость на лице, но Джованни лучезарно улыбнулся ему в ответ, опустился на колени, целуя руку, украшенную большим перстнем, и потом спокойно принял объятия и целомудренные поцелуи. — Я ждал вас, Мональдески, — важно обронил повеселевший брат Доминик. — Надеюсь, что обратный путь в Авиньонский дворец был для вас нетруден и не сильно утомил. — Напротив, — вежливо ответил Джованни, — я вам очень благодарен за покровительство, которое вы мне оказали, ускорив его. — Я намерен оказывать его вам и в дальнейшем, — на губах брата-доминиканца заиграла довольная улыбка, — пойдёмте со мной, я расскажу вам о будущих обязанностях, — он тронул флорентийца за плечо, как бы невзначай и ощутимо огладив его. Пока они проходили по коридору и поднимались на второй этаж, Джованни с интересом оглядывался и примечал особенности дома, где ему теперь придётся проводить большую часть времени. «Бывшая шлюха в папском дворце! Воистину это змеиное гнездо назвали Вавилоном и пристанищем блудниц», — в голове внезапно промелькнули грешные мысли, что проповедовали еретики. Дворец представлял собой старинное здание, многократно перестраивающееся. Покрытые трещинами потолки постоянно белились, росписи на стенах перекрывали друг друга облупившейся штукатуркой и занавешивались ткаными гобеленами, чтобы сохранить тепло. Подвалы постоянно подтапливались весной, когда река разливалась. Поэтому папский двор не спешил переезжать в Авиньон, вынашивая планы по полному уничтожению старого строения и возведению нового дворца-крепости. Отец Доминик, не устыдившись никого, привёл Джованни прямиком в свои личные покои. Тот уже был в этих комнатах, когда доминиканец, сраженный болезнью, своей мертвенной бледностью сливался с цветом льняных простыней на кровати. Теперь же глава канцелярии хорошо подготовился к приёму гостя и выгородил узкую комнату с окном по соседству со своей спальней. Размерами и обстановкой она очень походила на парижское обиталище Джованни в доме де Мезьера. Крепкая дверь выходила в общую гостиную и запиралась изнутри на крепкий засов, что должно было, по всей видимости, послужить надёжным доказательством чистоты и непорочности намерений брата Доминика. Купальня находилась рядом, но необходимо было пройти из общей комнаты в крытый коридор, представляющий собой длинный балкон второго этажа. — Здесь ваша комната, господин Мональдески, располагайтесь, — отец Доминик держал себя подчеркнуто официально, обозначая новый статус Джованни — приглашенного нотария, который будет проверять правильность составленных документов и скреплять их удостоверяющей подписью. Всего действующих нотариев при дворце было двое, но они также вели и светские дела в городе, Джованни же всегда должен был находиться поблизости. Жалование полагалось выплачивать меньше, чем обычным нотариусам, поскольку флорентиец проживал во дворце и питался на кухне. Эти условия были весьма почетными, большинство монахов работало за послушание, порой выполняя обязанности слуг. Архиепископа в это время во дворце не было, и его крыло с личными комнатами оказалось закрытым. Отец Доминик провёл Джованни по всем доступным коридорам, показал кухню и просторный скрипторий, где ему теперь будет выделено место для письма и полки для хранения документов. — Я вам буду помогать, подсказывать, — многообещающе несколько раз повторил бывший инквизитор. — Предполагаю, что вам, Мональдески, не составит большого труда понять весь процесс обращения документов, тем более, что вы занимались этим ранее. — Хотел бы уточнить, святой отец, — флорентиец коснулся пальцами связки отточенных перьев, поправил лежащую на столе стопку листов бумаги, размышляя над тем, что увидел, пытаясь внутри и душой, и телом ощутить новую для себя атмосферу жизни среди братии. Безусловно, его появление, светского среди монахов, вызывало жгучий интерес, легким холодком сквозивший через ресницы опущенных в пол глаз, как бы случайные повороты головы, невыразительные лица, и гулко ударяющий в спину, стоило им с братом Домиником развернуться к выходу из очередной комнаты или зала. — Я занимался в Агде делами городского совета и судебными документами, но не личной перепиской. Вы полагаете, я справлюсь? — Конечно! — убеждённо заверил доминиканец. — Вы — умный юноша, способный, внушающий доверие. Вы беспокоитесь о том, что вы — не монах? — И это тоже, — щеки Джованни тронул румянец. Так и хотелось высказать брату Доминику истинное предположение, зачем он призвал его в Авиньон, да и поселил по соседству. — Вы находите для себя приятным моё общество? Брат Доминик немного рассеяно посмотрел на него, не решаясь ответить, но потом довольно живо произнёс, не преминув цепко ухватить за локоть: — Пойдёмте дальше, я еще вам не показал конюшни. Там он подвёл его к высокой крапчатой лошади, которую любовно погладил по крупу, потом запустил пальцы в хорошо расчесанную гриву, принимая ответное фырканье. Кобыла ткнулась губами в его пустую ладонь, требуя угощения. — Это моя Стрела, — доминиканец приобнял лошадь, нашептывая ей что-то в ухо. — Я люблю окружать себя красивыми вещами, они дарят мне радость. И вас, Мональдески, я пригласил сюда за тем, чтобы получать удовольствие от общения и созерцания вас рядом с собой, — он оглянулся, примечая, что рядом с ними никого нет. — Когда я смотрю на вас, — он понизил голос до шепота, — вы представляетесь мне в сладких грёзах… Джованни напрягся, слегка отшатнувшись. — …вы это знаете, — брат Доминик чуть повысил голос. — Давно знаете, с нашей первой встречи. В той роще, у моста, на границе диоцезов. Не скрою, что я… хотел бы иного, но я давал обеты, от которых не хочу отступать. Но в вашем облике есть нечто, что заставляет меня… вам покровительствовать. — Так значит, теперь... — Джованни невольно облизнул пересохшие губы. Брата Доминика в буквальном смысле затрясло от желания к нему прикоснуться. — Вы мой покровитель? И что же требуется от меня взамен? — Ничего греховного! — попытался развеять его опасения церковник. — Я ни к чему вас не принуждаю такому, что называлось бы грехом содомским. Не бойтесь! Вы же приложили столько усилий, чтобы очистить своё имя от подобных обвинений, хотя сомнения всегда будут преследовать вас… Я вижу вас насквозь, Мональдески, и представляю, сколько непристойных предложений вам приходится отметать. Флорентиец… с такими чувственными губами… может быть только порочен… — Любезный брат, вам вредны подобные переживания, подумайте о своём сердце! — Джованни скрестил руки на груди и нахмурил брови. Брат Доминик говорил правду, пусть скрытую витиеватостью слов, но в нём кипели страсти, и флорентиец с некоторым страхом осознавал, сколько раз в грезах этого монаха он был уже покрыт поцелуями, обласкан и принужден к соитию во всевозможных постыдных позах. У него самого уже горело тело и невольно сжимались ягодицы под пристальным и замутнённым взглядом доминиканца, витающего сейчас в красочных и чудесных мечтах. — Это лишь сны, Мональдески, внушенные вами сны! — с некой горечью в голосе прошептал брат Доминик, продолжая вожделенно оглаживать свою лошадь. — Это грех, но вам понятны мои чувства. Вы даже не попытались что-либо возразить! Вы хотите знать, что взамен? — он выпустил из рук гриву лошади и приблизился к Джованни на полшага, почти касаясь его одеждой. — Вы чувствуете моё тепло, дыхание, слышите мой голос и биение сердца, видите, как моё тело откликается на вас… Так и я — всё это чувствую. И в этом-то и состоит моя каждодневная радость, то, что делает счастливым и полным сил. — Вы любите меня, брат Доминик? — их взгляды встретились, смешавшись в одну прозрачную и сильную волну, что омывает теплые берега шелестя песчинками, перебирая белые звенящие ракушки. — Да, всем сердцем! — А я вас — нет! — Это не важно! — откликнулся, почему-то улыбаясь его ответу, отец Доминик. — Мне важны лишь мои чувства, не ваши, Мональдески! И никуда вас от себя я не отпущу, поскольку созерцание вас, такого живого рядом — для меня та самая отдушина посреди серых дней. Вы моя совершенная радость!