Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

В первую седмицу пребывания в Авиньоне внимание со стороны брата Доминика навязчиво тяготило и раздражало Джованни настолько, что он невольно вздрагивал, стоило доминиканцу объявиться на пороге скриптория с очередным черновым документом. А потом он привык к пристальному взгляду, ласкающему его тело, незаметным порывам движения рук, как бы ощупывающих его на расстоянии, просьбам сесть напротив и почитать при свече, легким вздохам, затаенным в груди днем, и более шумным и глубоким ночью, проникающим сквозь тонкую перегородку отделяющей их комнаты стены. К светскому платью Джованни, которое поначалу вызывало интерес и недоумение монахов, вскоре все привыкли, а отношения между флорентийцем и другими работниками скриптория заметно потеплели. По крайней мере, ему теперь не приходилось самому натачивать перья — объявившиеся тайные воздыхатели делали это за него. Джованни лишь усмехался про себя, но неизменно по утрам ласковым взглядом обводил комнату, задерживаясь на каждом из присутствующих, и желал доброго дня. Для него было важным удержать благожелательное к себе отношение в месте, где еще неизвестно сколько предстоит пребывать. Литургические часы здесь строго соблюдались, и братия стройными рядами шла в сторону часовни, оставляя Джованни в одиночестве. Трапеза же проходила в общей столовой, но флорентийца сажали отдельно на кухне, чтобы не смущать ревнителей благочестия. Каждую пятницу соблюдалось воздержание. День Святой Троицы пришелся на начало лета. Брат Доминик, вдохновлённый тем, что Джованни перестал сверлить его настороженным взглядом и однажды одарил улыбкой, когда брат, одеваясь в утренней полутьме, вышел в надетом наизнанку скапулярии, решил осторожно предпринять некоторые шаги к сближению. Так, за совместной вечерней игрой в шахматы последовало предложение конной прогулки по окрестностям Авиньона, и, несмотря на жаркий день, Джованни согласился, поскольку городские улицы, изученные им вдоль и поперёк, порядком поднадоели. Брат Доминик сменил рясу на светское платье, более подходящее для верховой езды, и выглядел сейчас как богатый синьор, а не монах, скрыв тонзуру под шапкой. Искусство доминиканца управлять лошадью намного превосходило знания Джованни, поэтому он иногда, пришпорив коня, вырывался далеко вперед, оставляя флорентийца позади. Попеременно брат Доминик начинал рассказывать о своём детстве, проведённом в замке в далёкой стране англов, о своём переезде во французские земли, учёбе в университете. И если за игрой он в основном рассуждал о казусах права, то сейчас раскрывался полностью в своих воспоминаниях о прошлом. На обратном пути они остановились у лесного ручья, чтобы дать отдых коням. Кроны деревьев защищали от солнца, но под ними воздух становился жарким и тягучим. Влажные капли пота делали одежду мокрой, налипающей на тело. По вискам катились соленые струйки, собираясь на подбородке. Мошкара, жужжащая над ними, так и норовила сесть на открытые части тела, чтобы напиться горячей крови. Вода была слишком студёной, чтобы ее пить, но ей было приятно умываться. Ладони немели раньше, чем удавалось донести эту обжигающую хрустальную чистоту до лица и шеи. Прикрывший на миг глаза Джованни, почувствовал, как чужая крепкая рука, охолодевшая от набранной в ладонь воды, провела по его щеке и будто нечаянно очертила кончиками пальцев нижнюю губу. Он замер, силясь понять собственные ощущения: было приятно, щекотно, освежающе… Потом та же рука нежно провела линию вдоль шеи и замерла над ключицей. — Брат Доминик, — твердым шепотом произнёс Джованни не открывая глаз, — вы не платите мне за посмотреть или потрогать. Вы говорили, что я вам нужен на расстоянии. — Чего ты хочешь? — таким же шепотом ответили губы монаха, касаясь мочки его уха. — Грехом заниматься не буду! — заявил Джованни, потом подумал и добавил. — Целоваться в губы тоже. А за то, что вы будете касаться моего тела там, где вам заблагорассудится или просить снять перед вами одежду, вы дадите мне возможность один раз в два месяца возить любые письма из канцелярии Авиньона в Нарбонну. Даже если писем не будет, я всё равно на это время буду покидать Авиньон, — он открыл глаза и встретился взглядом с братом Домиником. — Я дам тебе на седмицу больше, но я хочу целовать твои губы, Джованни… — Брат Доминик… — у флорентийца перехватило горло, он судорожно сглотнул. — Ричард… так звали меня в миру в моём далёком Йорке, — прошептал монах, касаясь своими губами его напрягшихся от прикосновения губ. — Зови меня так, когда мы будем одни, — он впился пальцами в плечи Джованни, еще теснее прижимая его к себе и принялся требовательно терзать помертвевший рот, получая при этом удовольствие, сразу отозвавшееся в его разгоряченном паху. Джованни не двигался, подставляясь под ласку, и от неожиданности такого быстрого договора не знал, что предпринять. Закрыл глаза, прислушиваясь к откликам тела. Это было сродни его прошлому занятию, когда клиент говорил: «не трогай меня, я буду всё делать сам», что превращало тело в каменную статую, послушно следовавшую движениям, но не испытывающую желания. Но ради обещанной свободы можно было и перетерпеть прикосновения чужих рук. С письмами в канцелярии было всё просто. Они накапливались, распределялись по городам, а потом их увозили гонцы в разных направлениях. Джованни уже успел сам воспользоваться такой почтой и отправить послание семье во Флоренцию. Писать Михаэлису в Агд он не решался: ведь в каждую строку была бы вложена такая нежность и любовь, что было бы стыдно, если бы чужие глаза волею случая наткнулись на эти строки. Но еще два письма он написал: одно — отцу Бернарду в Тулузу, о том, что готов продолжить работу над его книгой, а второе — де Мезьеру. Хотя Михаэлис и упрашивал Джованни забыть про договор, но образ Готье никак не выходил из его головы. Их отношения были настолько личными, что флорентиец считал себя не в праве просто так взять и исчезнуть, не сказав «прощай». Пока Джованни увлекал себя мыслями о письмах, брат Доминик ухитрился два раза излиться, ощупывая и обцеловывая его тело с ног до головы. И если бы не маленькие кровососы, которых постоянно приходилось смахивать с обнаженных плеч Джованни, то он увлеченно занимался бы этим делом до самого вечера. С трудом оторвавшись от поцелуев, Ричард из Йорка помог флорентийцу натянуть мокрую от пота камизу и верхнюю тунику, застегнул пояс. — Ты мне очень нравишься! — пробормотал он напоследок, приглашая вновь сесть на коня и вернуться в Авиньон. В самом же архиепископском дворце брат Доминик вёл себя очень благопристойно, по ночам в дверь комнаты не ломился. Только в шахматы теперь Джованни играл обнаженным по пояс, а перед сном, в темноте передней комнаты, Ричард долго ласкал его со стороны спины, заставляя опираться руками о стену, терся возбужденным членом между ягодиц, но без проникновения, пока не кончал, роняя на бедра капли теплого и густого семени. Следы своего греха он потом тщательно вытирал тряпицей с пола, пока Джованни держал перед ним зажженную лампаду. На этом они расходились по своим комнатам, не прощаясь. Верховые прогулки были редким исключением в размеренной жизни дворца. Брат Доминик был очень осторожен в своих устремлениях и более того — достаточно много времени уделял чтению, разбору личной переписки, написанию собственных сочинений и лекциям по церковному праву, поэтому скоро успокоился и не сильно досаждал Джованни своими любовными устремлениями, получая удовольствие и от простого общения. Доминиканец говорил, а флорентиец слушал, будто студент, попавший случайно на частную лекцию университетского профессора. Так прошло два месяца, но брат Доминик попросил задержаться еще на неделю, обещая учесть ее в будущем, поскольку папские переписчики готовили текст очередной весьма важной буллы, которую нужно было незамедлительно разослать по всем городам. Папа Иоанн XXII продолжил борьбу с францисканцами-спиритуалами буллой «Ex parte…», в которой он призвал инквизиторов, архиепископов и епископов Франции обратить пристальное внимание на «еретиков, подозреваемых в ереси и иудеев, отвернувшихся от католического братства, а также отступников, как угодно убегающих от Церкви» [1]. Эти письма упреждали его дальнейшие действия, направленные на упорядочение ордена францисканцев и преодоление раскола между братией. Более существенные решения планировалось издать позднее, осенью, а пока шла напряженная подготовка. Джованни писал матери и отцу во Флоренцию, умоляя приглядеть за братом Стефаном и не допустить того, чтобы тот оказался на другой стороне и погубил себя. С такими письмами и сведениями о планах понтифика Джованни был вынужден так распланировать свой путь, чтобы осталось время не только на визит к епископу Агда, но и на то, чтобы предстать лично перед архиепископом Нарбонны. А это — лишние пять дней, украденные от того времени, что можно было провести вместе с Михаэлисом в Агде. Брат Доминик держал своё слово и достаточно легко отпустил Джованни, снабдив всем необходимым как папского гонца — провизией на первые три дня и деньгами. Сначала флорентиец заехал в Ним, потом в Монпелье, и уже по проторенной древней дороге достиг Агда. Стены города уже казались родными, слишком многое связывало их с судьбой Джованни. Он прибыл к вечеру, но солнце еще не зашло за холмы, хотя у городских ворот стража зажгла лампады. На настойчивый стук в дверь долго не было ответа, но потом она распахнулась, и сильная рука Михаэлиса втянула его внутрь. Лошадь и поклажа остались снаружи, пока двое любовников окончательно не насладились поцелуями в кромешной тьме. — Мне не верится, мне не верится… — повторял Михаэлис, сжимая в объятиях Джованни, крепко, до хруста в костях, так что у того закружилась голова и ноги в коленях стали расслабленными и неспособными удерживать тело. Ласки и поцелуи Михаэлиса принесли долгожданное наслаждение, хотя Джованни и было поначалу больно из-за длительного отсутствия отношений с проникновением, но его любимый, как всегда, был внимателен и не торопил события, упиваясь уже тем фактом, что флорентиец вернулся и с радостью принимает его. Время на разговоры появилось лишь на рассвете, когда, утомленные наполненной любовью ночью, они лежали на кровати в объятиях друг друга, не желая расцеплять рук. Джованни кратко рассказал о своей жизни в Авиньоне, но не упомянул про тайный договор с братом Домиником, а лишь объяснил, что желание монаха видеть его подле себя продиктовано нереализуемой из-за устава похотью. — Он сказал, что любит тебя? — ревниво допытывался Михаэлис. — Да, но не может нарушить обеты. Первое время он досаждал мне тем, что хотел увидеть меня обнаженным, но сейчас уже подостыл. Отпустил легко, хотя прекрасно знает, что я уехал к тебе, — недосказанность нельзя было принять за ложь. Да и Джованни никоим образом не хотел ранить сердце своего возлюбленного. — А как дела в Агде? — По-старому… — Михаэлис продолжал принимать больных, внушил мысль о своей незаменимости епископу Бернарду, но и ремесло палача тоже не оставил. В начале лета в город были назначены два инквизитора, которые очень слаженно начали расследовать новую ересь, что появилась в Лангедоке и была связана с последователями учения о Святом Духе и апокалитическими откровениями. — Они пока очень осторожны в своих делах, — продолжил палач, — только собирают сведения, допрашивают людей, но немногих. В самом городе ереси нет, но проповеди читают. — Мне кажется, что это только начало, — задумчиво промолвил Джованни. «Если инквизиция поймает брата Мая, Раймунда, Бриана или Змея, вспомнят ли они об ангеле, что сидел на площади Тура, а потом ехал с ними до Агда?» Он невольно провел рукой по своим коротким волосам и затаил надежду, что не будет узнан, а если что — заученно повторит фразу Антуана и скажет, что шел рядом, не вслушивался и всегда еретиков осуждал. — Мне нужно будет уехать в Нарбонну, потом еще вернусь. В Нарбонне, помимо архиепископа, Джованни хотел встретиться с дьяконом Понцием Роша и более подробно расспросить его о ереси, с которой еще предстоит столкнуться. Этот францисканец-спиритуал, как показалось флорентийцу при первом знакомстве, был более чем открыт для простого общения, многое знал из того, что терзало своей недосказанностью. — Понтифик принял решение относительно спиритуалов, — поделился своими мыслями Джованни. — Если они не примирятся, то будут осуждены. — Какое дело тебе до братии? — Михаэлис одарил его поцелуем в уголок рта. — Перестань так за них волноваться! Мы сейчас с тобой… вместе… — Я беспокоюсь за своего брата, — прошептал Джованни. — Как бы глупостей не натворил. Я не смогу ему помочь, если их осудят.