Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

От автора: к этой главе мне необходимо уточнить историческое время — самый конец августа 1317 года, поскольку это очень важно для установления последующих событий, которые будут тесно связаны с моими героями. По источникам: можно опираться на папские буллы, сочинение Анжело Кларено «Хроника семи бедствий ордена братьев-миноритов», которое потом цитирует ряд других, более современных авторов, но некоторые вопросы остаются открытыми. Где именно происходили встречи Папы Иоанна с лидерами спиритуалов и теми братьями, которые добрались до Авиньона? Папская резиденция была в Карпантре, дворец архиепископа только начал перестраиваться (чтобы построить папский дворец, каким мы его сейчас видим в Авиньоне, нужно было уничтожить постройки прежнего здания), и есть очень большие сомнения, что Папа «мотался» вместе со всеми своими кардиналами туда-обратно. Еще один факт подчеркивает зыбкость местонахождения папского двора, тюрем и прочего: памятное сожжение братьев-спиритуалов произошло в Марселе — это еще два дня пешего пути от Авиньона. Второй вопрос: выстраивание цепочки событий. Когда, кто, где и зачем? Не совсем ясно, когда именно собрались спиритуалы в Авиньоне. Уже ясно, что шли они разными группами из Тосканы и Лангедока, точкой их прибытия была Пятидесятница (самый конец мая 1317 года). Но все ли они прибыли вовремя и были вместе на встрече с Папой Иоанном XXII? Поэтому в последующих главах я изложу свой авторский взгляд на события осени-зимы 1317 г. и начала весны 1318 г.

***

На следующее утро Понций Роша засобирался в путь. Джованни, седлавший лошадь во дворе францисканского конвента, слышал яростные крики, раздававшиеся за его спиной: братия призывала своего диакона к повиновению. Но тот только сыпал проклятиями на головы конвентуалов и заявлял, что отправляется к братьям-спиритуалам в Безье и оставляет конвент «проклятым еретикам». Наконец красный от негодования Понций с дорожным мешком выбежал во двор и уцепился за стремя коня Джованни, как бы находя у того поддержку в своих последующих устремлениях. — Я не могу ехать с тобой! — растерянно воскликнул Джованни, спешивший обратно в Агд, но увидев отразившуюся на лице брата Понция обиду, смягчился, взгромоздил его мешок с вещами на лошадь, и так они добрались к вечеру до Безье, чтобы там переночевать по дороге у дружественных братьев-францисканцев. Пеший путь в ускоренном темпе дался непривыкшему Понцию тяжело, Джованни пришлось пересадить его на лошадь к концу дня, а самому идти рядом, слушая болезненные вздохи брата, стёршего себе ноги. В Безье их встретили с радостью, накормили с дороги за общим столом, а затем увлекли расспросами. Имя брата Бернарда Делисье в речах братии всплывало не раз, но Джованни не знал об этом человеке ничего и стеснялся спросить, пока Понций Роша, раскрасневшийся после трапезы, не мазнул взглядом в сторону скромно сидящего за столом флорентийца: — Жан, мой любезный друг, я вижу, что наши разговоры тебе малопонятны, не так ли? Джованни оторвался от созерцания свежих царапин, оставленных неизвестным братом на деревянной крышке стола, и поднял голову: — Ты прав, брат Понций. Я человек мирской! — Но охотно слушаешь нас, спрашиваешь, запоминаешь, а такие наши друзья, не носящие тонзуры, как раз и называются братьями и сёстрами третьего ордена святого Франциска. Джованни улыбнулся ему в ответ, податливо кивнув головой, соглашаясь, хоть напряженное тело его взывало совсем к иному: «Беги от ереси!». Еще у городских ворот брат Понций торопливо, проглатывая слова, предупредил, что братия может быть слишком подозрительной в отношении чужаков, поэтому следует быть немногословным и представиться одним из почитателей идей спиритуалов. — Наверно, мне следует отправиться ко сну, — Джованни, потягиваясь, обнял себя за плечи. — Вы, братья, слишком ученые, а я лишь помощник писаря и многого не понимаю. Флорентиец, сопровождаемый одним из братьев, сосредоточенным юнцом, беспрестанно перебирающим в руке молитвенные четки, поднялся на второй этаж в гостевую келью и смежил веки в тишине и спокойствии. И мнились ему руки, что выводили летящие строки письма. «Делисье!» — раздался голос отца Бернарда Гвидониса, инквизитора из Тулузы, и внезапно Джованни вспомнил себя сидящим в скриптории авиньонского дворца и слушающим шепот двух братьев доминиканцев, перечитывающих очередное обращение от францисканских братьев в защиту правила святого Франциска о бедности. «Это тот самый Делисье, о котором я тебе рассказывал. Разве не помнишь? Я же показывал тебе его дело!». Братья говорили на италийском, думая, что их никто не понимает, а стеллаж со свитками скрывал от них Джованни. Брат Бернард Делисье был приором во францисканском монастыре в Каркассоне, однако появление его в этих стенах окутано тайной. Как человек ученый и сочувствующий жителям города, брат Бернард впервые выступил против доминиканцев, занимающих епископские места и должности инквизиторов, когда щедрый дар монастырю от человека, посмертно признанного еретиком, был оспорен. Это произошло в те времена, когда сам Джованни еще жил во Флоренции и удил рыбу в Арно, радуясь счастливому детству, а Лангедок уже был охвачен страстями: любой мог быть обвинен в ереси своим же ближайшим соседом, оказавшимся под угрозой жестоких пыток. Люди годами сидели в казематах, оборудованных в стене Каркассона, без надежды выжить. Их родные бунтовали, изгоняли епископа, город находился под отлучением, а всесильные доминиканцы всё сильнее затягивали оковы страха, выжимая деньги. Тогда и было заключено тайное соглашение между городскими властями и епископом, что за снятие отлучения в ереси будут обвинены неугодные горожане по списку. Бернард Делисье поднял восстание в городе, обвинив доминиканцев в сговоре. Подлог был еще и в том, что некоторых свидетелей, назвавших имена «еретиков», не существовало в природе. Волнение охватило весь юг и заставило инквизиторов спешно забрать свои регистры и бежать под защиту Тулузы. Его отголоски докатились и до короля Филиппа, едва отправившегося после Битвы золотых шпор [1] при усмирении Фландрии. Неспокойный юг страны был совсем не нужен королю, поэтому он отправил двух своих доверенных лиц — Жана де Пикиньи и Ричарда Леневу расследовать этот случай. Королевские слуги вернулись обратно, сопровождаемые братом Бернардом Делисье и толпой женщин из Каркассона и Альби. Францисканцу удалось убедить Филиппа в надуманности обвинений, но ссориться с доминиканцами и их покровителем — понтификом — король не спешил. Он принял изящное решение — всё остается по-прежнему, но действия епископа и инквизитора будут контролироваться королевским сенешалем. Доминиканская партия собрала теперь свои силы в Тулузе, осуждённые остались в своих казематах, но новых расследований не затевалось. Такое состояние дел продолжалось недолго. Брат Бернард Делисье объединил свои силы с неким Гелием Патриче и его молодчиками, произнёс с кафедры центрального собора пламенную речь [2], по риторике напоминающую инквизиторскую sermo generalis, и объявил себя подобным Иисусу Христу. Новое восстание охватило город: громили конвент доминиканцев, их церкви, а из казематов замка Каркассона были выпущены все узники. А в это время в самом королевстве Франция наступали тяжелые времена — Папа Бонифаций подготовил буллу с отлучением короля Филиппа от церкви, и только спешно посланный в Ананьи Гийом де Ногаре решил этот вопрос смертельной пощёчиной [3]. Преемник Папы, Бенедикт XI, был избран через десять дней, и лишь его добрая воля и желание замириться позволяли королю вновь не испытывать угрозы отлучения. Новый Папа был доминиканцем, и некоторое время ранее даже магистром ордена. Поздней осенью король Филипп с королевой Жанной были вынуждены предпринять дальнее путешествие на юг Франции. Первой остановкой была Тулуза, где состоялись дебаты между францисканцами во главе с Делисье и доминиканцами [2]. И как следствие — с последними никто ссориться в этот год не собирался. — Вспомнил, там еще документ был приложен о событиях в Руссильоне! Этот Бернард вознамерился отдать Каркассон под власть короля Майорки Хайме, но тот мудро отказался. Поэтому Папа Бенедикт приказал изловить Делисье. Но тот опять спрятался за спинами своих покровителей и скрылся у друзей в Безье [4]. — Вот там он и организовал новый рассадник ереси. — А сейчас попался в руки нашего Папы! Как же просто было выманить его из этих стен вместе со всеми товарищами-спиритуалами! — Ты погоди, в казематы заключили только Делисье, теперь дело за другими. А их — полный Авиньон! Джованни распахнул глаза. Сон уже не шел. Флорентиец лежал и вслушивался в тишину, опустившуюся над городом, крепко схватившись за нательный крест. Страх перед будущим, будто осторожный кот, мягкими лапами пробирался к сердцу, трепетавшему в груди. «Подставят! И даже архиепископ не спасёт! А Ричарду… — Джованни шепотом чертыхнулся, — отцу Доминику, еще много раз отсасывать придётся, чтобы не дал хода делу, что путаюсь с еретиками!». Но ночью не сбежишь, все двери на запоре! Джованни охватила дрожь, будто зима пришла в эти края и задела своим ледяным дыханием. Он плотнее закутался в тонкое одеяло, которое ему выделила братия, поджал ноги к животу, свернувшись на жестком ложе, и постарался заставить себя заснуть, чтобы с приходом рассвета спешно отправиться в Агд, подальше от опасных мыслей и слов.

***

— Я нахожусь в тяжелых раздумьях, Джованни. Обращаюсь к Господу, прошу послать знак, и вижу руку его везде — в каждом движении, слове, взгляде… Так не может дальше продолжаться! Все эти годы ты был моим возлюбленным… учеником, помощником, а теперь? Джованни, где ты сейчас? С кем? Тяжелое лезвие топора опустилось на деревянное полено, четко раскалывая его напополам. Михаэлис трудился обнаженным по пояс, привораживая Джованни игрой упругих мускулов, перекатывающихся под смуглой кожей. Джованни примчался в Агд спустя церковный час после того как забрезжил рассвет, и францисканец-привратник, поспешивший после утренней молитвы, отпер двери конвента. С Понцием Роша он даже не попрощался — так сильно был испуган открывшимися огненными безднами, но успокоился по дороге, приободрившись свежестью утренней прохлады, оставившей на убранных полях бессчётные капли росы. По дороге то и дело попадались виноградники, все ждали еще седмицу до начала сбора созревших плодов. Эти мысли уносили флорентийца в приятное море воспоминаний, связанных с Совьяном и Агдом. Ровно год назад Михаэлис был похищен людьми Понче, и жизнь, по божественной воле, развернулась таким немыслимым образом, что Джованни пришлось в этот год пересечь столько земель, побывать в стольких новых городах и поучаствовать во множестве событий, о которых он и помыслить не мог, привыкнув к спокойной жизни в Агде. А что теперь? Если Провидение толкает его на разные дороги, то чем заняться дальше? Опасная близость к людям, что проповедуют еретические идеи, была не страшнее риска быть схваченным рыцарем Калатравы и увезённым для пыток в тайные казематы. Михаэлис уже утвердился в своей судьбе, связанной с Агдом. «А я?» — испрашивал себя Джованни, надеясь на четкий глас с неба. Бертран, открывший ему дверь тюрьмы, сказал, что Михаэлис уехал рано утром в одно из ближайших хозяйств: с ним расплатились деревянными поленьями, но их нужно было порубить, связать веревками и отвезти к Раймунде Виталис. — Он ждал тебя еще вчера, думал, что ты ему поможешь! — добавил служащий тюрьмы, с беспокойством наблюдая, как Джованни спешно забирается обратно на коня. Ехать было недалеко. Джованни поприветствовал хозяйку, та махнула рукой в сторону рощи, видневшейся на окраине поля, дальше флорентиец только следовал на стук топора. Михаэлис заметил его еще в отдалении, но не прекратил работу. Молча кивнул, чтобы тот присел рядом. Лицо палача было хмурым, напряженным, даже злым. Будто не рад он был появлению своего ученика. Слишком уже было необычным читать в его душе невидимую и нелюбезную отповедь: было ясным, что-то произошло, чем-то Джованни вызвал гнев. — Ты с каждым днём всё глубже увязаешь в отношениях с братом Домиником, — продолжил Михаэлис, ставя на широкий пень очередное полено и замахиваясь. — С чего он начал? С грёз? И ничего более? А что ты позволил ему в обмен на свободу? — Полено раскололось и обе половинки упали на землю. Палач наклонился, подобрал одну и начал опять пристраивать для последующего удара. — Ты недоговариваешь, но разум мой видит намного дальше. То, что он тебя отпустил — не равнодушие и не успокоение Доминика, а послание мне: смотри, палач, я выпустил узду, но всегда могу ее натянуть, — Михаэлис перевёл дыхание и потянулся за следующим поленом. Джованни сидел на расстоянии, опасаясь неудачно отколовшейся щепы, и молчал, не сводя взгляда со своего любимого. — Так больше не может продолжаться! Я не хочу! Я вчера, пока тебя ждал, передумал о многих вещах, вспомнил, что ты мне рассказывал. Ты путаешься с церковниками и еретиками одновременно, проводишь время за переписыванием сухих строк на латыни, забыв обо всём, — он снова опустил топор, точно ударив в середину. — Да, год был непростым… но до этого… вспомни, Джованни, как мы жили. Чему я тебя учил? Чужеземные языки, прекрасная поэзия, интересные книги, свойства трав, способности человеческого тела… а сейчас… будто всё пошло прахом! — Михаэлис стер рукой обильный пот, струящийся по его лицу. — И твои еретики… — Да с чего ты взял! — обиженно попробовал возразить Джованни. — Я только ночевал у францисканцев, но проповедей спиритуалов не слушал. К тому же сам архиепископ послал меня вместе с ними в Авиньон! — Спиритуалов, — с грустью усмехнулся Михаэлис своим мыслям. — Ты их даже научился различать! Нет, любимый мой, — палач, наконец, положил топор на землю и подошел вплотную к Джованни, опустился на колени и обнял, прижимая к себе. Ладони флорентийца провели по мокрой от пота спине Михаэлиса, поглаживая, стараясь показать, насколько дороги эти долгожданные объятия, а не жесткая проповедь. Кожа палача пахла благовониями его загадочной родины. Так знакомо порождая воспоминания обо всех удовольствиях и восторгах, что они дарили друг другу, когда оказывались вместе. — Что — нет? — решился шепнуть Джованни, нарушая установившуюся гармонию. — Кто на самом деле были те люди, с которыми ты выехал из Тура? В повозке для прокаженных? Ты молчишь, решил не говорить ничего. Но я слышал рассказ кузнеца в Оверни.

***

[1] Битва при Куртре́ или Битва шпор — битва фламандцев с французской армией 11 июля 1302 года возле города Куртре во время Фламандского восстания 1302 года. [2] 4 августа 1303 г. [3] Бонифаций готовил к обнародованию 8 сентября буллу «Super Petri solio», но 7 сентября французы с Ногаре и итальянцы с Колонна ворвались в папский дворец в Ананьи. Папу освободили через два дня и спешно повезли в Рим, где он умер 11 октября. [4] этот случай вошел в обвинение Бернарда Делисье в государственной измене, и он был признан виновным. В то время в земли французского королевства двумя «языками» вторгались владения королей Майорки (область вокруг Монпелье и Перпиньян). К Франции принадлежали Агд, Безье и цепочка городов и земель вокруг — Нарбонна, Каркассон, Кастельнодари и Тулуза. Отторжение земель, включая Каркассон была бы «лакомым кусочком», но король Хайме II на это не пошел, не желая ссориться с Филиппом.