Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Джованни нервно сглотнул, замер, но Михаэлис не выпускал его из своих объятий, даже не подумал отстраниться: положил подбородок на плечо и, видно, всматривался вдаль. Туда, где кривая ограда из связанных между собой кольев отграничивала поле от огородов, где между невысокими холмами с виноградниками вилась желтоватая лента дороги, где между пологими склонами за белой дымкой угадывалась синева моря, нагретого и искрившегося под яркими лучами солнца, где в серо-голубом чистом небе парили коршуны, высматривая на земле зазевавшуюся добычу. Мелкие птицы иногда быстро проносились над головой, резко покрикивая, перемещаясь от рощ к черепичным городским крышам или расщелинам в стенах Агда, где лепили свои гнёзда. Сердце Михаэлиса отбивало ровные и четкие удары, дыхание было спокойным. У Джованни мелькнула мысль, сколько же волевых усилий сейчас предпринимает его возлюбленный, ожидая ответа, который всё никак не ложился на язык, бродя в голове смутными образами. Флорентиец облизнул пересохшие губы и поцеловал Михаэлиса в шею, нарушив тем самым его созерцание и сосредоточение. — Я люблю только тебя, — проронил Джованни как бы в своё оправдание. — Я знаю, продолжай! — палач старался остудить собственные чувства и унять беспокойство сильных пальцев, свободно оглаживающих столь желанное тело любовника сквозь тонкую шершавую ткань камизы. Джованни рассказал всё, что с ним приключилось, начиная с того, как очнулся связанным в повозке с больным задом и мыслями о совершенном насилии до того момента, как расстался со своими спутниками в Агде. Михаэлис не торопил, только, когда тело затекло, переменил положение, усевшись рядом, обняв за талию. Джованни несколько раз безуспешно пытался заглянуть ему в лицо, но Михаэлис каждый раз прятал свой взгляд за тенью ресниц и отворачивался. — То есть, — медленно подводя итог услышанному, промолвил палач, — ты стал свидетелем, как люди Алонсо Понче, бывшие тамплиеры, провезли через всё королевство некоего ересиарха из Фландрии, чтобы он смущал умы простых людей в Лангедоке. Занятно! — Поверь мне, я крепко помню то, что мне заповедовал отец Бернард из Тулузы, — Джованни восхитился тем, как Михаэлис запросто перевернул всю ситуацию в оправдательное заключение. — Я не принимал пищу вместе с ними, я не слушал их проповедей, а в Туре согласился изображать ангела только ради денег. — И твоя миссия была — благополучно доставить письмо от Святого Престола епископу Агда, чтобы тебя не раздели и не обобрали по дороге. Факт твоего похищения в Париже может засвидетельствовать достаточно много лиц. Так…. — Михаэлис в тяжелых раздумьях встал со своего места и прошелся перед Джованни, разминая ноги. — Нам нужно всех опередить, пока твоё имя кто-нибудь не назвал под пытками. — Ты хочешь… — Джованни задохнулся и покраснел, внутренне переполняясь негодованием. Он всё же испытывал некую долю симпатии к людям, с которыми провел бок о бок целый месяц тяжелого пути. — Хочешь, чтобы я рассказал всё инквизитору? Покаялся? — Тебя сейчас никто не тронет! Ты под защитой церковников: нашего епископа, архиепископа Нарбонны, канцелярии понтифика. Но если начнутся настоящие дознания, то все эти люди откажутся от тебя в один миг и осудят. Тебе придётся сделать донос или навсегда распрощаться со спокойной жизнью, уехать в другие земли, сменить имя. Скажешь, что готов совершить паломничество в Компостеллу, когда тебя отпустят дела понтифика, но думаю, что до такого наказания дело не дойдёт. Пойми же, — Михаэлис вновь опустился перед Джованни на колени, чувствуя бескрайнее смущение и страх в душе флорентийца. — Стоит кому-либо из твоих спутников начать говорить, чтобы выторговать себе мягкое наказание, и назвать имя Джованни Мональдески — ты погиб! А за тобой потянут и меня. Ты хочешь, чтобы нас вместе поставили у столба? Тебе припомнят и твоих спиритуалов. Нужно решаться, Джованни, пока есть время и это колесо дознания не закрутилось. Михаэлис проникновенно вгляделся в его лицо, потом резко встал, возвращаясь к оставленному топору и пристроил очередное полено: — Как ты думаешь, когда нищие братья будут осуждены? Джованни поднял голову, его глаза были полны слёз, страшное решение давалось с трудом: — Скоро. Может быть, уже через месяц. Я сейчас привёз с собой письмо для епископа Бернарда. В нём булла Папы о том, что следует присмотреться ко всем, кто разделяет их идеи. — Вот-вот! — Михаэлис взмахнул топором, раскалывая очередное полено. — Медлить нельзя. — Сегодня отправимся к инквизитору, отцу Гийому, доминиканцу. Скажешь ему, что не явился сразу, поскольку его еще не было в Агде, а архиепископ Нарбонны тебя специально приставил проследить за спиритуалами. Но душа твоя требует покаяния, и ты больше не можешь сносить этих мук, не покаявшись. — Я боюсь! — четко ответил Джованни, понимая, что у него не осталось больше предлогов возразить и избежать предложенного Михаэлисом плана действий. — А что будет потом? С нами… Палач усмехнулся своим мыслям и рубанул по дереву еще раз, разделяя полено на длинные узкие щепы: — А это — не менее важное, о чём я с тобой хотел бы поговорить! Ты со мной? Или с братом Домиником? Или сам по себе? — Конечно с тобой! — воодушевлённо воскликнул Джованни. — Иначе не приехал бы… не выторговал седмицу свободы… — он запнулся, понимая, что уже болтнул лишнего. Михаэлис бросил в его сторону злой и недовольный взгляд. — Тут всё без греха! — постарался оправдаться флорентиец, зарделся и выдавил из себя: — без проникновения… Палач закатил глаза к небу и тяжело вздохнул, усмиряя своего внутреннего дракона: — Это сейчас, — сурово произнёс он, еле разжимая губы. — Я не позволю! — Давай так, — ответил Михаэлис спокойным тоном. — Если ты со мной, то мы продолжим наш разговор дальше. Если сам по себе, то отправляйся обратно в Авиньон и больше не приезжай! Выбор за тобой. Я не хочу расставаться с тобой, Джованни, я люблю тебя, теряю разум, когда ты рядом, но я не хочу быть одним из… череды тех, с кем ты… трахаешься. Де Мезьер не в счет — ты тогда спасал мою жизнь. Джованни, побелевший от проглоченной обиды, решительно встал и подошел к Михаэлису: — Я больше ни с кем не трахаюсь! Ты единственный, кого я люблю до безумия. Да, я в своём прошлом продавал своё тело за деньги, привилегии, красивую одежду, сытную похлёбку. Если тебя это настолько волнует… если ты будешь поминать мне об этом каждый раз, когда тебя начинает ослеплять ревность, то лучше мне будет уехать и никогда не вернуться! — Нет! — Михаэлис решительно схватил его за ворот камизы и притянул к себе. — Ты всё не так понял! — он кратко поцеловал Джованни в губы. — Я хочу именно того, чтобы ты остался со мной и не выторговывал ни у кого разрешения отправиться в Агд. Я хочу, чтобы ты учился, стал магистром медицины и вернулся в Агд. Вот моя главная цель! А не то, чтобы все последующие годы ты провёл в седле между Авиньоном и Агдом. Теперь скажи, хочешь ли ты того же? — Всем сердцем! — прошептал флорентиец, тая от всего лишь легкого соприкосновения с телом любимого. Но разум отказывался верить в то, что есть возможность осуществить это желание. — Но как? — Весь следующий год ты будешь готовиться к экзаменам, — быстро заговорил Михаэлис. — Через два дня отправимся в университет Монпелье, узнаем, что для этого необходимо. Я тебе помогу и знаниями, и деньгами. А следующим летом уедешь в Болонью, там преподаёт мой брат. Он тебе поможет. Но тебе больше не следует приезжать в Агд — это не только опасно из-за Понче, но и потому что в следующий раз брат Доминик захочет от тебя большего или напишет донос, чтобы власти схватили содомитов, если ты ему в чём-то не угодишь. Теперь ты понял, почему я затеял весь наш разговор? — И я больше не увижу тебя? — голос Джованни предательски дрогнул. — Нет, не здесь, — обречённо покачал головой Михаэлис. — Мы будем писать друг другу. Я к тебе обязательно приеду, но сейчас слишком сложное и неспокойное время, чтобы жить так, как мы жили раньше, — он поднял голову, примечая беспокойный полёт ласточек над их головами. — К дождю, видно… Мне тоже страшно, Джованни. Флорентиец осторожно коснулся губами изгиба любимых губ, осторожно поглаживая их кончиком языка, исследуя полураскрытый рот. Михаэлис издал стонущий вздох и обнял Джованни, вытаскивая подол его камизы из-за пояса, потянул за собой подальше, в тень рощи, за сложенные толстые брёвна, притащенные лесорубами для дальнейшей рубки на более мелкие поленья. Уложил спиной на мягкую листву, накрывая своим телом: — Любимый! — произнёс он на языке мавров, продолжая терзать губы краткими поцелуями. — Как же тяжело быть с тобой в разлуке! — его тёплая ладонь забралась к Джованни под камизу, огладила живот, поднялась выше, пальцы тёрли соски, пока те не затвердели. Флорентиец закинул ноги, скрещивая их на спине своего любимого, активно водя вожделеющим членом, скрытым за кожаным гульфиком, вдоль откликающегося паха Михаэлиса. Они быстро справились с завязками, являя друг другу влажные от смазки розово-лиловые головки членов, взращенные бутонами из-под кожицы крайней плоти. Палач подался назад, вобрал в рот чувствительный, подрагивающий и нежный цветок, ясно ощущая, как его желание дать удовольствие откликается во всём теле, пламенеющем под его руками. В этой ласке Джованни стал когда-то замечательным учителем, убедив Михаэлиса, что работа ртом не является исключительной особенностью шлюхи или действием, заглаживающим некую вину, а частью постижения истинного удовольствия. Брэ были также легко развязаны, и теперь обвисшие шоссы легко болтались на середине бедер широко раздвинутых в стороны ног Джованни. Губы Михаэлиса двигались в единой связке с пальцами, готовящими кольцо полусжатых мышц ануса к проникновению. Увлажнение слюной многообещающе настраивало на то, что флорентиец будет купаться в боли и наслаждении одновременно. Это обстоятельство будоражило кровь, затапливало и так затуманенную голову ожиданием мучительного удовольствия, которое нравилось именно своим долгим послевкусием. — Свяжешь? — шепнул поднимающийся с земли Джованни, побуждаемый своим любовником опереться о ствол дерева и прогнуться в пояснице. Михаэлис лишь хищно улыбнулся, сходил на опушку рощи за заранее приготовленными для дров веревками. Он распял Джованни между двух деревьев, привязав за запястья. — Люблю тебя! Расслабляйся и обвисай! — выдохнул в ухо палач, медленно и болезненно входя в тело флорентийца, поглаживая по бедрам и ягодицам, не давая зажиматься. Мучил Михаэлис долго и умело, до полной потери контроля в теле и разуме, напряжение в теле то поднималось, то исчезало, как и дрожь в сведенных мышцах ног и рук. Джованни несколько раз подходил к грани собственного удовольствия, почти изливаясь в умелые пальцы, скользящие по налитому кровью стволу, но Михаэлис отступал, тяжело дышал в затылок, прикусывал до боли плечи, в часы растягивая свои чувства, не желая выпускать «пойманную добычу», как он выразился, из рук. А после Джованни приходил в себя, лежа в расслабленных объятиях своего палача, пока не начал накрапывать дождь, грозивший перерасти в ливень. Вот тогда-то они и начали спешно собираться, собирая наколотые дрова в вязанки и взгромождая их на лошадей. — Муж хозяйки, что ты встретил у дома на краю поля — лесоруб, — объяснил наконец Михаэлис происхождение дров. — Я ему сломанные пальцы на ноге лечил. Неудачно уронил бревно, сейчас отлёживается в доме, — он натянул на себя мокрую камизу и сверху накинул плащ. Дождь был тёплым, да и ехать было недалеко. Раймунда встретила с радостью на пороге, накормила горячей мясной похлёбкой, похвасталась перед Джованни тем, что крыша в доме больше не течёт и дети не голодают, восхищенно поглядывая в сторону Михаэлиса, невозмутимо сидящего за столом. — Да, — согласился флорентиец, вгоняя женщину в краску, — в доме всегда должен быть мужчина, хозяин. Я так рад за тебя, Раймунда, что с Божьей помощью, у тебя всё налаживается. А то я обещал помогать, да редко бываю теперь в этих краях, — он задумчиво повернул голову с сторону окна, за закрытыми ставнями которого шумел сильный дождь. В доме было тепло и уютно. И вот за это ощущение — благой безопасности, желанности, покоя и умиротворения еще очень дорого придётся заплатить. Хотелось вернуться сюда вновь. Только когда? Внезапно в дверь раздался настойчивый стук: на пороге стоял Бертран, промокший до нитки, кутаясь в широкий плащ: — Привет тебе, Раймунда. Михаэлис у тебя? Отец Гийом послал за ним, сказал, чтобы зашел к ним в доминиканский конвент. — Как за лекарем или как за палачом? — со своего места, не утаивая насмешки, выкрикнул Михаэлис.