abuse

-Хён… Что ты тут делаешь? — смотря в пол, полушепотом произнес Бэкхён. -Вчера я вернулся в Корею, но уже завтра я возвращаюсь в Китай, так что у нас мало времени, — он ослабил галстук на своей шее, — а у тебя тут миленько, Бэкхёни. -Не называй меня так, — Бэкхён пытался вести себя спокойно, но сердце его было готово разорваться от страха. — Подойди-ка ближе, — он поманил его пальцем, — я так соскучился по твоим сладким губам на своем члене. Ты сделаешь хёну приятно? Каждое слово мерзким эхо звучало в ушах, Бэкхёну не было так страшно уже давно. Ему хотелось расплакаться и умолять, чтобы Юн Чжебом, его сводный старший брат, ушел и никогда не возвращался. Ему так хотелось избавиться от всего этого. Если бы у него хватило сил дать ему отпор. Он ненавидел своего хёна. С того самого дня он желала ему лишь смерти, в самые отчаянные моменты он сам желал убить его, если бы только он мог… В его голове, картинка за картинкой, рисовались образы всех пережитых дней унижений. К горлу подкатил ком и Бэкхён больше не мог сдерживаться. — Нет, проваливай отсюда, убирайся из моего дома! — кричал он. -У меня нет желания играться с тобой, подойди по-хорошему, иначе все будет как обычно, — тон его голоса стал угрожающим. «Как обычно, как обычно, как обычно…» — эхом отдавалось в голове Бэкхёна. Перестав пятиться назад, он сорвался на бег, чтобы запереться в ванной, но споткнулся о чертовы пакеты и шумно свалился на пол, больно ударившись коленями. Пустые бутылки громко зазвенели и, вывалившись из пакета, покатились по полу. Бэкхён наблюдал за ними и думал, что теперь точно не успеет вынести мусор к приходу Кёнсу. Он беспокоился об этом, потому что дома у До всегда было чисто, все вещи были на своих местах, не было ни одной детали, к которой он мог бы придраться. Он так же не успеет зайти в магазин, на секунду ему даже представилось лицо друга, с укоризненным взглядом, потому что Кёнсу прислал сообщение, где было сказано, что он сам приготовит им пиццу. Сегодняшний вечер казался Бэкхёну особенным, он ждал его. Сегодня ему хотелось чувствовать себя нужным кому-то. По настоящему нужным. Но все это улетучилось в мгновение ока, после того, как Бэкхён увидел брата на пороге своей квартиры. Сейчас он, такой отвратительный, валялся в куче рассыпанного мусора и плакал, потому что воспоминания перенесли его к тому времени, когда ему было шестнадцать лет, когда хён, которому он доверял, впервые надругался над ним. Он не понимал, чем заслужил такое обращение, но и повлиять на это никак не мог, потому что единственным человеком, который мог его защитить — была его мать, которая к тому времени уже умерла. Бэкхён ненавидел ее за то. — Ты такой жалкий, — с этими словами он подошел к Бёну и, схватив его за волосы, потащил к кровати, — ух ты, даже бельё постельное поменял к моему приезду, мой заботливый младший братик, — противным голосом проговорил Чжебом. Бэкхён решил для себя, что сопротивляться нет смысла, если он будет слушаться, то все быстрее закончится, он уйдет и все будет как раньше. «Больно не будет» — мысленно успокаивал себя Бэк, сам не понимая, о какой конкретно боли он говорил — физической или моральной. По все нормам морали он должен был сопротивляться, врезать как следует этому уроду, ведь он больше не тот шестнадцатилетний слабый подросток. Да? Он должен был чувствовать злость и ярость. Но он не чувствует ничего. Он — кукла в человеческий рост. Словно резиновая покупка с сайта для взрослых. Больше нет гордости, нет желания отомстить. Просто пусть все кончится. Неприятно-холодные пальцы скользят по коже, будто режут ее. Каждое прикосновение до тошноты омерзительное, неправильное. Чжебом возвышается над худым телом, сейчас, на его фоне, Бэкхён абсолютно никто. Он лежит на белой простыне, вжатый в мягкий матрац и просто ждет. На секунду Бэкхён перевел взгляд на хёна, его наглое выражение лица отпечатывается под коркой черепной коробки. Он не забудет, он помнит каждый гребанный раз, уже на протяжении пяти лет. Даже тогда, когда он закрывает глаза, мечтая забыться — ничего не выходит, он не может убежать от этого. Оставив Бэкхёна совершенно обнажённым, он провел пальцами по неровным шрамам на бедрах от канцелярского ножа. Он помнил этот день, он застал его в туалете с окровавленными ногами. Почему шрамы именно здесь он не знал, да и ему было на это плевать. Ему нравилось представлять, как страдал его младший брат в этот момент, как слезы скатывались непрерывным ручьем с его глаз. Ему нравилось видеть его жалким. И сейчас, когда Бэкхён лежал безжизненной куклой, его не устраивало. Чжебом прекрасно знал, что в конечном итоге его брат заплачет от унижения и боли. Бён Бэкхён каждый раз клялся, что больше не покажет своему мерзкому старшему брату ни единой эмоции. Но каждый блядский раз его нервы сдавали, огромный ком боли и страха накапливался внутри, и буквально разрывал все внутренности. Бэкхён не мог выдержать такого давления, поэтому выплёскивал их наружу через громкие вопли и слова-проклятия, адресованные, как обычно, Юн Чжебому. Бэкхён тихо заскулил, когда хён резко схватил его за руку, заставляя сесть на кровати. Он стоял, напротив. Наклонившись, он требовательно присосался к губам Бэкхёна. Второй послушно открыл рот. Сколький и мерзкий язык ворвался и властвовал в его рту. Целовался он гадко. Не теряя больше времени, Чжебом сжал волосы Бэка на макушке, до боли сжимая, чтобы тот открыл рот и, воспользовавшись моментом, оказался внутри теплого рта. От неожиданности Бэкхён подавился, ему хотелось откашляться, но настойчивый брат продолжал активно двигать бэкхёновской головой. Он мерзко стонал и говорил всякие мерзости о Бёне. Комната наполнилась отвратительным хлюпающим звуком и хриплым мычанием Бэкхёна. И, конечно же, воодушевленными стонами его хёна. После пары минут унизительных фрикций, он отстранился. Бэкхён закашлялся и тяжело дышал. Ему хотелось умереть. —Твой рот все так же хорош, — заключил Чжебом, — а теперь развернись. Бэкхёну ничего не оставалось, кроме как послушаться. Он облокотился грудью о кровать, ушибленные колени зудели. Парень снова подумал о Кёнсу. Сейчас ему было бы все равно, если бы он увидел его в таком виде. Кёнсу точно отвернется от него, если узнает, что его периодически насилует старший брат. Разве ему не было бы мерзко общаться с таким? Если самому Бэкхён мерзко от своего существования, то что вообще можно было бы подумать о До? Но где-то в сердцах Бён надеялся, что Кёнсу все же не придет. Бён не сможет ответить на звонок телефона, а До слишком правильный. Отсасывать Бэкхёну было до тошноты омерзительно, но то, что происходит сейчас — выше его сил. Слезы непроизвольно скатываются одна за одной, они предательские, обнажающие душу перед самым гнусным человеком на земле. Они как кислота — жгут кожу до костей. Психогенная боль. Чжебом водит членом по округлому заду Бэкхёна, он в предвкушении узкой дырки своего глупого брата. Всего одним резким движением, он входит, заставляя Бёна громко вскрикнуть от боли и содрогнуться всем телом. Он отчаянно цепляется короткими ногтями за простынь, пытаясь отвлечься. Но отвлечься не получается, потому что грубые толчки разрывают тело Бэкхёна. Он надсадно кричал в матрац и сжимался в агонии. Ужасная боль пронизывала каждую клеточку. Он не знал, где болело сильнее — в его порванном заду или в его воспаленном, от пережитой боли, мозге. Чжебом не прекращал стонать от удовольствия и причиненной боли своему брату. Он наслаждался своим превосходством и силой. Сжав плечи Бёна, он глубже насаживал несопротивляющееся тело и рычал в ответ на жалкие крики Бэкхёна. Доходя до пика удовольствия Чжебом стянул его с кровати и приставил головку к сомкнутому рту. — Открой рот, мразь. В списке вариантов не было пункта ослушаться, поэтому отвратное месиво из собственной крови и спермы хёна красовалось на лице и во рту. Вкус был не настолько мерзким, как осознание того, что именно это было, поэтому Бэкхёна вывернуло в нескольких сантиметрах от места, где он сидел. — Блять, что за? — скривился Чжебом, — ты стал еще ниже в моих глазах, а я-то думал, что ниже уже некуда. Он стянул презерватив с обмякшего члена и небрежно кинул рядом с Бёном, затем обтер свой мерзкий отросток о простынь и спрятал в штаны. — Теперь увидимся не скоро, Бэкхёни, мои дела идут в гору, так что не скучай за братиком, — голос все такой же мерзкий, он режет слух. После того, как входная дверь хлопнула, и Бэкхён наконец-то остался в таком желаемом одиночестве, он зарыдал, задыхаясь. Его грудь ходуном. Непрекращающийся приступ истерики и отвращения ко всему. В первую очередь к себе самому. Так всегда это и происходило. Чжебом всегда уходил сразу же. Оставаться с грязным Бэкхёном не входило в его перспективы никогда. С самого первого знакомства он невзлюбил его. И Бэкхён не знает за что. Сначала это были простые оскорбления и задевания. Пинки и подзатыльники. Но после смерти матери все изменилось. — Ненавижу, — закричал Бэкхён. Он поднялся с пола и стянул все постельное белье. В порыве ярости пиная подушки в разные стороны. Идеально-белое одеяло попало прямиком в блевоту и Бэкхён наблюдал, как оно, намокая, становится грязно-желтого цвета. С его жизнью точно так же, его кристально-чистое будущее тщательно вымочили в мерзких массах. И если это одеяло может спасти самый дешевый пятновыводитель, то, к сожалению, для его жизни таких пятновыводителей еще не придумали, ни один бы не справился с таким огромнейшим количеством дерьма. Затем он побежал в душ, чтобы с мыть с себя каждое прикосновение, хотелось стереть кожу до крови, чтобы избавиться от этих навязчивых ощущений. Зад саднил и все еще кровоточил. Он аккуратно прикоснулся пальцами, чтобы смыть кровь и сморщился от болевого ощущения. Горячая вода раздражала кожу еще больше. Выйдя из душа полностью обнаженным, и оставляя после себя мокрую дорожку влаги, он нашел в шкафу тонкий плед и замотался в него, осев на пол. Голова тяжелая от огромного количества негативных мыслей, которые теперь не скоро покинут Бэкхёна. Он смотрел в угол комнаты отсутствующим взглядом. А в голове чертов ад. Снаружи он будто под наркозом, будто и нет сейчас никакого Бён Бэкхёна, а внутри его разрывают тысячи капканов, которые расставлены на протяжении всей его жизни и в которые он снова наступает, прогибаемый обстоятельствами. Он, в общем-то, привык так жить. Привык получать всю эту боль. Вот только по природе своей он очень эмоциональный, поэтому каждый раз для него — как в первый. Больно. Самобичевание Бэкхёна прервал телефонный звонок. Не сложно было догадаться, кто звонил. Кёнсу. Сердце замерло на мгновение. Он сидел не шевелясь. Словно Кёнсу узнал бы через телефон, что в комнате кто-то есть. Сейчас Бэкхён не может увидеть его, не хочет. Или хочет. Но все равно не сейчас. Его заплаканный и ужасный внешний вид, куча мусора, блевота, кровавый гондон, любезно оставленный хёном, блевота и разбросанное постельное белье — как это все объяснить Кёнсу? Бэкхён ненавидит жалость. Он жалкий. Самый жалкий человек на планете. А До будет обязательно жалеть бедного Бэкхёна. Снова звонок, но уже в дверь. Пришел все-таки. 1,2,3… До Бэкхёна доходит, что дверь не заперта. Он резко вскакивает с места и несется в прихожую. Только бы успеть закрыть. Он все объяснит потом. Пожалуйста, только бы успеть. Первое, что видит До Кёнсу — это разваленные пакеты с мусором. Он думает, что это странно, но внимание на этом не заостряет. Это ведь Бён Бэкхён. — Эй, почему ты не отвечаешь на мои звонки? — недовольный крик Кёнсу разлетается по квартире и оседает на нервных окончаниях Бэкхёна. Второе, что видит До Кёнсу — это Бэкхён. Вид у него такой, словно по нему проехалась фура. Вид пугающий. Тут он думает, что все-таки что-то случилось. — Ты чего такой… — он не успевает до конца озвучить свой вопрос. Третье, что видит До Кёнсу — балаган в спальне и растекшийся презерватив. Его глаза округляются, а рот застыл в немом вопросе. И только потом До Кёнсу замечает, что Бэкхён плачет. Теперь он уверен, что что-то случилось. Но что?