Always

If you must wait Wait for them here in my arms as I shake If you must weep Do it right here in my bed as I sleep If you must mourn, my love Mourn with the moon and the stars up above If you must mourn Don’t do it alone Keaton Henson

      Действительность вопила от осознания безысходности оглушающе громко.       Молчание становилось почти невыносимым. Давило со всех сторон, сжимало, словно невидимые тиски, намереваясь вытеснить из лёгких последний воздух, в порошок скрашивая рёбра.       Наруто всегда ненавидел тишину. С самого детства она причиняла ему невероятную боль. В его квартире всегда было слишком тихо. Ни единого шороха, ни единого звука. Нарушать её было просто-напросто некому. Он не любил вечера. Такие долгие, нестерпимо долгие вечера. Проклинаемый всеми джинчурики крепко зажмуривал глаза, стараясь поскорее заснуть, чтобы больше не ощущать это тягучую пустоту каждой частичкой сознания. Поскорее бы наступило утро. Поскорее бы первый лучик солнца украдкой проскользнул в небольшую комнату, коснулся торчащей из-под лёгкого одеяла светлой макушки, пробежал по торчащей во все стороны чёлке и заиграл на пушистых ресницах, заставляя мальчугана поморщиться и явить миру бесконечную глубину голубых, по-детски наивных глаз, в которых можно было разглядеть столько боли, сколько ребёнку просто непозволительно чувствовать.       «Интересно, а солнцу бывает грустно? Оно ведь тоже совсем одно, ведь так?» — рассуждал пятилетний мальчишка, любуясь на огненное марево заката.       Светило целый день дарило людям своё тепло, а они лишь раздражённо щурились, когда его лучи случайно попадали на их лица.       Каждый день оно сгорало, чтобы на следующий день снова вернуться на небосвод. Вот оно скрывается за горизонтом, уводя за собой все краски. На деревню опускается прохладный голубоватый свет.       «Точно! У Солнца ведь есть Луна! Наверное, она очень его любит, раз помогает Солнышку освещать землю по ночам, давая ему время отдохнуть», — добродушно заключил малыш, искренне улыбаясь выглянувшей из-за пелены облаков Луне.       У всех его ровесников были родители, братья и сёстры, которые ежедневно с заходом солнца растаскивали их по домам, а затем заставляли мыть руки и садиться за стол. Их принуждали есть ненавистную капусту, заботливо разрезая для них получившийся слишком жёстким кусок мяса. За столом они часто что-то бурно обсуждали, иногда ругались, а иногда громко смеялись. Наруто часто наблюдал такие картины, притаившись под незашторенными окнами. Так он мог хотя бы на мгновение почувствовать себя частью всего этого.       Возвращаясь домой, джинчурики часто проходил по берегу реки, где время от времени натыкался на самого противного из всех сверстников мальчишку со слишком, как казалось Наруто, длинными чёрными волосами и наглой ухмылкой.       «И чего он постоянно здесь сидит? Малышам давно пора домой!» — презрительно фыркал мальчишка, когда Учиха Саске оборачивался и так же кривился в ответ.       Наруто никак не мог объяснить этого, но каждый раз после подобной мимолётной встречи с этим выпендрёжником, ему почему-то становилось легче. Вечер переставал казаться таким уж ужасным. Тишина становилась чуть менее давящей, а засыпать было совсем несложно. Именно тогда он начал понимать, что не только ему некуда торопиться, Саске тоже некому было звать домой, сажать за стол и кормить ужином. Наверно, он тоже возвращался к себе, когда солнце исчезало с небосвода, а на его место приходила луна. Такая же отстранённая и ненавязчивая, как сам Учиха.       «Может, он не такой уж и засранец?» — задумывался будущий шиноби, но потом тут же гнал эти мысли прочь. — «Из него хороший парень, как из меня девчонка».       Узумаки почти возненавидел себя за то, что сказал. Его борьба с самим собой ни в коем случае не должна была отразиться ни на ком, кроме него. Он просто не имел права срывать свою злость на ни в чем неповинного друга. Это только его проблема. Его ненормальная привязанность. Его слабость.       — Саске, я… — нерешительно начал парень, резко останавливаясь. — Я не должен был этого говорить, — продолжил Наруто, когда убедился в том, что тот тоже остановился и внимательно смотрит на него.       — На правду не обижаются, — старательно изображая непринуждённую улыбку, попытался отмахнуться Учиха.       — Ляпнул, не подумав, — пропуская всё мимо ушей, словно в забытье прохрипел нервно джинчурики. — Ты же меня знаешь, сначала говорю, потом думаю!.. То есть я так не думаю, просто вырвалось, я разозлился, поэтому не принимай на свой счёт, хорошо?  — завершил свою сбивчиво пламенную речь Узумаки.       Он так извиняется, хотя не сделал ничего плохого. Чувствует себя виноватым перед тобой.       Полнейший абсурд.       Саске не мог смотреть на то, как единственный, кто был ему по-настоящему дорог, переживает за то, что мог обидеть того, кто несколько раз пытался лишить его жизни. Однако это прекрасный момент, чтобы наконец-то выявить причину его злости.       Сделать вид, будто ничего не было, чтобы не доставлять Наруто ещё больше негативных эмоций или надавить сильнее, довести джинчурики до состояния бешенства, в котором он наконец-то сможет высказать всё, что на самом деле о нём думает?       Сознание буквально готово разорваться напополам. В голове идёт кровавая бойня между совестью и эгоизмом.       Какой же ты всё-таки мудак.       — Почему? — наконец-то решился Учиха.       — Что почему? — поднимая растерянный и слегка не понимающий взгляд.       — Почему разозлился? — терпеливо отчеканил парень       — А-а-а, — растеряно тянет Наруто, — пожалуйста, просто забудь, — в глазах практически мольба.       Да что с тобой не так, чёрт возьми, Узумаки? Ты, правда, что ли, мазохист?       — Забуду, если ответишь на мой вопрос, — холодно отрезал Саске.       Давай, злись, лезь в драку, ори. Ломайся, мать твою, выплесни это дерьмо. Хватит терпеть, хватит жалеть меня, искать мне оправдания. Я просто хочу знать, что ты на самом деле чувствуешь. Это куда важнее любой фальши.       Не нужно заставлять себя играть со мной в дружбу.       — Твоё право, — тихо выдохнул джинчурики, устало прикрывая глаза.       Наруто не собирался ничего объяснять хотя бы потому, что и сам не понимал ничего из того, что творилось у него в голове.       И почему всё всегда заканчивается именно так?       Почему те, кто понимают друг друга, как никто другой, до сих пор не могут найти общий язык? Почему не могут общаться, как нормальные люди? Почему вопросов на их пути всегда будет больше, чем ответов?       Оказалось, что всё, к чему они так долго шли — грёбаный тупик. Херова пропасть.       Абсолютная безысходность. Абсолютный провал.       Узумаки сдавленно что-то бормочет и медленно разворачивается, направляясь в сторону городка.       И это всё?       Так всё закончится?       Прямо здесь и сейчас?       Возможно. Наруто просто не видел другого выхода. Всеми силами старался уцепиться за самую тонкую ниточку, но её не было.       Ничего не было.

***

      Он делает шаг, а затем ещё один. Всё сильнее отдаляется. Наруто и сам не мог поверить, что делает это.       Окончательно запутался.       Впервые в жизни он не знает, что должен делать. Впервые опускает руки, сдаётся. Неужели несломимый Узумаки Наруто сам загнал себя в угол? Уничтожил себя изнутри. Создал непреодолимую преграду из пустоты.       Разве это не глупо? Он всегда рвался вперёд, вдребезги разбивал барьеры в людских сердцах, превозмогал страх, тишину и отчаяние. Сдирал с себя кожу, чтобы двигаться дальше, ставил на кон всё, что имел, потому что твёрдо верил в свою мечту и цели.       — Зачем всё это? — отчаянно зашипел Учиха. — Столько лет… столько, мать твою, лет ты пытался заставить меня поверить тебе! — сорвался на крик Саске, в один прыжок настигая осунувшегося джинчурики, бесцеремонно хватая его за плечо и рывком разворачивая к себе. — А ведь я поверил! Признал тебя другом, единственным человеком, на которого мне, чёрт возьми, не плевать!       Горло болезненно саднит, хочется кашлять. Господи, он почти задыхается, но продолжает рвать связки на мельчайшие волокна. Не хочет останавливаться. Не может. Слишком долго он держал всё в себе. Слишком долго не снимал практически приросшую к плоти маску хладнокровия, которую сейчас так безжалостно сдирал, утопая в горячих струях пульсирующей крови.       Узумаки молчит, отстранённым, почти ничего не видящим взглядом скользит по раскрасневшемуся лицу больно сжимающего его ключицу парня.       — Кричать о дружбе до гроба куда проще, да? — зло скалится Саске, грубо встряхивая джинчурики за плечи. — Твоя неприязнь вполне очевидна, так что найди в себе грёбаные силы сказать это!       Моя… неприязнь?       Наруто буквально почувствовал, как что-то внутри щёлкнуло, надломилось, перегорело.       Саске не успевает проследить за движениями разбушевавшегося урагана, когда тот мощным ударом в грудь отправляет его в свободный полёт. Учиха больно ударяется спиной о ближайшее дерево, непроизвольно выхаркивая бордовую субстанцию себе под ноги. Кажется, у него сломано ребро. А может, и два.       Разве не этого ты хотел?       Несколько замешкавшись от нахлынувшей боли, он пытается встать, но его опережает Наруто. Парень, хватая друга за воротник тошнотворной футболки, одним движением отрывает его от земли, на вытянутых руках прижимая Саске к шероховатой поверхности.       — Если мне не изменяет память, мы уже проходили этот этап, или я где-то ошибаюсь, м?       Узумаки тяжело дышит, его руки трясутся, а в глазах рвёт и мечет неистовая буря, которую так старательно пытался призвать Саске.       — Да, когда ты строил из себя саму доброту, — хрипит Учиха, давясь собственными словами, за что получает очередной удар, однако на этот раз он пришёлся в область живота, отчего зажатый в стальной хватке шиноби заходится в непрерывном кашле.       Разве Наруто не предупреждал, что, стоит ему услышать о том, что Саске сомневается в его искренности, Узумаки собственноручно выбьет из него эту дурь? Предупреждал. Не понимает по-человечески, может, через побои когда-нибудь поймёт.       Как у него вообще рот открывается говорить подобное? Как может думать о подобном?       Джинчурики стискивает зубы, очередным ударом вырывая из горла друга сдавленный стон.       Он не рассчитывал на то, что сможет что-то изменить. Уже нет. Наруто всего лишь хотел сбросить этот, ставший таким ненавистным, груз.       — Это безумно сложно, — еле слышно проговорил Узумаки, не ослабляя хватки. — Сложно постоянно вспоминать о человеке, не имея понятия о том, увидишь ли ты его ещё хоть раз.       Вот так просто. Разрушая все существующие грани, пронзая треклятую реальность, разбивая выстроенные барьеры на тысячи осколков.       — Каждый грёбаный день, каждую хренову минуту. Я не хочу постоянно мечтать о встрече с призраком.       Пуля выпущена, обойма пуста.       Чтобы мы не делали, всегда есть рубеж, пересечение которого делает наши действия необратимыми. Точка невозврата. Момент, после которого ничто уже не станет прежним. Момент, запускающий громадный механизм, каждая шестерёнка в котором вне нашей власти.       Один-единственный поступок, одна короткая фраза в корне меняет всю вашу жизнь. Всё, что было «до» просто перестаёт существовать, растворяется в небытие. Вас будто переворачивают вниз головой, яростно вытряхивая из-под кожи все убеждения, которым вы были верны, а затем снова дают вашим ногам коснуться земли, да только вот стоять вы уже не можете. Мягко оседая вниз, испытывая бешеное головокружение и безжалостно резкое осознание того, что вы в упор раньше не замечали, а ведь всё плавало на самой поверхности привычно лживого океана.       Что-то абсолютно новое, невероятно чистое и до глупости простое.       В глубине души он всегда знал это, всегда чувствовал эту связь, эту до умопомрачения тонкую, почти что прозрачную, но такую прочную на разрыв нить.       Всё это время Наруто всем своим существом желал одного, но по какой-то причине отказывался признавать это. Каждый день, каждую ночь, каждый час. Узумаки всего лишь хотел, чтобы Саске был рядом. Хотел, знать, что он здесь, видеть его рядом с собой, ощущать его присутствие каждой клеточкой тела.       Каждый раз, когда он пересекался с Учихой, уже давно не ребёнок ощущал невероятное облегчение, некое спокойствие и, в то же время, умопомрачительный взрыв. Вечно царапающее сознание чувство нехватки чего-то до боли необходимого исчезало. Он переставал задыхаться, переставал раздражаться. Радовался любой банальной мелочи, обращал внимание на то, чего раньше не замечал, начинал видеть красоту в том, что до этого считал обыденным. Начинал жить.