Always

Так должно было быть, Ты стал Солнцем моим. Выходи из воды сухим. Я же не навсегда. Да пойми ты меня — Это только моя вина. daKooka

      — Роза рождается розой и остается ей всегда. Она не превратится в другой цветок, не станет хуже пахнуть, даже если оторвать все её листки, сломать шипы, пересадить в другое место, поливать другой водой, окружить другими, самыми омерзительными на вид растениями. Да, её лепестки могут потемнеть или, наоборот, потерять цвет. Она осунется, поникнет, возможно, засохнет. Но она останется розой. Останется самой собой, единственной и, пожалуй, лучшей в своём роде.       Что это?       То, что я на самом деле думаю.       Почему?       Потому что знаю, что прав.       Стоило ли произносить это вслух?       Умалчивать — всё равно что снова соврать самому себе.       — Даже не знаю, сколько раз я слышал, что моя роза на самом деле принявшая ее облик змея. Они любили повторять это. Каждый раз пытались убедить в том, что эта роза насквозь пропитана ядом, что к ней опасно прикасаться, с ней не стоит иметь дела. Вот только я знал, что в самом начале пути меня могла понять только эта самая роза. И я верил в неё. Я всегда верил в тебя, Саске, так что кончай трепаться о том, что ты не стоишь моей доброты, — будто закончив читать мантру, подытожил Узумаки.       Всё это время он по привычке мерил палату шагами, наконец остановившись напротив окна.       Саске не мог видеть его лица, не мог видеть тех эмоций, которые, он был готов спорить, сменяли одна другую.       Слова, произнесенные Наруто, делали Учиху самым счастливым человеком в мире, но в то же время и самым несчастным.       Именно сейчас он понял, что совсем не знает Узумаки. Это пугало. По-настоящему пугало.       Услышать подобное от крикливого балбеса было верхом неожиданности. Недосягаемая глубина. Теперь Саске точно мог с чистой совестью выкинуть свою прогнившую, ни на что ни способную душонку куда подальше.       Она не шла ни в какое сравнение с этой кристаллической чистотой. Голая и открытая сущность джинчурики была прекрасна своей открытостью и абсолютным отсутствием какой-либо фальши.       За всё это время его голос ни разу не дрогнул, он был полностью уверен в своих словах. Говорить подобные вещи, сравнивать его, нукенина, с розой, в которую Узумаки поверил — пожалуй, верх добродушия, верх того, на что способна человеческая душа.       Блядская чистота, блядская откровенность.       Что же ты, блять, делаешь со мной, Наруто?       Что же ты, блять, делаешь?       Он почти что терял сознание и снова приходил в себя.       В какой-то момент он даже начал злиться на нерадивого добродетеля, который столько вынес из-за него.       Какого вообще чёрта ты, идиота кусок, решил, что мне нужна твоя жалость, твоя забота, твое треклятое «друг»?       Какой грёбаной извилиной в твоей блондинистой башке ты смог понять, что нужен раньше, чем я сам осознал это?       И какого ебаного хера я так благодарен тебе за это?       — Тебе плохо?       Учиха моментально подскочил на месте, едва не вписавшись головой в изголовье кровати: в очередной раз погрузившись в ворох мыслей, он не заметил, как джинчурики навис над ним, озадаченно хмуря брови.       У этого парня определённо что-то не так с головой.       Саске был практически уверен в том, что после их последней встречи Узумаки не подойдёт к нему ближе, чем на метр, ведь иначе… как он там говорил? «Гадкий гад» снова не сможет удержаться и продолжит воплощать в жизнь свои похотливые желания.       Ну ничему жизнь не учит.       Что ж, будем учить…       — Вот тебя вставляет, — задумчиво протянул Наруто, внимательно наблюдая за весьма неординарным поведением друга, который то залипал в одну точку, то начинал часто и громко дышать, то подпрыгивал как ужаленный. — Орочимуру тебя, случаем, ни на что не подсадил? Это бы многое объяснило. — Нервно хохотнув, Наруто как-то измученно провёл рукой по волосам.       Всё это время он старательно изображал беспечность, и Саске почти поверил в этот искусно сыгранный спектакль. Однако этот неприметный жест джинчурики тут же выдал его с потрохами.       Всё волнение, все переживания, вся нервозность моментально вылезли наружу, обнажая натянутую до предела струну, которая лопнет, стоит только надавить чуть сильнее.       Этот визит явно дался ему непросто. Непросто было прийти сюда, непросто смотреть на человека, который полез к тебе с поцелуями, непросто делать вид, будто ничего не было.       Прости меня, Наруто.       Пожалуйста, прости.       Я больше не доставлю тебе таких проблем.

***

      Осмелиться навестить Саске в больнице после того, что произошло два дня назад, было сложнее, чем выступить против Мадары: пусть он и был рад тому, что наконец смог понять, что именно чувствовал всё это время, Наруто сомневался в правильности происходящего.       В мире шиноби не было как таковых рамок и запретов касательно однополых отношений: большинство браков заключалось в известных кланах ради продолжения рода и прочего, в остальном никто не указывал тебе, с кем быть.       Да и дело было совершенно не в этом. Узумаки — последний, кто будет задумываться о мнении общественности. Его волновало совсем другое.       Наруто не был уверен, что Учиха сделал… Сделал то, что сделал осознанно.       Джинчурики не мог не заметить некоторых изменений в поведении друга. С самой первой их встречи в этом году всё их общение изменило тональность. Заиграло другими красками, возможно, более глубокими цветами.       В какой-то степени Саске стал более откровенным.       Он всё реже скрывал свои эмоции, меньше молчал, почти не выпендривался и практически не говорил ничего, что могло бы задеть Узумаки.       Стал более настоящим, что ли.       Что бы кто не говорил, Наруто всегда знал, что настоящий Учиха именно такой, и искренне недоумевал, что другие в упор не видят этого.       Не считая Ируку-сэнсея, Саске был первым, кто был готов пожертвовать собой ради ненавидимого всеми носителя демона-лиса. Ради непутёвого идиота, который вечно всем досаждал, чтобы хоть кто-то обратил на него внимание.       Саске был куда добрее всех этих людей, которые сейчас считают его гнусным предателем, как и Итачи.       Да он бы скорее сам предал деревню, чем позволил кому-то хоть пальцем тронуть Учиху.       Признание лицемерных жителей Конохи не стоило и лепестка его розы.       Его драгоценной розы, которая была куда важнее всех остальных.       Его первая и самая сильная привязанность.       Его первый и настоящий друг.       Его первая и самая прочная связь.       Даже тысячи новых друзей, новых связей и уз никогда не смогут заменить Саске.       Пусть они будут мягче, пусть они будут более искренними и открытыми, пусть будут находиться рядом с ним каждую минуту.       Они никогда не смогут стать важнее него.       Не станут ближе или роднее. Не станут теми, за кого он будет готов умирать каждый день.       Он не сможет любить их так же, как Саске.       Просто не умеет любить кого-то больше, чем Саске.       И вряд ли научится.       Вот только понимает ли сам Учиха, сколько возможно ложной надежды он дал Наруто своим поступком?       В отличие от ситуации с Хинатой, Узумаки не собирался играть влюблённость.       Для него всё было по-настоящему.       Это было важно.       И он хотел верить, правда хотел.       Узумаки до боли сжал кулаки, тщетно стараясь по кускам собрать вдребезги разбитое спокойствие.       Гробовая тишина.       Снова эта тишина. Он ненавидел ебаную тишину. Звуки ломающихся надежд всегда оглушают, когда царит такая тишина. Наруто знал это не понаслышке.       Она любит сковывать грудь, выдавливая из неё судорожные всхлипы своей жертвы. Узумаки просто надоело кормить ненасытную тварь своей болью. Хотелось почувствовать нечто иное.       Видимо, не так уж всё поменялось.       — Думаю, тебя продержат ещё пару дней, — тихо и холодно. — Я не умею читать мысли, так что пойду, — горько усмехается джинчурики, засовывая руки в карманы. — Удачи.       На этом всё. Рукоплещите, товарищи, искупайте нас в овациях! Финита ля комедия! Просьба освободить помещение.       Он уходит. Снова. Так будет лучше.       Но только что это? Что это, Наруто?       Наверное, этот момент навсегда останется в его памяти.       Рыжее с розоватыми просветами марево заката за открытым окном, чьи-то шаги в коридоре, внезапно ставшая такой изящно-хрупкой фигура Узумаки и такие огромные, подернутые бирюзовой пеленой пугающе спокойной печали глаза.       Речь дана людям для простоты общения. Наиболее лёгкий способ передачи информации, которым всё человечество продуктивно пользуется. Всё, за исключением двух шиноби, чьё восприятие друг друга больше похоже на животные инстинкты, где любые слова заменяют жесты, скользящие в воздухе мысли, эмоции, которые можно прочесть лишь в отражении глаз.       Два барана, проще говоря.       Единственный плюс — всё, что они говорят друг другу своим особым способом — чистая правда.       Они не умеют лгать.       Будто бы помедлив ещё мгновение, джинчурики разворачивается, быстрым шагом идёт к окну и уже заносит руку, чтобы в следующую секунду опереться на неё и сигануть наружу.       Твою мать, Саске, сделай уже хоть что-нибудь, ведь если он уйдёт сейчас, уже не вернётся.       Хватит совершать лишь ошибки. И за что тебя вообще называли гением?       Это просто, вроде как кнопку нажать.       Раз и всё.       Блять.       — Стой, — сдаваясь. Подчиняясь немому давлению Узумаки. Наплевав на собственное решение.       Наруто замер так быстро, словно только и ждал этой команды.       — Стою, — весело отозвался Узумаки, еле сдерживая смех.       — Ты ведь это специально! — голосом обманутого ребёнка возмутился Саске, недоуменно хлопая ресницами.       У него тут вопросы жизни и смерти решаются, а этот недоумок просто издевался над ним всё это время!       — Не всё ж тебе людьми манипулировать, — закатил глаза Наруто, облокачиваясь на подоконник. — Я тебя очень внимательно слушаю.       — Можно подумать, ты сам не понял…       Попытать удачу стоило. Говорить об этом вслух было слишком сложно.       — Нет, Саске, не понял. Я много прошу? Ты сам безумно любишь упоминать о своих косяках, так что, думаю, после «всего», — передразнивая Учиху, прошипел Узумаки, — я заслуживаю хотя бы банальных объяснений того, что происходит сейчас.       Заслуживаешь.       Только вот с чего начать?       Я не могу долго смотреть тебе в глаза, потому что сразу начинаю тонуть в них и напрочь забываю о том, где нахожусь.       Я не могу долго смотреть на твои волосы, потому что безумно хочу дотронуться до них.       Я не могу долго смотреть на твою чёртову шею, потому что сразу хочу прикоснуться к ней губами.       Я не могу долго ощущать твой запах, потому что каждый херов раз он сносит мне крышу, отбивая ощущение реальности.       Я начинаю дрожать, когда ты дотрагиваешься до меня, потому что хочу, чтобы этот момент длился вечно.       Я начинаю задыхаться, когда ты говоришь, потому что я так чертовски хочу кусать твои губы, нуждаясь в них, как самый безнадежный в мире наркоман.       Я начинаю отсчитывать секунды от момента, когда ты пропадаешь, до самого твоего возвращения.       Я так чертовски люблю твою поцелованную солнцем улыбку.       — Я так чертовски лю… — остервенело продолжил свою мысленную тираду Учиха, когда его так нагло прервали.       Прервали невероятно глубоким поцелуем, выбивая из лёгких последний воздух.       Слишком горячий, почти обжигающий язык Наруто был куда более обезоруживающим, чем Учиха мог себе представить. Одним лишь только языком, хозяйничающим у Саске во рту, Узумаки заставлял обладателя шарингана почти кончать от внезапно нахлынувшего возбуждения.       Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, чёртов идиот.       Что-то похожее Наруто уже ощущал в те моменты, когда Курама пытался завладеть его сознанием. Нечто пылающее, распространяющееся по всему телу, заставляющее всё мышцы напрячься, заставляющее потерять контроль и полностью подчиниться этой звериной жажде.       Только сейчас это была не жажда убийства, не безудержная ненависть, а нечеловеческое желание.       Желание въедаться в такие Учиховские губы, которые обычно были либо плотно сжаты, либо их искажала недобрая ухмылка. Сейчас же такие мягкие и податливые. Только для него.       Желание изучать этот рот, вылизывая каждый миллиметр, сталкиваясь с его языком.       Желание ощущать его вкус. Такой мимолётный, еле уловимый.       Ещё больше, ещё, дай-мне-ещё.       Узумаки почти сходил с ума, почти умирал прямо сейчас, в эту самую секунду.       Потому что практически вытрахивал рот грёбаного Учихи Саске.       Потому что из его горла вырвался судорожный стон, заставляющий почти рычать от удовольствия.       Потому что чувствовал, как Учиха извивается под ним, задыхаясь, давясь собственными полувсхлипами.       Потому что.       Наруто чувствует, что слишком сильно вжал «друга» в жесткую больничную кровать, но просто не может остановиться, хоть и понимает, что это вряд ли поможет тому выздороветь. На машинально сжатых запястьях тоже, скорее всего, останутся синяки. Он просто не успел рассчитать силу, когда внимательно всматривался в мыслительный процесс на лице Саске, а потом без лишних раздумий оседлал больного.       Плевать.       Продолжай задыхаться, Саске, пожалуйста.       Очередной практически силой вырванный стон, сладкой патокой растекается на языке.       Я хочу слышать больше. Ещё раз, давай, мне нужно.       Больше, глубже, прямо сейчас. Слишком нужно, слишком нужен.       КакжеяхочутебяСаске.       И какого же грёбаного хуя тебе, безмозглое создание, именно сейчас приспичило оторваться от этого срывающего крышу рта и взглянуть ему в глаза?       Учиха замирает, кажется, задерживает дыхание.       Наруто ещё никогда не видел его таким.       Раскрасневшееся лицо, растрепанные волосы, широко раскрытые глаза, в которых читался восторг и мольба одновременно.       Такой открытый, такой беззащитный. Ловите и ебите.       Я никому не отдам тебя, Саске, даже не надейся. Теперь уж точно.       Не думал, что когда-нибудь подумаю о таком, но ты принадлежишь только мне.       Эти глаза, эти волосы, эти руки, это тело, этот грёбаный рот. Всё это принадлежит мне и только мне.       — Больной ублюдок, — мрачно диагностировал Курама, обречённо прикрывая глаза.       — Завались, глупый лис! — заливаясь краской, завопил джинчурики. — И вообще, мог бы не подглядывать ради приличия!       — Если бы у меня ещё был выбор, — ухмыльнулся Кьюби. — Да и у тебя есть дела поважнее, чем пререкания со мной.       Курама был рад за него, и Наруто был благодарен ему за это.       Джинчурики ещё пару секунд вглядывался в лицо Учихи, прежде чем опомнился и ослабил хватку.       Всё это было реально, по-настоящему. Кто бы мог подумать.       Наруто улыбнулся собственным мыслям.       Он впервые не чувствовал себя одиноким в полной тишине. Она уже не была зловещей, не заставляла всё внутри сжиматься и чувствовать холод.       Ему было тихо. Спокойно и чертовски тепло.       — Наши судьбы не предрешены, и никто не может сказать, что будет завтра, потому что мы сами выбираем путь. Мы оба обречены быть другими: ты — последний Учиха, я — джинчурики демона-лиса. В детстве я всегда мечтал, чтобы его не было, чтобы я был как все. Я ненавидел его. Но сейчас, не буду говорить за тебя, но лично я горд тем, что я джинчурики Девятихвостого. Я рад, что у меня есть Курама, и ни за что бы не променял эту судьбу ни на какую другую. Всё меняется, Саске, всё, мать твою, меняется, — задумчиво продекламировал Наруто.       Учиха коротко хихикнул. А через секунду уже смеялся, прикрыв лицо рукой.       — Вот что такого смешного я сказал?       Снова превращаясь в по-детски наивного простака, нахмурился Узумаки.       — Только один человек может с серьёзным лицом толкать такие речи, сидя на ком-то.       — Да я вообще неподражаем, — театрально поправляя волосы, подмигнул джинчурики.       — Такому идиотизму весьма сложно подражать.       А что-то всё-таки не меняется. Бесит, гад.       — Таким стонам тоже, — не остался в долгу Наруто, испытывая истинное наслаждение от созерцания вмиг краснеющего «друга».