Always

я пробовал жить с другими, пускай не ты! их сотни стоят. красивы, умны, пригожи, но это не то. они на богинь похожи, а в мозге моем витают твои черты. не те голоса и руки, глаза пустуют. она обнимает нежно, а мне противно. я, губы сомкнув, целую её картинно. потом ухожу и снова ищу другую. м.штольц.

      Несколько мгновений Наруто, тупо уставившись на незваного гостя, хмурил брови, раздумывая над тем, стоит ли верить собственным глазам после недавних происшествий. Он бы не удивился, если бы после бурной ночи застал у себя в квартире самого чёрта, но к таким поворотам жизнь его не готовила. Кажется, стыковка блондинистой головы и треклятого шкафа прошла намного хуже, чем ожидал Узумаки.       Тут было кое-что поинтереснее и чёрта, и четвёртой мировой войны. Учиха собственной персоной, Тобирама его дери.       Или не дери… А, впрочем, неважно. Главное, что кровать рядом, голова раскалывается, а с этим вполне реалистичным ведением он разберётся потом.       Наруто слегка покачнулся, сделал неуверенный шаг назад и вдруг почувствовал, как земля неумолимо уходит из-под ног. Неряшливость клонов снова дала о себе знать.       Мимолётное ощущение свободного падения заставило почти отключиться, однако резкий рывок куда-то вверх моментально отрезвил джинчурики. Стараясь поймать неуклюжее и, кажется, подвыпившее недоразумение, Учиха не рассчитал силу и слишком остервенело дёрнул за тёмную ткань кофты, со всей дури впечатывая неконтролируемое мозгом тело Узумаки в собственную грудь. Обладатель шарингана больно ударился спиной о подоконник, но всё же смог удержаться на ногах.       — Саске? — ошеломлённо выдохнул Наруто, широко раскрыв глаза.       — Нет, Хьюга твоя любимая, — огрызнулся парень, закатывая глаза.       Зачем ты это сказал? Зачем? Кто тебя за язык тянул, дегенерат несчастный?       К счастью, джинчурики, кажется, не обратил внимания на это колкое замечание.       Парень молча и уже более осмысленно вглядывался в столь знаковые черты лица, снова непроизвольно сравнивая его с совершенно другими, удивительно красивыми, но чужими лицами.       В них не было ничего лишнего, ничего вульгарного, вызывающего. В них не было фальши, и он, как всегда, мог с лёгкостью прочесть в них всё до последней строки.       Узумаки так любил эти черты, эту бледную кожу, слишком сильно выпирающие ключицы, тонкие руки, которые всё ещё крепко сжимали ткань его толстовки.       Да, он часто говорит обидные глупости, огрызается и шипит, как испуганный кот, который хочет скрыть ранимую душу за показной ненавистью ко всему миру, строит из себя крутого и независимого, но ведь всё это является частью гораздо большего. Пусть сложный, пусть непонятный, но это его Саске.       Резкая, тягучая боль медленно сверлила висок, будто в него пытались вкрутить гигантский штопор, желая проникнуть в самую глубь мозга джинчурики, который сейчас и без того больше был похож на непонятного цвета лужицу, мерно колышущуюся в отдающих скрежетом стенках черепа.       Тёмная, освещённая одним лишь тусклым светом фонаря на соседней улице комната как-то странно накренилась, а бледное, обрамлённое тонкими иссиня-чёрными волосами лицо Саске начало покрываться мелкими, едва заметными трещинками, которые с каждой секундой всё больше и больше разрастались, превращаясь в крупные осколки, медленно осыпающиеся на пол и разбивающиеся в пыль при соприкосновении с ним. Наруто с ужасом провожает осколки взглядом, а затем падает на колени, стараясь собрать их, но ничего не получается: они обращались в сыпучий чёрный песок, стоило дрожащим пальцам прикоснуться к ним. На огромных от ужаса глазах навернулись слёзы, когда джинчурики поднял голову и увидел безжизненное, полупрозрачное лицо, с двумя угольно-чёрными безднами вместо глаз. Худощавая фигура попыталась протянуть трясущуюся руку вперёд, но густое облако тумана снова окутала её с ног до головы. Парень начал задыхаться, пытался тщетно вырваться из удушающего плена, а Узумаки ничем не мог ему помочь. Уже через несколько секунд Учиха перестал сопротивляться и исчез в кровавой дымке, оставляя после себя лишь горстку серо-чёрного пепла на дощатом полу.       Хлюпающая, заставляющая все внутренности похолодеть, тишина заволокла всё вокруг. Ничего не выражающим взглядом Наруто тупо смотрел на то место, где только что стоял Саске. Горячие слёзы медленно стекали по исполосованным шестью шрамами щекам джинчурики. Его тело всё ещё мелко дрожало от бесшумных рыданий.       В ушах противно звенело. Узумаки мотнул головой, стараясь избавиться от назойливого звука. Не вышло. Что ж поделать, пройдёт когда-нибудь.       Он не чувствовал абсолютно ничего, кроме этого омерзительного звона, кажется, он и вовсе потерял возможность что-либо чувствовать. Ни злости, ни отчаяния, ни жалости, ни боли.       Ни-че-го.       Жизнь будто остановилась. В воздухе замерли всё ещё не успевшие упасть осколки фарфоровой кожи и мелкие песчинки окрашенного кровью песка. Забавное зрелище, однако.       Забавное?       Что же в этом забавного, а, Наруто?       Багровая кровь медленно просачивалась сквозь рыхлый чёрный песок, делая его всё тяжелее.       Совершенно ничего.       Комната постепенно начала пустеть: сначала пропал небольшой кофейный столик, затем неряшливо заправленная кровать, массивный комод, прикроватная тумбочка и все прочие предметы интерьера. Последним исчезла гора подарков, заботливо подготовленных друзьями. Кроме четырёх голых стен в комнате осталась лишь одиноко лежащая в углу фотография.       Взгляд голубых глаз бездумно скользнул по старой, слегка помятой бумаге, откуда на него смотрели знакомые лица: улыбающаяся девчонка с длинными розовыми волосами, слегка смущённый мужчина в маске, закрывающей большую часть его лица, обе руки которого лежали на макушках двух непримиримых мальчишек. Кажется, одним из них был он сам. Ну, точно, взъерошенные, торчащие дыбом светлые волосы, нахмуренные брови, ярко-голубые глаза, раздражённо смотрящие в сторону надменного, абсолютно не скрывающего своего превосходства генина, на лице которого было буквально написано «я всех вас ненавижу».       Наруто заинтересованно склонил голову в бок, не задумываясь о том, у кого он вообще мог перенять эту странную привычку. Как же звали этого темноволосого воображалу на фотографии? Наверное, они были знакомы, раз он так сильно раздражал его когда-то.       Лица девчонки и странного мужчины тоже казались знакомыми, однако их имена джинчурики, почему-то не так сильно интересовали. А вот надменный хмырь действительно вызывал у него какое-то странное чувство. Да кто он вообще такой? Раздражает. Чёрт, как же раздражает.       Узумаки нервно почесал затылок, прикрывая глаза. Мерзкий звон, наконец, прекратил атаковать уши и до предела расшатанную нервную систему нервную систему. Он прислушался. Тишина.       Хорошо, когда тихо. Никто не мешает думать.       А о чём, собственно, думать? Ни единого повода для раздумий.       Да и мешать ему, надо полагать, некому.       — Наруто…       Джинчурики вздрогнул. Нет, ему точно не могло послышаться. Джинчурики начал настороженно озираться по сторонам. Пустая комната отозвалась гулким эхом тишины. Наверное, всё-таки показалось.       — Чёртов кретин! — гораздо громче, но всё также, будто бы из-за невидимой ширмы, прозвучал голос.       Узумаки вскочил и, как загнанный зверь, начал испуганно вертеть головой в разные стороны.       Голос действительно пугал его и заставлял всё тело покрываться мурашками.       Взгляд снова упал на треклятую фотографию, после чего Наруто замер в немом оцепенении: на него всё также смотрели улыбающаяся куноичи, странный мужчина с пепельно-белыми волосами и растрёпанный мальчишка в рыжей куртке. Голубоглазый не улыбался, как все остальные, а рассеянно смотрел куда-то в другую сторону, не обращая внимания на объектив фотоаппарата. Он будто пытался уцепиться взглядом за невидимую нить, но та каждый раз ускользала от него, заставляя светлые глаза мальчишки покрываться тонкой пеленой печали.       Он точно искал что-то. Или, возможно, кого-то…       — Саске! — неожиданно для самого себя вдруг выпалил Наруто, с ужасом взирая на старую фотографию, а, затем, на всё ещё лежащую возле окна кучку воздушного пепла.       В глазах снова потемнело, и парень почувствовал, как пол пустой комнаты проваливается вниз, и он медленно падает в бездонную пропасть, тщетно цепляясь за воздух. Веки потяжелели, тело перестало воспринимать команды мозга. Всё, что он видел перед собой — темнота.

***

      Голова гудела.       Наруто попытался открыть глаза, но всё, что он смог рассмотреть — всё те же разноцветные пятна, которые мелькали перед ним после падения в коридоре. Узумаки попытался встать, но кто-то осторожно, однако вполне требовательно уложил его обратно.       Джинчурики прислушался: откуда-то справа доносилось мерное дыхание.       Не имея возможности произнести ни слова, Наруто решил обратиться к своему главному советнику, для беседы с которым не обязательно было напрягать мышцы языка.       Погрузившись глубоко в себя, он медленно шёл по тёмным, узким, заполненным водой коридорам, опутанным железными трубами, интуитивно находя дорогу в этой путанице. Уже через несколько поворотов впереди показались очертания гигантского зверя.       — Ты хоть что-нибудь понимаешь? — устало вопрошал Наруто, подходя ближе и бесцеремонно присаживаясь на необъятную рыжую лапу зверя.       — Не особо, если честно, — напряжённо ответил тот, скаля острые зубы. — Это точно не может быть гендзюцу, но и особых нарушений в психологическом состоянии я не чувствую.       — Тогда что? — всплеснув руками, как малое дитя, воскликнул парень.       — Да не ори ты, недоумок, я же сказал, что не знаю, — раздражённо отмахнулся Курама, чуть ли не скидывая Узумаки с лапы купаться на мокром полу. — Может, просто твоя мания перешла на новую стадию? — иронично усмехаясь, поинтересовался Кьюби.       — Опять ты за своё, рыжее хамло, — обиженно зашипел Наруто.       — Ладно, ладно, — смягчившись, прорычал лис, — в следующий раз попробую как-нибудь повлиять на это дело, если этот следующий раз, конечно, будет, — пообещал биджу, пытаясь хоть как-то успокоить подавленного парня. — Тебе, кстати, пора.       С этими словами Курама насильно выпихнул джинчурики из своего логова в мир людской. Вежливость никогда не была его коньком.       — Сука, — прохрипел Наруто, встретившись взглядом с потолком собственной комнаты.       Послышался шорох. Засыпающий Саске чуть не свалился с насиженного места. Узумаки же, вздрогнув, уставился на парня в чёрной футболке, верхом сидящего на кухонном стуле.       Взволнованный взгляд тёмных глаз готовился просверлить дыру во лбу наотмечавшегося придурка.       Узумаки чувствовал, как сердце начинает биться сильнее, заставляя кровь всё быстрее циркулировать под кожей. Осколков больше нет. Нет пепла. Нет кровавых капель и чёрной тьмы.       А больше ничего не надо.       Именно в этот момент Наруто понял, что всё, что было раньше и будет после — что-то совершенно неважное. Он не умел красиво говорить и не считал этот талант нужным. Находя смысл жизни в одном человеке, Узумаки мог бы с уверенностью сказать, что не желает ничего другого.       — Знаешь, Саске… Я, кажется, тебя люблю, — ни с того ни с сего совершенно спокойно произнёс джинчурики.       Противный грохот заставил Наруто невольно поморщиться: качающийся на стуле Учиха всё-таки упал с него.

***

      После того, как Саске поймал падающего на груду собственных подарков Наруто, с джинчурики начали происходить весьма странные вещи. Сначала он молча уставился своими огромными глазищами прямо на Учиху, а, затем, в этих самых глазах проскользнул страх. Настоящий, неподдельный страх. Наруто судорожно схватился за плечи своего «подарка», но уже через несколько секунд начал медленно оседать на пол, тяжело дыша.       Саске мог бы списать это на бурно проведённую ночь, но данное состояние лишь отдалённо напоминало алкогольное опьянение. Положив руку Узумаки себе на плечо, парень бережно перетащил обмякшее тело на кровать. Внимательно высчитав пульс на запястье друга, Учиха решил проверить того на наличие наложенных на него дзюцу и, ничего не обнаружив, начал всё больше волноваться.       Когда Наруто начал судорожно сжимать в пальцах покрывало и выгибаться, как уж на сковородке, хватая полуоткрытым ртом воздух, Саске уже хотел бежать на улицу и звать хоть чёрта лысого, наплевав на то, что Какаши запретил ему высовываться и светиться в Конохе, однако этот «приступ» продолжался всего несколько минут, после чего тело Узумаки снова принял вид коматозника. Он не реагировал ни на слова, ни на прикосновения, ни на холодную воду, которой Учиха заботливо поливал его из чайника, быстро нашедшегося на плите маленькой кухни.       Оставалось только ждать. Саске ненавидел бездействие с той самой ночи, перевернувшей всю его жизнь, когда родных людей убивал на его глазах самый дорогой человек. Он ненавидел быть слабым. Именно слабость не позволила ему сдвинуться с места, сделать хоть что-то. Учиха не хотел снова терять дорого человека, который, если подумать, дорожил им куда больше, чем собственные родители, больше, чем кто-либо другой.       Никто и никогда не заботился и не переживал за него, как этот ненормальный.       Никто и никогда не заставлял Саске испытывать те чувства, которые он раньше не признавал и не хотел признавать.       Он знал, что такое чувствовать что-то кроме ненависти, но заставил себя забыть об этом. Лишь благодаря Узумаки он смог вспомнить о том, что такое привязанность к кому-либо, что такое доверие и желание постоянно находиться рядом с кем-то.       Он перестал внушать самому себе, что любит быть один. Потому что это не так.       Он перестал бояться открывать свою душу. Потому что хотел и знал, что может довериться Наруто целиком и полностью.       Нет, Саске каждый раз с нетерпением ждал встречи с этим белобрысым бесом не потому, что был просто благодарен ему за всё. Наруто в очередной раз заставил его испытать новое чувство. Учиха впервые в своей жизни влюбился. Влюбился, мать твою. Тушите свет.       Хотя, если быть до конца честным, он не знал, как на самом деле называется это чувство. Возможно, это что-то гораздо большее.       Сакура всегда твердила, что до безумия любит его, но, судя по её поведению, даже такой не разбирающийся в этом человек, как Саске, мог со всей ответственностью заявить, что это всего лишь сопливая влюблённость и скорее всего влюблённость в его внешность, а не в него самого. Будучи честным с собой, Учиха твёрдо знал, что больше не имеет абсолютно никаких положительных качеств.       Узумаки же заинтересовал Саске ещё когда они были детьми, а в возрасте семи-восьми лет он вряд ли мог подумать о том, чтобы заинтересоваться внешностью такого же мальчишки, как и он сам. Нет, дело однозначно было не в ней.       Просто это был Наруто.       Из тягостных раздумий Учиху буквально за шиворот вытащил очередной, мигом разлившийся по комнате леденящий стон, сопровождаемый протяжным хрипом.       Джинчурики, крепко зажмурив глаза, яростно мотал головой из стороны в сторону, словно пытаясь не позволить кому-то опрокинуть ему в рот микстуру с ядом. Плотно сжатые губы дрожали, точно Узумаки пытался что-то сказать, но то ли не мог подобрать слов, то ли просто физически не мог проронить ни слова.       Холодное безразличие, которое он медленно начал терять год назад и сейчас потерял вовсе, сейчас бы сыграло Саске на руку. Тело дрожало, а по венам ощутимо струились неконтролируемые потоки жидкого страха, внезапно выбравшегося из самой глубины сознания.       Наверное, именно этот страх заставил его по-настоящему разозлиться. Разозлиться на самого себя, свою беспомощность и чёртового идиота, у которого всё и всегда шло через одно известное место.       — Наруто! — переходя на некое подобие рыка, воскликнул Учиха прямо в загорелое лицо, опаляя его горячим дыханием. Джинчурики лишь издал неопределённый звук и снова дёрнулся, ударяясь беспомощно болтавшейся кистью руки о стену.       Видимо, лояльные методы здесь не помогут, — решил для себя Саске, впиваясь цепкими пальцами в плечи Узумаки и встряхнув его так, что лисьи усы на щеках джинчурики пригрозили осыпаться на белую наволочку. Вероятно, его голос мог разбудить полдома, но Саске это не беспокоило:       — Чёртов кретин! — зло выпалил Учиха.       Ещё некоторое время Наруто продолжал мелко дрожать, но вскоре пришла тишина. Не давящая, не сковывающая, а, наоборот, успокаивающая, будто бы разрешающая наконец выдохнуть, что Саске и сделал.       Шумно втянув носом прохладный воздух, Учиха, поморщившись и сомкнув ладони домиком, провёл ими от переносицы до самой шеи. В редких случаях этот жест помогал ему успокоиться, но, кажется, сегодня был как раз тот счастливый день.       Опустив взгляд на размеренно сопящего джинчурики, Саске невольно улыбнулся. Устроил шоу и валяется в своё удовольствие.       Рассеянно осмотревшись, Учиха решил побольше узнать о жизни лисёныша. Он уже успел тщательно изучить небольшую комнатку, служившую Узумаки спальней. Маленький коридорчик встретил его разбросанными по полу коробками, о которые час назад споткнулся Наруто. Недолго думая, Саске нагнулся за первой, лежащей ближе всего к его ногам коробкой. В темноте Учиха, без использования шарингана, не смог разглядеть чересчур замысловатый узор на тоненькой ленточке, поэтому тут же потянулся за следующей коробкой. Сложив новую, отнюдь не такую большую, но всё же стопку, парень проследовал на кухню, которую до этого видел лишь забегая за чайником.       Заполненное мраком квадратное помещение встретило его звенящей аскетичностью. Небольшой стол, два лёгких деревянных стула. Рядом с небольшим окном умещалась самая обыкновенная раковина, а по соседству с ней чистейшая, кажется, практически новая плита. По всей видимости, ей пользовались не больше трёх-четырёх раз за всю историю её существования. Массивная вытяжка и несколько полупустых полок, предназначенных для кухонной утвари, грозными тучами нависали над прочими предметами интерьера. Саске бесцеремонно заглянул в небольшой холодильник, больше напоминающий мини-бар. Несколько пёстрых жестяных банок с газировкой, какой-то соус и… ничего кроме этого. Учиха скептично изогнул бровь, не веря собственным глазам или, скорее, степени идиотизма Узумаки. Вечные миссии, всё такое, но не до такой же степени пренебрегать собственным рационом! Он и сам, конечно, не эталон здорового образа жизни, но в глубине души догадывался, что ежедневное потребление лапши, сладостей и газированной воды не являются особо полезными и способствующими хорошему пищеварению продуктами.       Выудив из свитка купленные в кондитерской угощения, Саске не спеша разложил их по полкам, мысленно поругав себя за то, что принёс лишь очередные сладости.       За это время Учиха совершенно потерял счёт времени. Он успел заварить чай, найденный в одном из шкафчиком, выпить его, а после заново заварить и снова выпить, уже сидя на принесённом из кухни стуле напротив мирно лежащего Узумаки.       Хотелось спать, если не сказать больше. Сделав последний глоток, тем самым осушив глубокую кружку, Саске, упершись подбородком о спинку стула, на секунду прикрыл глаза.       Яркий солнечный свет нагло пробивался сквозь полупрозрачную занавеску. Учиха поморщился и, отвернувшись, вернулся к своему занятию, а точнее к приготовлению утренней трапезы. Привычным движением разбив тонкую скорлупу, он позволил содержимому мягко приземлиться на дно раскалённой сковородки и недовольно зашипеть. Только когда завтрак был готов, Саске позволил себе обернуться и скользнуть взглядом по расплывшемуся на поверхности стола Узумаки, который, похоже, ещё не успел толком проснуться и тихо бубнил себе что-то под нос.       За всё время завтрака Саске успел услышать не менее тысячи баек о подвигах джинчурики. Наблюдать за Наруто, когда он что-то рассказывал, было действительно интересно: он то тараторил без отдыха, весело жестикулируя всеми частями тела, то не мог выговорить ни слова из-за собственного смеха, то вдруг становился чрезвычайно серьёзным и сосредоточенным.       Учиха был готов хоть весь день слушать эти истории, но часы неумолимо продолжали отсчитывать секунды неестественно быстро. Что-то в этом спокойствии было не так. Была какая-то натянутость, недосказанность, неправильность, но Саске никак не мог понять, в чём именно дело. Вдруг что-то щёлкнуло и нужные мысли сами полезли в голову. Он почти что уцепился за нужную деталь, но всё тут же смешалось в один большой ком.       — Сука, — хриплый голос заставил Учиху окончательно прогнать остатки сна и чуть не свалиться со стула. Саске настороженно уставился на лежащего в кровати Узумаки, готовясь испепелить его гневным взглядом, но ничего не получалось, он слишком сильно переживал за этого идиота, чтобы злиться.       В большинстве случаев он с лёгкостью угадывал ход мыслей белобрысого беса, но сейчас, как бы он не старался всматриваться в бездонную синеву огромных, широко раскрытых глаз, ничего не получалось. Наверное, он и сам сейчас не особо понимал, что произошло.       От волнения Учиха начал монотонно раскачиваться на стуле, ожидая чего угодно.       — Знаешь, Саске… — каким-то странным, тихим, но вполне уверенным голом начал джинчурики. — Я, кажется, тебя люблю.       Сердце пропустило удар. Другой.       Глаза Учихи расширились, собираясь выскочить из глазниц и с противным чавканьем покатиться по полу. Весь его вид напоминал человека только что столкнувшегося с неведомой доселе формой жизни. Он и думать забыл о том, что долю секунды назад раскачивался на стуле, а потому с грохотом оказался на полу вместе с ним.       Удар пришёлся на копчик. Саске негромко и как-то жалостливо заскулил, так и оставшись лежать, накрытый своим непутёвым деревянным конём.       Длинные чёрные волосы откинулись назад, распластавшись по полу и открывая бледный лоб с проступившей испариной. Тёмные ресницы мелко дрожали, намокая от выступивших то ли от удара, то ли от услышанных слов слез. Учиха до боли в висках закусил губу. Отдававший металлом вкус крови быстро распространился во рту тёплой струйкой.       Слова комом застряли в горле.       Твою мать.       Не мог пошевелиться.       Он был готов уничтожить мир, был полностью уверен в своих силах, возомнил себя богом.       Сейчас же Саске чувствовал себя самым жалким, самым отвратительным и ничтожным человеком на свете.       Он не мог дать отпор собственной слабости.       Боялся признаться самому себе в собственных чувствах.       Тряпка.       Ничтожество.       Человек, не способный доверять людям, навсегда останется ничтожеством.       Жалким отбросом.       Давай, глотай свою поганую кровь, тебе же так это нравится.       «Ты отравляешь этот мир.»       Он помнил. Он знал.       Почему-то именно сейчас эти слова прозвучали в голове гораздо больнее.       Знал, что заслужил, знал, что это правильно, но легче почему-то совершенно не становилось.       Они ненавидят тебя. Ненавидели и всегда будут ненавидеть, что бы ты для них не сделал.       «…Я, кажется, тебя люблю.»       Кажется, я тоже, придурок… кажется, я тоже.       Плевать, что ненавидят, плевать, что будут ненавидеть.       Узумаки не из их числа. А прочие неважны.       Они всегда были неважны.       С самого начала они были неважно. Их просто не существовало.       Была семья. Был Итачи. Был Наруто.       Эгоист? Возможно.       Не все любят Учих, а, значит, и он любить весь мир не обязан.       И не собирается. Хватит и одного.       Он чувствовал, как лопатки упираются в холодную гладь пола, а стул неприятно защемил ткань и без того узкой штанины. Только сейчас Саске понял, как сильно затекло всё тело. Интересно, сколько он пролежал в таком положении? Минуту, две, сорок?       Учиха издал короткий смешок, а затем и вовсе рассмеялся, заполняя комнату громким эхом.       Самая нелепая, нереально тупая, совершенно абсурдная ситуация, в которой он когда-либо был. Пора бы привыкнуть, что близкий контакт с Узумаки заставляет его всё чаще бывать в таких ситуациях, однако, каждое новое пришествие демона обескураживало Саске всё сильнее.       Продолжая задыхаться от смеха, Саске пнул треклятый стул, скидывая его с себя и неуверенно поднимаясь с пола. Казалось, что это он, а не Наруто кутил всю ночь.       Сам же виновник «торжества» оторопев от такой реакции, недоумённо смотрел на «друга», стараясь мысленно прикинуть, не тронулся ли Учиха умом. Он всегда был немного «того» по мнению джинчурики, так что когда-нибудь этого должно было случиться.       Смех переходил в истерику.       — Знаешь, Наруто… — нервно хихикая, просипел Саске, — Я, кажется, понял… — растягивая слова, продолжил он. — Что ты иди-и-от, — в очередной раз прыснув от смеха, подытожил Учиха.       Узумаки нервно сглотнул, всё ещё не решаясь встать с кровати.       Опираясь сначала на валяющийся под ногами стул, а после на невысокую тумбочку, Учиха, уже, кажется, по привычке схватил джинчурики за верёвочки на толстовке и, используя их скорее для удержания баланса, врезался губами в горячий, полуоткрытый от удивления рот. Голова Узумаки с глухим стуком ударилась о шероховатую поверхность стены, а Саске продолжил жадно въедаться в него, понимая, что всё это время ждал только этого.       Сладко. Так чертовски сладко! Он хотел больше.       Практически задыхаясь от застывшей где-то на шее, там, где сейчас лежала рука Узумаки, нежности, которая была раньше ему незнакома.       Рывком забравшись на мягкий матрас, Саске, держа джинчурики за плечи, с силой прижал его к себе, будто боялся, что, отдались он хоть на миллиметр, лисёнок моментально исчезнет, растворится.       Апогей странности сегодняшнего дня мог наступить прямо здесь и сейчас, если бы Учиха мог узнать, о чём сейчас думает предмет его зависимости и понял, что точно такая же мысль несколько секунд назад стрелой пронзила Узумаки.       Больше всего на свете Наруто боялся, что Саске рассыпется, превратится в пыль, как в этих странных видениях.       Он боялся. Боялся и молился, не зная молитв, молился богам, имён которых никогда не слышал.       И так хотел…       Чертовски хотел ощущать обжигающий, скользящий язык у себя во рту. Тесно и влажно.       Джинчурики вздрагивает, ощущая быстрые, мокрые, слегка смазанные поцелуи у себя на шее. Низ живота пылает. По гортани прокатывается почти животное, клокочущее рычание. Он слышит лишь гулкий рёв ополоумевшей в венах крови. Прикосновение холодных, мертвенно бледных пальцев заставляет бурлящую волну мурашек прокатиться по спине, облизывая каждый позвонок. Порывисто изгибается, всасывает воздух сквозь сомкнутые зубы. В голове бушует ураган.       Хищно улыбнувшись, Саске поднял голову и, по-хозяйски нажав большим пальцем на аккуратный подбородок, заставил Узумаки послушно открыть рот, продолжая двигаться в нём, не встречая сопротивления. Холодные пальцы быстро нащупали край тёмной ткани и в следующую секунду проникли в её недра, проскальзывая по подтянутому животу. Наруто, издав очередной утробный рык, прикрывая глаза, густые ресницы мелко задрожали. За это зрелище Учиха был готов продать душу, отдать всё, что у него есть.       Прохладная рука не спеша, почти играючи, касается напряжённого пресса, в то время, как взгляд жадно мечется по острым чертам, наблюдая за происходящим на лице его персонального сумасшествия. Внимательно всматривается, а затем начинает тонуть. Охрененно быстро тонуть в глубине этих запредельно синих в темноте глаз.       Чёрт. Он умер. Умирал всё это время и воскресал снова, ожидая новой развязки, нового обрыва, к которому его каждый раз подталкивали эти глаза. Эти блядские глаза, казалось, были самым невъебенным чудом света.       Пересохшее горло саднило, Саске с трудом протолкнул слюну, рефлекторно вздрагивая.       Плевать на мир, который он якобы отравляет. У него был свой собственный мир, сосредоточенный лишь в этом парне. Состоящий только из него и горящий только его пламенем.       Воздух вокруг исчезает, сгорает, потому что он здесь. Он сжигает его. Его всего. Своей горячей кожей обжигает тонкие холодные пальцы, но у Саске просто нет сил их оторвать.       Чувствует, как мозг начинает медленно плавиться, превращаясь в ту самую сладкую вату такого отвратительно нежно-розового цвета. Но, блять, с какого-то хера он рад этому.       Губы Узумаки затрагивает странная ухмылка. В уголках рта появляются забавные морщинки.       Кажется, он собирается что-то сказать, но Саске не слышит. Абсолютно ничего не слышит.       Джинчурики снова улыбается, а Учиха зачем-то целует его в лоб, по которому распластались светлые пряди.       — Ничего не хочешь сказать? — непринуждённо, будто просил подать ему соль.       — Сказать что?       Хриплый, неестественно дрожащий голос. Саске не узнает его. Это не его. Это не может быть он.       — Тебе решать.       «Но я не желаю тебе такой жизни, возможно, тебе наплевать на себя, но если я хоть что-то для тебя значу, пожалуйста, прямо сейчас пообещай мне, что больше никогда, никогда, мать твою, больше не будешь ни о чём сожалеть!»       И правда, мне.       Ещё один выбор?       Пусть так. Сомнений уже не было: он знал, что выберет. Снова переступит эту черту, которую толстой кистью прочертили перед ним и его миром. Сейчас этот выбор был осознанным, его делала не ненависть, а он сам. Не потому что так захотел Итачи, не потому что это вбил в голову Орочимару, не потому что Обито обещал помочь убивать.       Учиха Саске сам делал этот выбор, основанный только на тех чувствах и эмоциях, которые долгие годы сидели взаперти под поржавевшим замком и сотней печатей.       Его первая настоящая победа. Наверное, самая главная в жизни.       — Я выбираю Узумаки, хрен с тобой, Наруто.