Always

Нам должно дважды умирать: Проститься со сладостным мечтаньем — Вот смерть ужасная страданьем! Что значит после не дышать? На сумрачном моем закате, Среди вечерней темноты, Так сожалел я об утрате Обманов сладостной мечты. François-Marie Arouet

      Кто бы что ни говорил, в нашей жизни всегда будет хватать того или иного рода грязи, боли, несправедливости, отчаяния.       Одним нелегко наладить отношения с окружающими, вторым непросто добиться успехов в карьере, третьих преследуют проблемы с семьёй, четвёртым повезло заполучить смертельную болезнь, от которой не найти лекарства, пятые пали в бою, шестые покончили с собой, седьмые не успевают сделать первого вдоха…       Каждый считает себя самым несчастным, самым несправедливо наказанным жизнью, обиженным и брошенным.       По мнению Саске, самой ужасной, сжирающей душу изнутри вещью могло стать лишь падение с той высокой точки, до которой ты так долго и упорно пытался добраться. Нет ничего хуже, чем провалиться, когда ты только-только смог поверить в себя, в собственные силы. В то, что после непроглядной бездны тебе удастся снова увидеть свет.       Бывают случаи, когда даже падение с относительно небольшой «высоты» сводит людей с ума, заставляет забыть обо всём хорошем, что когда-либо было в их жизнях, откинуть последние крупицы надежды в то, что со временем станет лучше.       Некоторым удаётся справиться и с более серьёзными ударами. Они буквально собирают себя по частям, соскабливают размазанные остатки сил прямо с промозглой глубины пропасти. Поднимаются на ноги, хватаются за узкие скользкие выступы холодной, как льдина, скалы, и начинают медленно взбираться ввысь, стремясь увидеть ту малую толику света, которая даст им больше новых поводов для этой борьбы.       Неважно, какими именно были намерения этого карабкающегося вверх существа. Будь это мечта о смерти давнего врага или старания ради великой цели. Именно желания дают людям стимул двигаться дальше.       А когда их нет…       Жизнь теряет смысл. Становится ненужной, невыносимой, омерзительной.       Мрачное дно бездны уже не кажется таким чуждым и пугающим.       Плевать, где ты находишься и что видишь перед собой, если нет ничего, что могло бы хоть как-то задеть те остатки человечности, всё ещё дремавшие глубоко внутри.       Без стремлений, целей и привязанностей жизнь теряет смысл.       Нет никакого толка в мутном прозябании среди пустоты внутри себя и мире, в котором каждый третий желает твоей смерти.       Почему бы не сделать людям приятное, если тебе нет никакого дела, будешь ли ты существовать через неделю, день или год?       В отличие от большинства мальчишек и девчонок, становящихся генинами, Саске никогда не мечтал прославиться, увековечить своё имя в списке бесстрашных героев, память о которых будет вечно жить на страницах старинных свитков и в памяти тех, чьи жизни были им спасены.       Он не грезил мыслями о всеобщей любви и почёте с той кровавой ночи. Ночи, после которой всё, кроме банальной ненависти, стало неважным.       Уже тогда свет начал постепенно меркнуть, и темноту, сгущающуюся вокруг, мог изредка и только на несколько часов прогнать один-единственный человек. Год за годом темнота становилась более понятной и более близкой, чем те редкие проблески возможного счастья. Он даже смирился со всей этой ситуацией, принял мрак как давнего друга, впустил в себя и разрешил остаться. Ему казалось, что это было апогеем той силы, которой только может обладать человек. Вершиной внутреннего умиротворения.       И только после той абсолютно идиотской битвы Саске понял, что пик был лишь иллюзией, самообманом.       Тогда он начал верить, что, возможно, когда-нибудь, может, через несколько лет или десятилетий, сможет добраться до истинной вершины, ради которой люди просыпаются каждый день.       У него не было целей. Была лишь привязанность.       Но именно эта привязанность была тем, что вело его наверх.       Она была самым сильным чувством, которое ему когда-либо приходилось испытывать.       Она заставляла его мечтать, смеяться, наслаждаться каждой минутой, проведённой рядом со своим персональным наркотиком.       Она заново научила его любить.       Саске давно забыл, какого это. Ощущать разряды молний на кончиках пальцев, когда они касались кожи другого человека. Ощущать, как учащается биение сердца при одном лишь взгляде на его улыбку. Ощущать, что ты готов сделать что угодно, чтобы кто-то другой был счастлив.       Даже осознавая, что не заслуживает чувствовать подобное, Учиха непроизвольно позволил себе помыслить, что это никогда не закончится.       А потом…       Одно-единственное слово реальностью обрушилось на голову, как поток ледяной воды.       Будто отрезвило после долгого и сладкого алкогольного опьянения.       После одного до невозможности прекрасного сна, от которого не хочется пробуждаться.       Практически законченную историю бросили в огонь. Пламя радостно взвилось и начало весело пожирать кончики страниц, превращая их в хрупкую серую плёнку, которая была готова осыпаться при перовом прикосновении.       За какую-то пару секунд история стала пеплом, тут же разнёсшимся по злосчастной мостовой.       Узкие горные перевалы, где каждый шаг мог обернуться неминуемым падением в пропасть, если хоть на несколько секунд расслабиться, оказались для Саске спасительным лекарством.       Высочайшие горы — хранители величественного спокойствия. Один их силуэт олицетворял собой мощь, трепещущую и неукротимую силу.       Они будто показывали всему живому, насколько оно бренно и ничтожно. Мелочно и незначительно.       Они существовали задолго до появления жизни, малейших микроорганизмов, и будут существовать, когда человеческий род падёт от силы разгневанной на него природы или же от собственной алчности и жестокости, бесконечной прихоти иметь всё и сразу.       Как жаль, что многие слишком поздно осознают, что погоня за всем одновременно рано или поздно сведёт их в могилу, а может, до неё дело и не дойдёт. Сгнить в грязной и сырой канаве, как последний таракан, — самое оно.       При мысли о смерти место, где это произойдёт, кажется абсолютно незначительным. Но, с другой стороны, если бы его жизни было суждено прерваться здесь и сейчас, он бы не имел ничего против этого места.       С каждой минутой они оказывались всё выше, местами минуя узкие тропы и взбираясь напрямик. Уже через час относительно неспешного восхождения, Саске начал чувствовать, как воздух становится всё более разряженным и тягучим.       Бесконечный поток спутанных и мало приятных мыслей замедлялся, чему парень был даже рад.       Наверное, здорово, когда ничего не чувствуешь? Ни о чём не переживаешь, ничего не хочешь и ни о чём не жалеешь…       Сейчас Учиха бы всё отдал за то, чтобы ничего не ощущать.       Взгляд лениво скользнул по спине идущей впереди девушки.       Неширокие плечи, самая обыкновенная талия, самые обыкновенные ноги и абсолютно нелепая розовая мочалка на голове.       И что такого Узумаки в ней когда-то нашёл?       Нет, Саске никогда не относился к тому сорту людей, которые ценят за внешность.       У Харуно же даже внутреннее содержание хромало, мягко говоря.       Бестолковая, эгоистичная, самолюбивая, раздражающая.       Чёрт, как же бесит!..       Влюблена она!       А не ты ли, милочка, пыталась пронзить меня кунаем? Конечно, было за что, но всё же!..       После всей той боли, что он причинил Узумаки, тот до самой последней секунды пытался защитить его. Даже от самого себя.       Его обещания никогда не были пустым звуком, в отличие от слов и признаний Сакуры.       Девушка непроизвольно повела плечами. Кажется, тяжёлый взгляд Саске действительно был пронзающим до такой степени, что она смогла ощутить его даже своей непримечательной пятой точкой.       Правильно, бойся, трясись от страха. Отвратительный выродок омерзительного клана дышит прямо тебе в затылок.       Сакура быстро обернулась, нервно поправляя волосы.       Ей всегда было не по себе от вида риннигана. Даже в абсолютно абсурдном и насквозь пропитанном неизвестным мире шиноби эти глаза стояли особняком, наводя тихий ужас.       Она боялась их. Боялась его. Боялась своих чувств. Боялась себя.       Снова и снова, снова и снова. Ей приходится бояться.       На отрешённом лице не промелькнуло ни единой эмоции. Фарфоровая маска и то живее выглядит. Сакура была почти уверена, что если бы ей пришлось дотронуться до него, она бы тут же рефлекторно отдёрнула руку, как от горячего, только что вскипевшего чайника, однако его кожа была бы обжигающе холодной. Ледяной и безжизненной, словно он пролежал во льду все эти годы. Словно его всегда покрывал невидимый, но не менее ощутимый от того, иней.       И, к сожалению, она давно поняла, что это не вылечить лекарствами или словами, временем или убеждениями.       Просто он такой. Человек без души.       Для себя Сакура давно сделала выбор. Оставалось лишь надеяться, что и Наруто со временем поймёт, что ошибался в том, за кем гонялся столько лет. Ошибался в том, кого считал другом.       Через неделю, через месяц или через десятки лет он обязательно поймёт.

***

      — Это единственный выход.       Если тщательно прислушаться, можно было услышать еле уловимые нотки волнения в её голосе. Однако было видно, что она всячески старается скрыть это и придать ему больше уверенности.       — Ой ли? — нахмурившись, буркнул Сай. — Или это ты так решила?       В тёмных глазах промелькнула искорка враждебности и… презрения?       Чёртов Сай.       Чёртов идиот.       Неужели и он не замечает очевидного?       Не видит того, что видит она?       Сакура была почти уверена в том, что он станет тем, кто поддержит её, придаст ей уверенности.       Разве не ты — болван, который не задумывается о чувствах других и рубит с плеча? Разве не тебя с самого детства учили не задавать вопросов и чётко следовать указаниям вышестоящих? Разве не ты убивал любого, на кого покажут пальцем? Разве не ты видел в целях только мишени, а не живых, реальных людей?       Тогда почему?       Почему?       — Всегда есть другой путь, — тихо проговорил Сай, — всегда.       Почему в его взгляде столько отчаяния?       Губы девушки дрогнули.       — Ошибаешься.       Сквозь зубы.       — Ты ошибаешься, — хрипло повторила она.       Ногти больно впивались в ладони, оставляя на коже глубокие вмятины.       Она не могла найти сил, чтобы поднять на него взгляд.       Не могла заставить себя посмотреть ему в лицо.       — Так… Так будет правильно.       Плечи предательски затряслись.       — Это. Ты. Так. Решила? — чеканя каждое слово.       — Меня никто не спрашивал! — воскликнула Харуно.       — И что? — глядя исподлобья, выплюнул художник.       — Что значит твоё «и что?»? О чём ты вообще?! — чуть не срываясь на крик.       — Напомни, когда ты начала предпочитать приказы элементарным принципам?       Слова, оказавшиеся куда больнее любого удара, отдавались в каждой клеточке сознания.       Он точно знал, куда бить. Знал, где грань её решимости наиболее хрупка.       И всё равно…       — В данной ситуации мои принципы не страдают, — буркнула Сакура. — Сейчас всё справедливо.       — Ты сама-то в это веришь? — лишённым каких-либо эмоций голосом поинтересовался шиноби.       И правда веришь?       Должна верить.       Она. Так. Решила.       — Верю.       — Ясно.       На секунду ей показалось, что груз, всё это время лежавший на плечах, рухнул куда-то вниз. Всего лишь на секунду, но даже от этого стало немного легче.       — Они уверены, что это правда?       — А-а? — забывшись, переспросила куноичи.       — Это правда или всего лишь повод?       — Думаю, правда, — помедлив некоторое время, призналась она.       — Вот как…       Парень поморщился и, кажется, хотел было что-то сказать, но, видимо, передумал.       — В любом случае, мне уже всё равно.       Она даже сама удивилась, насколько правдоподобно это прозвучало. На лице девушки промелькнула горькая улыбка, но тут же скрылась за маской задумчивой растерянности.       — Ну, а ты что скажешь? — опомнилась Харуно.       — А что я должен сказать? — изогнул бровь художник.       — Как будешь действовать?       — Не знаю, — пожал плечами парень. — Но если это неправда, пусть меня сочтут предателем — я не собираюсь в этом участвовать, — наконец отрезал он.       Вырасти машиной для убийств в мире шиноби — далеко не редкость, но вот стать после этого другим человеком удаётся отнюдь не всем.       Он не видел света. Просто не умел видеть его.       Не мог найти в себе силы, чтобы хотя бы попробовать что-то почувствовать. Что-то ощутить. Оглянуться вокруг и увидеть в других что-то большее, чем обыкновенный кусок плоти, способный двигаться и говорить.       Его небо всегда было тёмно-серым.       Он рисовал картины, используя самые яркие цвета палитры, но они оставались мёртвыми, молчаливыми и абсолютно пустыми. Он не мог дать названия собственным творениям, потому что даже они не оставляли ничего после себя.       Его небо всегда было тёмно-серым.       Взгляд художника видел красоту в изящном, однако не замечал прекрасного в простом. Не замечал, насколько невероятным может быть момент. Не замечал, как за каких-то десять минут уходящий день меняет цвет облаков с розово-рыжего на иссиня-чёрный. Не замечал, как багровый закат скрывается за россыпью мельчайших, светящихся в кромешной тьме звёзд, которые горят ярче и теплее, чем любая лампа, созданная руками человека.       Его небо всегда было тёмно-серым.       Он не знал, что может открыто выражать свои эмоции. Просто не умел этого делать. Не считал нужным, не считал важным. Порой забывал об элементарной человечности, и это было в порядке вещей. Запирал её остатки глубоко внутри, не позволяя вырваться наружу. Потому что так надо. Потому что так сказали. Потому что так проще.       Его небо всегда было тёмно-серым.       Не имел понятия, каково это — иметь друзей. Людей, которые всегда будут готовы встать за тебя горой, идти за тобой хоть на край света без какой-либо особой причины. Просто потому что это ТЫ. Не ведал, каково это — просто разговаривать, обсуждать что-то важное, сокровенное или болтать о пустяках. Не знал, что другой человек способен вызвать у него самую настоящую улыбку самой обыкновенной и нелепой шуткой. Не думал, насколько звонким и приятным может быть их смех.       Его небо всегда было тёмно-серым.       Не предполагал, что и сам будет готов отдать жизнь за кого-то другого. С чего бы вдруг? С какой такой стати?       Его жизнь всегда была окрашена в чёрный.       Он не предполагал, что может быть по-другому. Не верил, что люди способны по-настоящему сострадать, верить, любить и дорожить.       Однако всё это было до встречи с ним.       Только после этой самой встречи он научился видеть красоту в других, видеть искренность в поступках и словах, видеть, что люди действительно могут дорожить кем-то настолько, что готовы принимать на себя удар снова и снова, не щадя истерзанной души.       Он научился видеть, насколько разнообразными могут быть краски на небе.

***

      С каждым следующим шагом Наруто чувствовал, как еле различимые голоса становятся всё дальше, недосягаемее.       С одной стороны, это не могло не радовать: так голова, готовая разорваться на малюсенькие части от всех этих шумов, голосов и видений, постепенно переставала болеть.       С другой же, всё становилось ещё более запутанным, ведь он был почти наверняка уверен в том, что вот-вот узнает причину своего вновь приобретённого сумасшествия. Да, именно сумасшествия. Какофония в голове, тщательно перемешанная с собственными переживаниями, страхами и угрызениями совести, вполне могла претендовать на одну из тех причин, из-за которых люди перестают отличать реальность от вымысла, правду от видений и плодов собственной фантазии.       Глубоко вздохнув, Узумаки, впервые за долгое время выныривая из так называемого омута, бросил взгляд на небольшой просвет между горами. Неяркий свет не без трудностей пробирался в ущелье горного массива.       Когда тропинка сворачивала вправо, и горное углубление погружалось во мрак, ощущение времени напрочь стиралось. День превращался в вечер, вечер — в грязно-серую ночь. Не будь в голове более важных и значимых на данный момент мыслей, он бы сразу обратил внимание на то, что никогда раньше не видел подобной мощи, подобного величия. Вид действительно завораживал и заставлял небольшой рой мурашек весёлой толпой пробежаться по спине и груди.       Любое неосторожное движение может стать роковым для обычного человека.       Шиноби отличаются от простых людей способностью совершать невероятное, немыслимое, иногда пугающее, но по-своему прекрасное. Но даже вся эта сила становится пылью на фоне решений судьбы.       Верил ли он в судьбу?       Неоднозначный вопрос.       Наруто знал, что на любую судьбу можно повлиять, но не является ли это «влияние» частью плана этой самой судьбы?       Херова тайна херова мира.       Парень внезапно остановился, становясь живой преградой на пути идущего позади Сая, что было весьма опасно, учитывая тот факт, что художник по своему обыкновению мог залюбоваться видами и полететь изучать красоты пропасти.       Голоса пропали. Просто испарились, будто их и не было.       Ни единого звука.       НИ-ЧЕ-ГО.       Рука Узумаки взлетела к виску, зарываясь в копну светлых волос и ощутимо дёргая за них, дабы вернуть ощущение реальности.       Он действительно не мог поверить в это. Слишком уж привычным стало ощущение чужого присутствия.       Только не сейчас.       — Ты чего? — нахмурился художник, останавливаясь в сантиметре от друга. — Наруто?       Узумаки медленно обернулся. Стеклянный взгляд смотрел куда-то мимо, не видя ничего перед собой.       Сай сощурился, внимательно всматриваясь в нездорово блестевшие радужки.       — Кажется, скоро будем на месте, — рассеянно проговорил джинчурики, снова засовывая руки в карманы.       — Ага, — не желая доставать и без того явно напряжённого парня лишними вопросами.       Тропинка становилась всё уже, поэтому приходилось практически вплотную прижиматься к шершавой отвесной скале. Под ногами поплыли клубы тягучего серого тумана, и уже через пару минут вдалеке показался небольшой проём, отдалённо напоминающий грот пещеры.       — Может, не стоит? — задумчиво протянула Сакура, слегка склонив голову и скрестив руки на груди.       — Почему это? — не понял Наруто.       — Хватит уже, — холодно отрезал Сай, скосив хмурый взгляд на Харуно, — пойдём же.       Он буквально стиснул зубы, чтобы не сказать большего. Не высказать ей всё то, что накопилось за столь недолгое время, не ударить беспощадно по аккуратному личику горькой правдой. Чтобы она давилась, захлёбывалась ей, чтобы лёгкие сдавливало изнутри, чтобы из глаз текли слёзы, чтобы она кричала от одной лишь мысли о том, на что решилась пойти.       Кажется, только сейчас, после этой театральной, нагло брошенной фразы, он ощутил, сколь сильное презрение кипело в нём с той самой минуты.       Да, Сакура, ты права…       Я ошибался! Просто чёртовски ошибался!       В тебе.       В том, кем считал тебя. В тех качествах, которые когда-то, как мне казалось, я смог разглядеть в тебе. Во всём хорошем, что я, наверное, просто хотел видеть.       Твоя лживая улыбка.       Я ненавидел её. Ненавидел, когда она появлялась на твоём лице.       Думал, за ней ты скрываешь истинные чувства. Чувства, в которых боишься признаться самой себе. Боль, которую испытываешь на самом деле.       Тогда, сумев освободиться от собственной маски, я действительно хотел помочь тебе отпустить это. Помочь поверить в лучшее, как когда-то помогли мне.       Но, видимо, и здесь ошибка.       Ложью была не только эта улыбка. О, нет.       Ты. Вся. Была. Ложью.       После всего, что он для тебя сделал. Ты просто не можешь. Не можешь…       Не посмеешь.       «Наруто, ты спас Коноху! А сейчас пытаешься спасти весь мир шиноби! Ты всегда ставил перед собой непреодолимые задачи. Но неважно, что ты собираешься сказать — в этот раз я буду с тобой. И не только я. Все мы будем бороться вместе в этот раз!»       Буду рядом с тобой.       Все. Сраная. Ложь.

***

      Сперва длинный и узкий коридор позволял идти лишь по одному, местами пригибаясь, дабы не вписаться лбом в свисающие откуда-то сверху сталактиты. Дневной свет почти не проникал в недра пещеры, которая, судя по ощущениям, уходила куда-то вниз.       Сакура почти не различала дороги и аккуратно ступала, полагаясь лишь на удачливость идущего впереди Сая.       Она привыкла рассчитывать на него. Привыкла, что хоть он и прямолинейный болван, но всегда готов выслушать и порой дать действительно дельный совет. Привыкла, что он заботится о ней, поддерживает, когда она, ввиду своей неуклюжести, попадает в какую-нибудь абсолютно дурацкую ситуацию или просто спотыкается на ровном месте.       При первой встрече с ним, она и подумать не могла, что этот сукин сын станет ей настолько хорошим другом. Лучшим другом, если не считать Наруто, конечно.       В глубине души она рассчитывала на такой исход, раскрывая перед ним все карты, но всё же верила, что сейчас он, как и всегда, придаст уверенности.       С того самого момента он почти не смотрел в её сторону. Не оглядывался, чтобы удостовериться, что она здесь, рядом.       Чужак не мог стать в одну секунду важнее их дружбы.       Бред.       Однако его слова до сих пор набатом стучали в висках, отдаваясь пульсирующей болью где-то в области затылка.       «Напомни, когда ты начала предпочитать приказы элементарным принципам?»       Каким, к чёрту, принципам?       Здесь нет невинных овечек, чтобы рассуждать о справедливости их судеб.       Всё заслуженно.       Цепочка взрывов, влекущих за собой неминуемый конец, была запущена много лет назад. Она будто предчувствовала это ещё тогда. Знала всё наперёд. И не стоит забывать, что они не раз предпринимали попытки разорвать эту цепочку, уничтожить, будто её и не было, но всё тщетно, что ещё раз доказывает невозможность существования другого исхода. Другого пути.       Мы можем бесконечно много раз оттягивать неминуемое, но какой в этом прок? С каждым днём и каждой минутой будет становиться только больнее. Только сложнее пережить этот момент. Решимость будет угасать, а горечь никуда не уйдёт. Она останется и продолжит медленно, но верно прогрызать дыры в и без того загнанном сердце.       Болезнь лучше предупредить, чем лечить.       Когда болит душа, человек не может думать ни о жизненных благах, ни о других людях, ни о самом себе. Она требует лишь скорейшего восстановления, требует пощады, требует спокойствия.       И получит сполна.       Девушка вздрогнула и вынужденно сощурилась, прикрывая тыльной стороной ладони глаза. Яркий, как само солнце, жёлто-оранжевый свет мигом добрался даже до самых отдалённых уголков пещеры, отскакивая от неровных стен.       Огромная «зала», наполненная оглушающим молчанием, поражала воображение. К уходящему далеко ввысь потолку стремились нарастающие друг на друга величественные колонны из сталагмитов удивительных форм. Застывшая, смешанная с известняком вода казалась тонким, изящно сплетённым кружевом и даже близко не была похожа на обычное каменное изваяние. Причудливые выросты выстраивались в своеобразный подземный город с миллионами тайных уголков и потаённых закоулков. Сотни тысяч лет сотворили поистине неописуемое произведение искусства.       Будь ситуация несколько другой, художник бы даже присвистнул от восторга. За долгие годы службы в Анбу он успел повидать немало, но подобное встретил впервые. Кажется, даже Учиха, проживший достаточное время в подземельях Орочимару, не мог сдержать удивления. Парень озирался по сторонам не меньше остальных с видимым интересом. На секунду Саю даже показалось, что на лице нового товарища по команде проскользнула тень самого настоящего ребячьего восторга, будто надменная маска отстранённости вдруг слетела с него, начала падать и растворилась в воздухе, не успев коснуться пола. Он стоял среди молчаливых каменных джунглей и казался невероятно живым, настоящим. Обычно так выглядят люди, которые вдруг ни с того ни с сего забывают, что они не одни и совершенно случайно показывают другим своё истинное лицо, которое никто до этого не видел.       Сай ни за что бы не поверил, что такую реакцию у человека может вызвать место, которое ему не раз довелось видеть раньше, тем более у такого типа, как Учиха. А сыграть такое его бы вряд ли кто-то смог заставить.       Они неторопливо продвигались вперёд, следуя за шариком света, горящим в руке Узумаки.       Джинчурики тщательно вслушивался, пытаясь охватить каждую частичку пространства, но как бы он не сосредотачивался, до него доносились лишь звуки капающей неизвестно откуда воды. Некоторые стены казались намного сырее других, расщелины темнели влагой, но её источника пока не было заметно.       Здесь не было явно выраженной дорожки, но уходящие вверх выросты сами задавали направление. Тщательно замаскированный многолетними трудами природы тоннель уводил их всё глубже, будто норовя запутать, заставить заблудиться и навсегда оставить в своих тёмных проходах. Высоченные колонны сменялись лесом из свисающих вниз пик сталактитов, будто мечтающих выколоть путникам по паре глаз или упасть на их головы в самый неподходящий момент и просто разрубить пополам.       Несколько раз Наруто уже был готов поверить в то, что здесь и правда нечего делать. Бесконечные ходы пустовали, не было ни единого следа. Он прекрасно знал, что стоило здесь появиться хоть одной живой душе, он бы сразу это почувствовал и по силе духовной энергии смог бы с точностью идентифицировать любое существо, но никого кроме их четверых здесь не было. Однако именно этот факт не позволял ему окончательно отчаяться.       Никого, от слова «совсем». А значит и никакой живности. Такого просто быть не может.       Ни одной летучей мыши, ни одного паучка или мокрицы. НИКОГО.       Каменные изваяния, непроглядный мрак и гремящая тишина.       Джинчурики казалось, словно всё это ненастоящее, какой-то обман, специально подготовленные для них декорации, съёмочная площадка.       Здесь явно чего-то недоставало.       Кап, кап, кап.       «Тропинка» плавно завернула влево, а затем резко устремилась вверх. Известковых выростов становилось всё меньше, пещера всё больше переставала походить на место, где не ступала нога человека. Чем дальше они шли, тем сильнее темнел свод, пропитанный солёной влагой. Снова левее, но теперь путь устремился вниз. За новым поворотом их ждал почти отвесный склон, по которому Узумаки сперва чуть кубарем не скатился.       Мрак сгущался, воздух становился затхлым.       Вдруг джинчурики почувствовал, как сердце пропустило удар.       На мгновение ему показалось, что он теряет связь с энергией окружающего мира. Мимолётное ощущение, будто сбой в электричестве. Однако он не помнил, чтобы такое случалось раньше.       Подземное царство будто подавляло его. Подавляло его сознание. Притупляло чувства.       Кап, кап, кап.       Ослепляющий в темноте свет, горящий в ладони Наруто, за долю секунды распространился по всему телу, являя неведомому мраку развивающийся в пустоте огненный плащ.       — Мы здесь не одни, — поворачиваясь к друзьям, напряжённо оповестил капитан команды.       В глазах Саске проскользнуло удивление. Никаких изменений в природе чакры поблизости он не чувствовал, однако сомневаться в сенсорных способностях Узумаки не приходилось.       — О чём ты? — непонимающе поинтересовалась Сакура, слегка щурясь, за что словила далеко не добрый взгляд Сая.       Пространство вокруг погрузилось в ничем не тревожимую тишину. Стараясь понять, что именно заметил Наруто, ребята обратились в слух, даже их дыхание на какое-то время стало намного тише.       Время будто остановилось.       Они будто ждали, когда чья-то невидимая и неощутимая рука неслышным жестом обрушит на них смертельный удар.       Ничего не пугает человека настолько сильно, как неизвестность.       Что именно произойдёт в следующую секунду? А может и не произойдёт, обойдёт стороной, чтобы придумать наиболее изощрённый способ надругательства над своими жертвами.       Они будто ждали казни. Смертельного приговора.       Кап, кап, кап.       Сай чувствовал, как в ушах начинает шуметь от ускоряющегося тока крови. Пальцы крепче сжали рукоять танто.       Он ещё никогда не чувствовал чего-то подобного. Сознание разрывалось на части.       Как он должен поступить?       Как будет «правильно»?       Что вообще значит это слово?       Что значит долбаное «правильно» в данной ситуации? Где его границы и кто их определяет?       За тонкие нити, причудливо тянувшие глубоко внутри, будто кто-то дёргал, и каждое новое колебание доставляло тягучее и горькое чувство, будто ты был только что и вот-вот пропадёшь, испаришься, исчезнешь.       Сейчас он даже скучал по тем временам, когда его эмоциональный диапазон был не больше, чем у самого обыкновенного сюрикена.       Со стороны жизни было весьма иронично дать возможность научиться чувствовать тому, кто, прожив долгие годы, так и не сумел этому научиться, и уже через некоторое время обрушить на него настолько сильный, сбивавший с ног и не дававший ни за что зацепиться поток чувств и эмоций, которым было так сложно уместиться в одном человеке.       Это просто жестоко.       Он не хотел здесь находиться. Не хотел, чтобы эта миссия вообще имела место. Не хотел играть в так называемый «бой с тенью», больше не хотел бить без разбора.       Не хотел быть марионеткой в чьих-то руках. Не теперь.       Парень было открыл рот, но ему тут же пришлось отскочить в сторону.       Рыжая молния пронеслась мимо, отражая целую груду кунаев, нацеленных в сторону нукэнина, замыкавшего шествие.       Скользящий звон металлических лезвий разнёсся по пещере, заполняя каждый её уголок.       При всём желании и всей своей скорости, Сай не мог точно разглядеть, что именно происходило в каких-то пяти метрах от него.       Земля под ногами содрогнулась, послышался грохот удара о стену нечто, отправленного туда мощным ударом кулака джинчурики.       Всего на секунду наступила тишина.       Быстрым движением руки, создавшей невероятно сильный поток воздуха, Узумаки избавился от густого облака тумана, оставленного осколками повреждённого камня.       Перед Узумаки лежал, нелепо распластавшись, достаточно молодой шиноби с длинными, забранными в конский хвост волосами. Он явно не ожидал настолько быстрой реакции со стороны парня, который, как он точно заметил, стоял дальше всех от него. Любые попытки подняться оканчивались провалом, его новоиспечённый оппонент явно не поскупился, вкладывая энное количество силы в удар.       Глаза Узумаки и правда пылали недобрым огнём. Плотно стиснув зубы и сжав кулаки, парень заставлял себя ждать, когда бедолага, наконец, соизволит приподняться самостоятельно и явить компании своё лицо.       Шиноби закашлялся, застонал, но всё же сумел отползти в сторону и исподлобья взглянуть на своего «обидчика». По худощавому лицу струилась алая полоска крови, в огромных серых глазах читалась неподдельная растерянность. Однако внимание Наруто привлекли далеко не черты его лица.       На лбу неизвестно красовался слегка пошарпанный протектор, на котором были вырезаны четыре волнообразные полоски.       Джинчурики едва не задохнулся от увиденного. На мгновение он по-настоящему опешил, пытаясь понять, происходит ли это взаправду. Рука из чакры сама-собой метнулась вперёд, хватая незадачливого ниндзя, как тряпичную куклу, и подтягивая ближе к себе. Собственные руки тряслись. Он просто не мог пошевелиться. Всё, что он видел перед собой — протектор с эмблемой Деревни Скрытого Тумана.       Джинчурики молча уставился мутными глазами в лицо порядком опешившего парня, который, кажется, был не на много старше его самого.       Не контролируя собственные действия, Наруто усилием воли сильнее сжал ладонь чакры на туловище шиноби так, что у того перехватило дыхание и он начал беспомощно дёргаться из стороны в сторону, тщетно пытаясь ослабить хватку.       В сознании проносились тысячи картин, тысячи событий. Такие же ниндзя, на чьих головах какое-то время назад красовались повязки объединённой армии шиноби.       Они сражались вместе и вместе умирали. Вместе боролись, вместе скорбели и вместе радовались победе, которую всё-таки смогли одержать, несмотря на огромные потери.       Даже на поле боя, когда каждая секунда могла стать последней, в глубине души он ликовал, как те, кто когда-то были врагами и только искали удобный повод изничтожить друг друга, стали единым целым, единой силой, единым организмом.       Тогда их сердца бились в такт назло врагам. Назло всему грёбаному миру, который решил с ними покончить. Назло собственному страху и отчаянию. Назло мыслям о том, что завтрашний день не наступит, и что никто из них никогда больше может не увидеть захода солнца и мерного света холодной луны.       То, о чём втайне все они мечтали долгие годы, наконец свершилось, и пять великих деревень были объединены под общим знанием.       Мир, которого все так долго ждали, наконец наступил.       И этот шиноби явно не был отступником.       Тогда почему?..       Обознался? Принял за других? Напал от испуга?       Нет.       Он точно видел, как этот гад пытался убить. Убить Саске.       Наруто не хотел осознавать это, не хотел верить увиденному. Не хотел верить, как, впрочем, и видеть.       — Ты же его задушишь! — воскликнула Сакура, наблюдая, как лицо нападавшего начинает краснеть, стоны становятся тише, а его попытки высвободиться всё более слабыми.       Однако Узумаки её не слышал. Он и сам задыхался. Захлёбывался собственным отрицанием, слабостью перед происходящим и невозможностью оторвать взгляд от треклятой эмблемы скрытой деревни.       Чья-то рука коснулась плеча и сильно сжала его. Слышались выкрики Сакуры, голос Сая и даже, кажется, самого Учихи, но он не мог различить их. Все звуки снова, как это часто бывало в последнее время, слились в один сплошной. Их заглушало его собственное учащённое дыхание, биение собственного сердца.       Волна чакры автоматически метнулась в сторону, намереваясь задеть небольшое тёмное пятно, промелькнувшее неподалёку, но, промазав, с очередной партией грохота врезалась в тут же разлетевшийся на сотни осколков сталагмит.       Невысокий мужчина с острыми, будто вымеренными по транспортиру чертами лица, не без труда увернулся от быстрого неожиданного выпада Наруто и, ногами оттолкнувшись от того самого сталагмита, шмыгнул за спину Узумаки, провоцируя очередной удар.       Звяк, звяк, звяк.       В следующий миг произошло сразу несколько вещей.       С оглушительным хлопком буквально из пустоты появилось ещё пятеро до зубов вооружённых шиноби, быстро занявших нужные позиции; Наруто быстро обернулся, отшвыривая свою первую жертву куда-то далеко в сторону и намереваясь нанести новый, уже осознанный удар; Сакура подскочила к сухому мужчине с волосами цвета морской волны, собираясь прикрыть его от атаки друга, а Сай, мельком кинув решительный взгляд на девушку, в один прыжок оказался возле Саске, который не предпринимал абсолютно никаких мер по самозащите, и отбил серию предназначавшихся тому ударов вновь прибывших противников.       Все как один замерли, одаривая друг друга недоумёнными взглядами.       — Что здесь, мать твою, происходит? — вне себя прорычал джинчурики, глядя на одну лишь Сакуру.       Мысленно умоляя себя сохранять уверенность в собственных действиях, девушка подняла полные нелепой надежды глаза на друга.       — Я всё объясню позже, только не вмешивайся, умоляю.       Она даже похвалила себя за то, насколько будничным тоном ей удалось произнести эту тысячу и один раз отрепетированную фразу.       — Что, прости? — не веря собственным ушам, зло прошипел Узумаки. — Что ты сказала?       — Мы уверены, что Учиха Саске является причиной того, зачем вас сюда послали, — на одной ноте ответил за девушку сгорбленный сухарь, больше напоминающий хищную птицу, чем человека.       Наруто машинально взглянул на бледное, абсолютно ничего не выражающее лицо Саске, но только лишь для того, чтобы удостовериться в том, что тот в порядке.       — Да что вы такое несёте?!       — Скрытые деревни никогда не забудут мужества, проявленного Вами в ходе последней войны, Узумаки-сан, однако Вам и правда лучше оставить это нам, — сдержанно продекламировал всё тот же грифон, который, видимо, был командиром данной группировки. — А Вы, господин Сай, не откажите в любезности посодействовать, — слащаво добавил он.       Шиноби, чьи атаки пришлось отражать Саю, как по команде отступили, смиренно ожидая ответа парня.       Чёрт, чёрт, чёрт.       Здесь и сейчас.       Кем ты станешь?       Снова превратишься в того, кто лишает жизни, не задумываясь, заслуживает ли человек смерти?       Снова будешь делать то, что говорят?       Снова будешь слепо следовать приказам, потому что так надо? Потому что так приказал сам Хокаге? Потому что так решили деревни?       Что ты будешь делать?       Как поступишь?       — Ты знаешь, что так будет правильно, — взмолилась Сакура, обращаясь к художнику.       Пальцы девушки, сжимавшие рукоять куная, дрожали.       Сай молча изучал её встревоженное лицо. Уголки губ напряжены. Дыхание учащённое. Расширенные зелёные глаза волнующе поблёскивают в свете чакры Узумаки. Он смотрел, но не мог разглядеть в них ни отчаяния, ни внутренней борьбы, ни сожаления. Лишь мольба о том, чтобы он встал на её сторону.       Интересно, насколько просто тебе далось решение о предательстве товарищей? Предательстве человека, которого ты, по твоим же словам, безумно любила? Предательстве лучшего друга, который был готов отдать собственную жизнь, чтобы сохранить жизнь того, кого ты собираешься убить.       — Ты не обязан этого делать. Просто дай сделать это нам, — стараясь придать голосу мягкость и дружелюбие, напомнила о себе Харуно.       — Да пошла ты! — вдруг выплюнул Сай, с презрением глядя на девушку, которую когда-то уважал.       Его слова стремительно и задорно понеслись по коридорам бесконечной пещеры, словно стая гончих, которых намеренно морили голодом долгое время, а затем, наконец-то, открыли тяжёлый засов и выпустили на волю, поманив весьма желанной, маячащей на горизонте добычей.       То, что не так давно, но невероятно болезненно лежало на дне колодца, в котором плескались сотни мыслей, было изгнано на поверхность.

***

      Великолепие и невероятная, усердно выстроенная природой архитектура пещеры смогли на некоторое время буквально за шкирку вытащить Саске из омута ставшей почти что сладостной мыслью о том, что могло бы ждать его за порогом жизни. Высота, разряженный воздух — всё это опьяняло и дарило терпкое, слегка ощутимое на вкус чувство бесстрашия, безразличия.       Он ничего не чувствовал.       Совсем ничего не чувствовал и, чёрт возьми, это было круто. На самом деле круто.       Наверное, это и есть свобода.       Свобода от всего, что могло сковывать человека в решении принять ту или иную меру, совершить то, что буквально мгновение назад так беззастенчиво и свободно пришло в голову, как желание выпить стакан воды.       Узнать, каково человеку, который решает добровольно попрощаться с этим грёбаным миром просто потому, что ему так захотелось. Прямо сейчас, только что.       Раз — и всё.       Он сам принял такое решение, сам определил свою судьбу, сам распорядился ею. Не стал жертвой обстоятельств или чьих-то планов.       Или за секунду до конца он всё-таки очнётся от прекрасного сна, но отчаянный крик уже не успеет добраться до его гортани? Успеют ли его зрачки в ужасе расшириться? Скрючатся ли его пальцы в ожидании боли? Ощутит ли он, как ломаются кости и разрываются внутренние органы при ударе о твёрдую землю?       Подобные рассуждения действительно затягивали, доставляли необъяснимое удовольствие.       Было бы это красиво?       Должен же он хоть что-то сделать хорошо.       Принести хоть какую-то пользу.       Бескрайние коридоры перестали удивлять и развлекать замыленный и порядком уставший взгляд.       Внезапное появление группы его персональных киллеров поставило всё на свои места. Это было даже забавно. Оказывается, иногда судьба и правда преподносит людям желаемое прямо на блюдечке.       — Да пошла ты! — воскликнул бледнолицый, закрывающий Учиху собой.       Внутри что-то щёлкнуло.       Всего на мгновение Саске почувствовал, как просыпается после затянувшегося сна. Почувствовал, как кто-то заботливо и торопливо выплеснул на него ведро холодной воды.       Этот парень…       Что он вообще творит? Какое ему дело?       Они почти незнакомы, а в рассказах других, вероятно, было мало приятного.       Тогда почему сейчас он, рискуя собственной шкурой, собирается идти против своей подружки, своей деревни?       Или всё-таки ради кого?       Нет. Прошу, скажите, что это не так.       НЕТ.       Этот идиот и сам вытерпел достаточно по его милости. Неужели теперь и друзей его втягивать?       Чёрт, это просто смешно.       Саске пытался и не мог понять, чем он заслужил эти старания, эту защиту.       Взгляд непроизвольно метнулся в сторону рассерженного на вид джинчурики. Вот только в его глазах читалась далеко не злость.       Растерянность, разочарование, горечь, отчаяние. Боль очередного предательства.       Не умеешь ты выбирать друзей, Наруто.       Скорее даже это получается у тебя хуже, чем что-либо другое.       Саске усмехнулся собственным мыслям.       В этот раз я помогу тебе.       Тебя больше не разочаруют. Не предадут.       Больше нет.       Не из-за меня.