Большая четвёрка в Хогвартсе. Ломаем шаблоны! Курс 3.

На улице – дыхание превращается в пар. Здесь – волна жаркого, влажного воздуха ударяет в лицо, стоит открыть тебе дверь в теплицу. Возле входа стоит деревяшка с крючками, на которые можно повесить зимние мантии. В теплицах Рапунцель всегда чувствовала себя уютно и уверенно. Большие, старинные, с золотыми арками, они всегда держали в себе тепло для забредших сюда учеников. Рапунцель знала людей, похожих на эти теплицы. – Профессор Готтель, а вы любите свою работу? – Если бы я её не любила, не торчала бы здесь круглый год, – рассмеялась травница. Пуффендуйка помогала ей подрезать сухие листья смоковницы. – Неужели вы никогда не покидаете Хогвартс? – Нет, летом я уезжаю в свой скромный дом на юге Англии. Иногда выбираюсь за редкими травами – так-то весь инвентарь и удобрения школа закупает. – А это сложно – быть деканом? – Да как тебе сказать – это не сложно, скорее ответственно. Поставь обратно лейку… да, туда, спасибо, – тут Готтель наклонилась и заговорщицким тоном прошептала через листья: – Кажется, это к тебе. Ухажёр пришёл. – Что? – Рапи обернулась. Возле грядок перечной мяты с независимым видом осматривался Флин. – Это не ухажёр, это Райдер с пятого курса, – рассеянно отозвалась она. – Я знаю. И ни разу не видела его здесь во время дополнительных кружков. Кроме нас здесь никого нет, так что… – О… – Пожалуй, мне нужно удобрить календулу, – и прежде чем Рапунцель успела возмутиться, профессор с хитрой улыбкой ускользнула в дальний конец теплицы. Корона сердито сорвала и смяла сухой листик. Мысль, что Флин искал её, заставляла что-то радостно сжиматься внутри. Однако это неправда, она уверена в этом. – Привет! – Флин оглянулся, желая на что-нибудь эффектно облокотиться, но рядом была только бочка с надписью «Навоз». – Как жизнь? – Привет, нормально. У тебя как? Как подготовка к матчу? – об этом ей сотни раз рассказывала Мерида, но надо же было как-то завязать разговор. – Ну, у нас в команде новый охотник, отрабатываем стратегию. Может, тебе помочь с чем-то? Например, полить это славное растение. Или… эм… пересадить? Что там обычно делают с растениями? – он кивнул на зелёные листья, торчащие из нескольких горшков. Девочка улыбнулась краем губ. – Это взрослая мандрагора, если ты попытаешься выкопать её без наушников, боюсь, это будет последнее, что ты сделаешь. – Намёк понят, мучительная смерть не входила в мои планы. – В средние века маги верили, что мандрагоре нужно приносить жертву. Человек брал с собой собаку, которую привязывал цепью к листьям, а затем уходил. Собака пыталась пойти за ним, тянула цепь и душила саму себя, вытягивая из-под земли мандрагорум. Так жертва приносилась, и смертельная сила покидала растение, ведь крик мандрагоры смертелен только тогда, когда её вытаскивают. До сих пор сохранились гравюры, изображающие это. – «Да зачем я это ему рассказываю? – вдруг почувствовала себя глупо Рапунцель. – Ему, наверное, это и неинтересно. Решит, что меня не интересует ничего, кроме учёбы». – Собачку жалко, – сочувственно сказал Флин. – Да, собачку жалко. – Мы проходили мандрагору на втором курсе, но об этом я слышу впервые. – Этого нет в «Тысяче волшебных растений и грибов». Что-то я читала сама, в библиотеке, что-то узнавала от профессора Готтель. – Ты свободна после занятий? Могли бы погулять, – Флин улыбнулся, приподняв одну бровь. – Боюсь, я буду занята. – Хм… завтра? – Тоже. – Послезавтра? – Я думала, ты пришёл сюда, потому что тебя интересует травология. – Так и есть. Поэтому сейчас я ухаживаю за самым прекрасным цветком в этой теплице. Рапунцель несколько секунд сдерживалась, а потом её губы растянулись в самодовольной улыбке. Она смахнула листья в коробку для компоста, чувствуя, как Флин с удовольствием разглядывает её лицо. – Слушай, поможешь мне с подготовкой к С.О.В.? – Я?! – Да, по травологии, – оживился парень. – С.О.В. – это серьёзно, – в сомнении протянула девочка. – Тебе лучше обратиться к профессору Готтель. – Я не хочу обращаться к Готтель, я обращаюсь к тебе. «Почему? – терялась в догадках Рапунцель. – Почему ты так настойчиво ищешь причины общаться со мной? Почему я?» – Я буду строгим учителем. Ты даже не знаешь, на что подписываешься. – Я готов проверить, – он с хитрой ухмылкой выделил последнее слово, – мэм. – Хорошо, – сдержанно согласилась Рапунцель, чувствуя себя так, словно она выпила Эйфорийный напиток, хотя в то же время робела от мысли, что им придётся больше общаться. – Можем начать с мандрагоры, раз уж мы про неё заговорили. …К слову, Райдер всё же добился того, чтобы проводить Рапи после занятия. Когда они выходили из теплицы, профессор Готтель подмигнула покрасневшей Рапунцель. * * * – Погоди, он что сделал? – Астрид не верила своим ушам. – То есть Флин Райдер, ловец слизеринской команды, пытался пригласить тебя на свидание? – Да нет, я же сказала, пойти погулять… – Так вы даже не разговаривали до этого! С чего вдруг? – Разговаривали, – вмешалась Мерида, запихивая толстенный фолиант по зельям в сумку. – И, кажется, на Встрече Слизеринцев вы общались. – Мы даже танцевали, – с трогательной гордостью вставила Рапи. – И не забудьте, завтра вы варите Морочащую закваску без инструкций! Надеюсь, ваши головы в состоянии запомнить рецепт! – крикнула своим кудахчущим голосом профессор Беор вдогонку студентам. – Надеюсь, ваши головы в состоянии запомнить рецепт, – скорчив мину, передразнил её Хэддок. – Надеюсь, в Аду для вас приготовили ВИП-место. – Иккинг! – Что «Иккинг»? Мер, ты видела, каких размеров она задала параграф нам на дом? – Я не буду делать, у меня сегодня тренировка по квиддичу, – заявил Джек, закидывая сумку на плечо. – Мальчики, это что за коллективная забастовка? Они толпой вышли из кабинета. У Астрид, Иккинга и Мериды следующим уроком были древние руны, у Джека и Рапунцель – окно, так что они собирались пройтись вдоль озера и завернуть на кухню к эльфам, за парочкой шоколадных эклеров и чаем. Остальные молча им завидовали. – А почему ты не согласилась на предложение Флина? – Я не понимаю, почему он захотел узнать меня ближе, – честно ответила пуффендуйка. – То есть… в плане… я же такой неинтересный человек, к тому же я младше его на три года. – Ты смеёшься?! – Джек отвесил ей лёгкий подзатыльник. – Не вздумай говорить, что ты неинтересный человек! Фу, нельзя! Ты шаришь в травологии, ты красиво рисуешь, у тебя, блин, живёт в волосах ящерица – как ты можешь быть неинтересной? – Он об этом не знает. А ещё он ловец и бывший капитан – он, наверное, всё знает о квиддиче. А я в этом ноль. Я даже не люблю летать на метле, – жалобно сказала Корона. – Жизнь не строится на одном квиддиче, – сказала Хофферсон. Фрост и Данброх синхронно на неё вытаращились. – Тут вопрос в другом: он тебе нравится? Если да, то уверена, вы найдёте общие темы. Если нет, то, по-моему, больше тут обсуждать нечего. – М-м-м… – Боже, да ты покраснела, – хихикнула Мерида. – Кажется, Флин знает, как покорить женское сердце. Надо будет ему об этом сказать. – Ты… Не смей!! – Шутка! – выкрикнула слизеринка, прячась от разъярённой Рапи за Джеком. Астрид закатила глаза, как вдруг поняла, что Иккинга с ними рядом нет. Она завертела головой, но он уже догонял их – по коридору прокатилось эхо от его быстрых шагов. – Что-то забыл в классе? – Шнурок развязался. – Ясно. Кстати, ты сделал перевод из учебника? – Я пытался, но у меня не получилось. – Не получилось или ты забросил после первой же руны? – Ха! Что за каверзные вопросы, мисс Хофферсон? – Готовлю тебя к каверзным вопросам профессора Ивилквин, – он споткнулся, и блондинка придержала его за локоть. – Кроме того, в конце января она обещала, что мы будем делать перевод в классе… Она взглянула вниз и замолчала. Сегодня на Иккинге была обувь на крючках. – Ты чего на ногах не стоишь? Опять шнурок развязался? – Наверн… – он опустил голову. – Нет, похоже, всё в порядке. «Врёт и не краснеет, – с лёгким удивлением подумала Астрид, – если не хотел говорить, так я бы не настаивала…» Они чуть отстали от остальных. – Знаешь, я лучше схожу в библиотеку. – Вместо урока? Почему? – Это лучше, чем потерять очки за невыполненное задание. Скажешь, что у меня заболел живот и я пошёл в Больничное крыло? – Ладно, первый и последний раз. – Не будь такой серьёзной, Хофферсон, – он вдруг щёлкнул её по носу. – Увидимся на обеде! Астрид впала в ступор от этой фамильярности, а Иккинг свернул на лестницу, ведущую в противоположную сторону от библиотеки. В груди гриффиндорки сжалась какая-то скользкая, нехорошая тревога. Ей показалось, или взгляд Иккинга был какой-то туманный? Через секунду до неё дошло. Он не был туманным, он был расфокусированным. – Пары Морочащей закваски?.. Мантикора меня подери, но она зрачки-то не расширяет, – пробормотала она. – Астрид, мы так опоздаем, чего застряла? – вернувшаяся Мерида схватила подругу за руку и потащила. – Ребята раздразнили меня своими планами, я тоже хочу шоколадные эклеры! Зайдём на кухню после уроков, а? – Тебе не кажется, что Иккинг ведёт себя странно в последнее время? – С тех пор, как у него появился Беззубик – абсолютно согласна. – Я про период после каникул. – Хм? Не больше, чем обычно… почему спрашиваешь? Астрид всё ещё не могла избавиться от зловещего предчувствия. Она тряхнула головой, откидывая чёлку. – Ничего. Думаю, это неважно. * * * – Мне нужно тридцать. – Мешочек с монетами звякнул, шмякнувшись на парту. Они стояли в одном из заброшенных классов. Мушу тяжело посмотрел на Иккинга. – Ты приходил пять дней назад. – Закончилась. Гриффиндорец помолчал. – У меня сейчас нет. Придёт только через месяц. – У тебя должны были остаться твои личные запасы. Я заплачу за них вдвое. Гриффиндорец неловко поёрзал. – Извини, Иккинг. Нет. Хэддок опёрся руками на дерево и навис над старшекурсниками. – Втрое. – Дело не в цене. Впервые такое вижу, но ты конкретно на это подсел. – Ты издеваешься? – прорычал Иккинг, чувствуя прилив душной агрессии. – Мне по боку эти разговоры. Это не твоё дело. Мушу покачал головой. Иккинг лихорадочно искал выход. – Я могу сдать тебя учителям. Они тебя исключат. – И потеряешь последний шанс на белладонну. – Ты только что грозился больше мне её не продавать. Мне нечего терять. – Он выдержал паузу. – Если только ты сейчас не передумаешь. Либо… я получу её силой. – Третьекурсник против пятикурсника? Смешно. Иккинг выхватил и наставил на него палочку. Он сделал это настолько уверенно, что Мушу невольно вздрогнул и приподнял ладони. – Парень, не дури. Взрослые люди, договоримся словами. Иккинг не двигался. – Тридцать. Сейчас. Мушу выдохнул сквозь зубы. – Отдам свои остатки. Но больше ты её от меня не получишь. – Это мы ещё посмотрим, – зловеще ответил когтевранец. …Через пятнадцать минут пятикурсник ушёл на заклинания, а Иккинг сидел на старой парте, прикрыв глаза и чувствуя, как развязывается каждый напряжённый узел, как наступает блаженная лёгкость и тихое благодушие. Впереди ещё есть время, а после древних рун они будут сидеть и шутить с друзьями в Большом зале. Стоит припрятать этот пузырёк в надёжное место. Если Мушу решит сдать его первым, то белладонны при нём быть не должно. * * * Вокруг Хогвартса струились и переплетались цепочки чьих-то следов, но здесь, глубоко в Запретном лесу, снег лежал нетронутый и глубокий. – Беззубик, апорт! …Уже не такой нетронутый. Джек кинул палку, и она со свистом полетела, крутясь как бумеранг. Огромная счастливая рептилия с разбегу плюхнулась в сугроб. Мерида от его телодвижений оказалась вся в снегу. Слизеринка стала стряхивать снег с тёплой чёрной мантии, подбитой мехом. – Фрост, смотри, куда бросаешь палку! – Не расстраивайся, дорогуша, в следующий раз я точно попаду в тебя! – Астрид, сзади! – вдруг закричала Рапунцель и, когда гриффиндорка обернулась, метнула в неё снежок. Хофферсон пригнулась и стала лепить боевые снаряды. – Вызываешь меня на поединок? Готовься к своему поражению! Джек резко выбросил руки вперёд, и девчонок сбил с ног снежный вихрь. – Вы проиграете, не успев начать, – усмехнулся он. В следующую секунду ком снега врезался в его затылок. – Говори да не заговаривайся, Фростик, – пропела Мерида, а тот завертелся волчком, пытаясь выскрести холодный снег из-за воротника. – Мерлин тебя подери, это ты сделала зря, – Джек догнал визжащую от хохота слизеринку и направил поток снега в её сторону. Через мгновение из сугроба виднелась лишь её рыжие кудряшки и возмущённые глаза. – Как только она откроет рот – зажимайте уши, – предупредила Астрид, пока Рапи и Джек покатывались со смеху. Дракон с любопытством их разглядывал, склонив голову набок. Он встал, подошёл к ничего не замечающему Джеку. Корона и Хофферсон замерли. Беззубик встал на задние лапы, задев передними тяжёлые еловые ветви, и поток снега обрушился на гриффиндорца. Девочки зааплодировала, а Беззубик задрал морду и издал гогочущий звук. – Браво! Хороший мальчик! – Мерида запрыгала от восторга. – Смотри-ка, Фрост, он тоже так умеет! – Беззубик, хватит ржать, – проворчал Джек, отряхиваясь, как собака. Теперь они с Меридой напоминали двух снеговиков. – Эй, Иккинг, не стой без движения, замёрзнешь. Когтевранец стоял на краю поляны. Он повернулся. – Я думаю, нам пора идти. – Эй, почему? Мы так редко видимся с Беззубом. – Темнеет, – невнятно ответил Хэддок, натягивая золотисто-коричневый шарф до самого носа. – Лучше выйти сейчас. – Мы будем идти по своим следам, не потеряемся. Лучше иди к нам, а то чего нахохлился, как филин – поиграем в снежки! – Извините, ребята, нет настроения. Астрид и Джек переглянулись. Хофферсон спросила: – Что-то не так? – Голова болит. – Опять? Тебе же легче становится на свежем воздухе. – Сейчас не легче, – он мотнул головой. – Как будто… шумит в ушах. И мысли какие-то странные. – Ты не простудился, часом?– уже с неподдельным беспокойством спросил Джек. – Тогда лучше сходить в Больничное крыло. – Нет. Я в порядке, правда, но лучше бы нам пойти домой. Хэддок подошёл к Беззубику и приложил ладонь в перчатке к его носу. – Пока, дружище, веди себя смирно. Они по очереди обняли дракона и пошли к замку, но тут Беззубик заволновался. Он не отставал от них не на шаг, всматриваясь в их лица тревожными зелёными глазами. Стайка ребят дружно махала на него руками, но он не слушался. – Беззубик, назад! Нельзя! – Глупая рептилия, – Иккинг нервничал всё больше. – Мы натоптали так, словно тут гарцевало стадо слонов. – А если так? Беззубик, лови! – Джек отломал от дерева сухую палку и кинул её. Дракон и ухом не повёл. – Мы уже полчаса пытаемся его отогнать, что с ним сегодня такое? – Рапунцель притоптывала от холода. Вот теперь стало по-настоящему темно, и деревья окружали их зловещими чёрными силуэтами. – Отвяжись! Плохой дракон! – Главное, вернуться к ужину, а то нас хватятся… – Правда? – Иккинг резко обернулся к Джеку. – Э… нет, – пошёл он на попятную. – Думаю, все решат, что мы в учебном зале или что-то вроде этого. А вот после ужина уже точно хватятся. Только не паникуй, думаю, мы что-нибудь придумаем… Беззубик подошёл и с утробным звуком ткнулся носом в локоть Иккинга. Тот отскочил. – Я же сказал тебе – отстань от нас! – заорал он. – Иккинг, стой! Посыпались алые искры – и Беззубик отскочил от него, неловко врезавшись крылом в ель. Все замерли. – Иди на своё место! – Иккинг неловко сунул волшебную палочку в карман. А дракон в последний раз взглянул на него и поплёлся назад. Хвост с протезом уныло волочился за ним. Джек внимательно посмотрел на лицо Хэддока – тот, казалось, и сам испугался того, что сделал, но это впечатление быстро прошло. Он бросил: – Идём. Это лучше, чем если о нём узнают в Хогвартсе. Девчонки жалостливо вздохнули. Весь путь до Хогвартса они прошли молча, освещая себе путь Люмосами – наверное, со стороны их процессия выглядела красиво, но Джеку было немного жутковато от тех теней, которые плясали в голубом сиянии. Он готов был поклясться, что один раз в кустах прошуршала какая-то тёмная тварь размером с собаку, но стоило ему остановиться, как Мерида ткнула его в спину, мол, не задерживай. Друзей он решил зря не пугать, но сам был настороже, полагаясь скорее на ледяную магию, чем на заклинания. Когда они наконец вышли из леса, Фрост чувствовал себя абсолютно выжатым. – Мне одному казалось, что мы шли в два раза дольше? – Тебе не казалось, мы сделали пару петлей, чтобы запутать свои следы. – Ты издеваешься? Мы и так пришли бы впритык к ужину, а теперь… – Знаешь, не учи меня, я всегда так делаю для подстраховки, – огрызнулся Иккинг. – В прошлые разы было так же, не думал, что ты настолько невнимательный. – Прошу прощения, – возмутился Джек, – а мохнатую тварь ты по пути заметил, а? Проверь свою наблюдательность, умник! – Это был кролик, Джек, – устало сказала Рапунцель. – Не может быть кролик таких размеров! – Я видела, это был кролик. – Вы оба просто смешны, это был джарви, – вмешалась Астрид. – Чего? – Его ещё называют хамхмырь. Этакий хорёк-переросток, умеет говорить на человеческом языке, мы в Бёрке таких в детстве ловили. – У того зверя не было длинного хвоста, – упорствовал Джек. – Вы заткнётесь или нет? – не выдержал Иккинг. – Какая разница, что за суслик подохнет в этом лесу от холода? Главное, что не мы. Добавить здесь было нечего. Голодные подростки повесили верхние мантии сушиться и направились в Большой зал – половину ужина они пропустили, однако еды ещё было много. Овощное рагу, пироги с мясом, спаржа и пять видов пудингов на десерт встретили единогласное одобрение с их стороны. – Как вы думаете, почему Беззубик так себя вёл? – спросила Рапунцель, когда они оторвались от еды – а это случилось, когда она магически исчезла со столов, оставив сверкающие тарелки. – Такое чувство, будто он что-то хотел сказать, так и заглядывал в глаза, – протянула Данброх. Иккинг вскочил. – Спокойной ночи. – Ты уже уходишь? Так рано? – удивилась Астрид. Он тёр висок. – Да, может, это пройдёт, если я лягу пораньше. – Ты какой-то дёрганный, – она насторожено следила за его движениями. – И то, что у тебя так часто болит голова… – Может хватит, а? Что за день такой, то ты, то… – он запнулся. – Я в порядке. Ладно, ребята, до завтра. Астрид смотрела на его удаляющуюся спину, а потом вдруг поднялась. – Пойду, проверю, правда ли всё в порядке, как он говорит. Джек пожал плечами. – Как хочешь, мы ещё посидим здесь и тоже пойдём по гостиным. …Хофферсон старалась быть незаметной, но даже если бы она этого не делала, то Иккинг вряд ли её увидел. Когда он поднялся на второй этаж, то она поняла, что мальчик идёт не в башню Когтеврана. Иккинг забежал в туалет для мальчиков, и Астрид в смущении остановилась. Она не могла туда пойти, но и уйти не давала какая-то саднящая, ноющая тревога. Ей вспомнились умоляющие глаза Беззубика. Воровато оглянувшись, она прошмыгнула и приоткрыла дверь в туалет. Иккинг что-то нащупывал под умывальником. Когда он прятал сюда белладонну, то был абсолютно уверен, что это место никто не найдёт. Сейчас же его не мог найти и он сам. – Другой умывальник, дурень, – цокнул он языком и передвинулся вправо. Здесь… Здесь, если подвинуть кафельную плитку и просунуть руку внутрь узкого лаза, лежала заветная колбочка… Он высыпал на ладонь пару таблеток и собрался закинуть в рот. – Иккинг? Что ты делаешь? Хэддок вздрогнул, и белладонна полетела на пол. Затолкав склянку обратно, он вскочил и выругался. – Астрид, это мужской туалет, что ты вообще здесь забыла?! Блондинка зашла и захлопнула за собой дверь, не сводя с него поражённых круглых глаз. – Ты… ты… что это за дрянь? – О чём ты? – но он понял, что разыгрывать святую невинность было поздно. – Что это за дрянь, Иккинг Хэддок? – прикрикнула она. – А я-то гадала, в чём дело!.. – Это не то, что ты подумала! – Не то, что я подумала?! – Это таблетки от головы. – Не смей мне врать! – закричала она, хватая ртом воздух. – Тогда почему ты прячешь их и крадёшься, как преступник?! – Это правда! Мне становится легче, когда я их пью, это… это абсолютно нормально! – Твою мать, Иккинг, это НЕ нормально! Парень упёрся руками в раковину и навис над умывальником, чувствуя мелкую дрожь. Астрид стояла посреди туалета, и её громкий, пронзительный, надсадный крик разбивался вместе с её отражением на тысячи осколков в треснутых зеркалах во всю стену, превращаясь в какое-то чудовище, многоглазое, многорукое, светловолосое… И он был таким же чудовищем, чудовищем в белой рубашке и безумным взглядом десятков глаз... Иккинг, как зачарованный, смотрел в эту стеклянную паутину трещин зеркала и видел мир совсем другим. Диким, безумным, ненастоящим, и в то же время таким реальным… Наверное, он действительно слетает с катушек, но это зеркало, разбитое на острые, как бритва, кусочки, которые сдерживает воедино лишь тонкий слой клея, – это зеркало казалось ему наиболее удачной картиной мира. И мечущееся отражение Астрид лишь добавляло хаоса и в этот его мир, и в его мысли. – Да ты понимаешь, что ты подсел на эту штуку?! Чёрт возьми, тебе тринадцать, понимаешь, тринадцать! А ты уже не можешь и дня прожить без этой дряни! – Ты не понимаешь! – Иккинг наконец оторвался от зеркала и повернулся к гриффиндорке. Его голос дрожал от злости, как и он сам. А может, дело в белладонне… – Ты, чёрт возьми, никогда не поймёшь! – Не пойму чего?! – чёрт, какой же у неё громкий и неприятный резкий голос… Иккинг зажал уши руками и покачнулся. – А то, что я каждый день тону в своих мыслях! Каждый грёбанный день я не могу нормально думать, потому что эти голоса внутри меня постоянно бубнят, постоянно, постоянно, постоянно! Каждую секунду моё настроение или состояние может поменяться, меня бросает то в смех, то в слёзы, я попросту теряю контроль! Я не осознаю, где я, голова раскалывается от жуткой боли, я не высыпаюсь, я переживаю за Беззубика, я переживаю из-за учителей и оценок, из-за волшебной палочки, и всё становится только хуже!! Хуже, понимаешь?! А когда я стал принимать таблетки из прессованных ягод белладонны, мне наконец-то стало легче! Я мог расслабиться и забыть про голоса, про головную боль, про всё! Я просто становился самим собой! – Нет! – почти на грани истерики выкрикнула Хофферсон – Нет, не самим собой! Ты, ты настоящий исчезаешь с каждой этой проклятой таблеткой! Ты стал вести себя слишком странно, слишком неестественно! – Да плевать! Замолчи уже! – он присел на пол и лихорадочно стал нащупывать тайник под умывальником. Ему было уже всё равно, что здесь Астрид – слишком много времени прошло с последнего раза, и он не мог больше ждать. Его пальцы дёргано двигались, раня подушечки пальцев об острые края бетона. – И как долго, по-твоему, мы должны были этого не замечать? Что ты ходишь с осоловевшими глазами? Что ты врёшь нам, сбегая к своему тайнику? Как долго, по-твоему, это должно было быть лишь безобидным способом расслабиться?! – Отвянь, – Иккинг протиснул руку и нащупал маленький пузырёк. – И где ты взял эту гадость?! У кого? У старшекурсников? – Я сказал отвянь! – послышался чей-то грубый, злой голос, и Иккинг сам поразился, когда понял, что это был его голос. Сверкнул пузырёк. – Инсендио! Хэддок вскрикнул. Вскрикнул скорее от неожиданности, нежели от боли, и выронил белладонну. Тонкое стекло разлетелось в брызги, продолжая гореть вместе с содержимым. – Дура!! Он выхватил волшебную палочку. Астрид напряглась, но свою палочку не опустила. – Иккинг, ты не в себе. – Зато ты в себе! – его голос сорвался на визг. Он чувствовал какой-то непонятный азарт, кровь стучала в висках, а обрывки пустых фраз крутились в голове, мешая сосредоточиться на настоящем. Одна часть его сознания забилась в уголок, вопя от ужаса, парализованная головной болью и осознанием всей тяжести его запущенного положения. Вторая же явно была не в себе. С кончика палочки срывались красные искры, мечтая вырваться во что-то резкое, больное, яркое… Наотмашь, сухо, быстро… – Протего! Вспышка ударила в чудом выставленный щит. Астрид сделала несколько шагов назад, в ужасе глядя на него. Иккингу даже не понадобилось использовать заклинание. Когтевранец взмахнул рукой, и следующий сгусток света полетел в умывальник. Крын! Звям! Звякнула покорёженная керамика, падая на пол. Астрид перекатилась, словно на учениях драконоборцев. Она замерла, держа вокруг себя щит. – Иккинг… – губы блондинки побелели, а глаза в панике скосились на неисправную палочку Хэддока. – Убери палочку. – Ты в себе, – повторил он, покачиваясь и растягивая губы в гротескном подобии улыбки. – Ты их не слышишь. Депульсо! Палочка хмыкнула и послала заряд в обратную сторону. Он отлетел назад и впечатался спиной в зеркало. Трещины угрожающе дрогнули. Хофферсон выругалась сквозь зубы – меньше всего она сейчас хотела, чтобы осколки обрушились на когтевранца, каким бы он идиотом ни был. – Подумай о своём отце! О том, что бы он сказал, увидев тебя сейчас! – Ничего нового! – выкрикнул он. – Подумай о Беззубике, сделай это ради него! Подумай о том, как он будет рад, когда мы все к нему придём… – Приблизишься к нему – убью, – вдруг очень чётко и хладнокровно сказал Хэддок. Астрид вздрогнула, как от пощёчины. Он прекрасно понимал, что говорит, и прекрасно понимал, что сейчас он способен на это. Он способен на всё. А ещё ему нужна белладонна. – Сделай это ради меня, – тихо попросила девочка. Похоже, это был её последний козырь. Иккинг почувствовал, как стены комнаты сужаются, давят на него, а в ушах звенит. Он судорожно стал хватать ртом воздух, желая кинуть ей в лицо что-то желчное и неприятное, желая выкрикнуть, как он ненавидит её и весь этот мир, но в глазах уже потемнело. Перед тем, как потерять сознание, он успел сделать шаг вперёд. Со страшным «кррр» зеркало покачнулось и осыпалось бриллиантовым дождём с тысячью острых граней на его плечи и макушку. Откуда-то издалека послышался отчаянный крик, похожий на свисток паровоза, который звал его по имени. * * * Свет. Яркий белый свет режет усталые глаза. Он чувствовал себя таким усталым, словно он всю ночь не спал, корпя в библиотеке над эссе. В конце концов, он сфокусировал мутный взгляд на человеке, который сидел возле кровати. Эй, это ведь даже не его комната в башне Когтеврана… Это… Больничное крыло… – Доброе утро, Иккинг, – добрый голос заставил его вернуться в реальность. Он уставился на мужчину с светлыми волосами и большим носом, который сидел и улыбался, поставив локти на колени и сцепив руки в замок. – Ты меня не знаешь, хотя, несомненно, мой племянник обо мне рассказывал. Меня зовут Роджер Рэдклифф. Сначала Иккинг долго думал, о каком племяннике идёт речь, пока тормознутый мозг не напомнил ему, что у Джека есть дядя-музыкант, который вместе со своей женой Анитой разводит шишуг-далматинцев… Точно. Мерида и Рапунцель даже были у них в гостях. Он приподнялся на локтях, попутно отмечая, что на нём пижама в полоску. Не его. Наверное, из тех, что выдаются в Больничном крыле для пациентов, которые здесь остаются надолго… Что наталкивает на мысль, что… – Сколько я здесь лежу? На лице дяди Джека появилось очень задумчивое выражение. – Хм… Боюсь, ты пропустил около половины недели своих занятий. – Недели? – Иккингу стало страшно. – Со мной случилось что-то серьёзное? Я упал с метлы? Постойте, но я не играю в квиддич! Роджер с тревогой взглянул ему в лицо. – Иккинг, ты что, ничего не… Что последнее ты помнишь? – У меня башка раскалывается, когда я начинаю об этом думать, – жалобно признался третьекурсник, опускаясь на подушку. – А что вы здесь делаете, мистер Рэдклифф? – Можно просто Роджер, – рассмеялся тот. – Я приехал, как только смог. Мистер Нортхен отправил сову о том, что ты… немного потерял контроль над ситуацией. – Почему… Почему вы? – Иккинг потянулся за стаканом воды. В горле абсолютно пересохло. – Вы не мой отец. И даже не друг семьи. – Вот как раз именно поэтому, – Роджер стал немного серьёзнее. – Но не думай, будто я буду тебя осуждать или делать выговор. Иккинг приподнял брови, делая большой глоток. Вода была со странным лимонным привкусом – наверняка сюда добавлено какое-то зелье. Но Иккингу было всё равно. Ему хотелось просто снова отключиться. – Знаешь, я ведь тоже наркотиками баловался, – невесело усмехнулся Роджер. – Правда, мне было четырнадцать. Я был тем ещё хулиганом… Гриффиндор постоянно терял очки из-за моих пререканий на уроках с учителями. Иккинг невольно заинтересовался. Роджер создавал впечатление человека исключительно благонамеренного. И на хулигана точно похож не был. – Взрослея, люди меняются, – Роджер подмигнул когтевранцу. – А у подростков испокон веков было право бунтовать в этот период – переходный возраст, молодость, адреналин, как никак… Первые ошибки, опыт, первые уроки… Но у нас, Иккинг, у нас с тобой особое право на ошибки. – Это ещё почему, – хмыкнул Иккинг. Роджер задумчиво посмотрел на него. – Астрид рассказала директору, что у тебя очень сильно болела голова. Что ты не мог контролировать своё состояние, всплески эмоций – ещё до того, как начал принимать белладонну. Так? – Да, – Иккинг прикрыл глаза. Ну, теперь-то он вспомнил. Даже отчасти свой разговор с Хофферсон… Кричал, тыкал в неё палочкой… Иккинга подбросило на кровати. – Где Астрид? С ней всё в порядке? – С ней всё хорошо, ты отключился раньше, чем успел наделать глупостей, – поспешил его успокоить Роджер. Мальчик откинулся обратно на подушки. Огромное чувство вины придавило его, как могильный камень. После всего, что он сделал, он, наверное, не сможет взглянуть ей в глаза. – А можно спросить, Иккинг, когда именно у тебя начала болеть голова? – В начале этого года, – Хэддок оторвался от безрадостных мыслей и пожал плечами. – Потом всё чаще. Потом это стало чуть ли не постоянным. – А ты замечал, что боль появлялась тогда, когда ты был среди толпы людей, которая испытывала сильные эмоции? – Что? Нет, я… – Иккинг запнулся и нахмурился. Мужчина участливо смотрел на подростка, и внезапно в голову Хэддоку пришла мысль, что, возможно, Роджер прав… В первый раз это было, когда Круэлла написала статью о драконах, а их компания сидела в Большом Зале. Потом – на квиддичном матче Гриффиндор-Слизерин. А дальше всё чаще, на уроках… – Во все эти разы тебя окружали люди, – заметил Редклифф. Он, казалось, вместе с Иккингом наблюдал эти обрывки всплывающих воспоминаний. – К чему вы клоните? – Иккинг впитывал каждое слово, сказанное Редклиффом. У него возникло ощущение, будто он вплотную подошёл к чему-то очень-очень важному, к тому, что не мог, пускай и силился, разгадать в одиночку. Но у него просто не было некоторых деталей паззла, которые он вот-вот получит… – Расскажи мне о своей матери, – абсолютно неожиданно переменил тему Роджер. – Что угодно. Что ты о ней знаешь? Чем она занималась, что любила? …И тут Роджер обломал у него это ощущение. – Я не собираюсь вам ничего рассказывать, – хмуро ответил Хэддок. Несмотря на то, что он так долго валялся в отключке, он всё равно хотел спать. Веки были слишком тяжёлыми. Не то чтобы ему хотелось грубить дяде Джека, но если тот не перестанет скакать в своей странной манере с одного предмета на другой, то он это сделает. – Она была драконологом, верно? – Роджер смотрел в окно Больничного крыла. – Именно изучая драконов, она познакомилась с твоим отцом. Но потом, когда тебе был год, она исчезла. – Умерла, – неохотно поправил когтевранец. Ему не хотелось об этом говорить. Роджер чуть нагнулся вперёд, поймав хмурый взгляд паренька. – Но что самое важное, она от рождения идеально владела легилименцией и окклюменцией. Дав Иккингу несколько секунд понять смысл сказанных слов, мужчина снова откинулся на спинку стула, а когтевранец сидел, широко раскрыв глаза. – Ты же прекрасно знаешь эти слова, да, Иккинг? У нас с тобой особое право на ошибки… Ведь нас, прирождённых легилиментов, очень трудно понять простым людям. – Вы… вы… я… – Именно, – Роджер кивнул, а когтевранец буквально чувствовал, как кипят его мозги. Он соображал крайне туго (мысль, что ему дали какое-то зелье, замедляющее его мозговую активность, приводила его в бешенство), но сейчас все его нейронные связи отчаянно пытались обработать эту информацию. И у них получилось. – Возможно, я поторопился… Тебе необходимо выспаться, отдохнуть… Ох, Валка… Всё было бы гораздо проще, не бросься ты в самый омут… – Вы знали мою мать? – Иккинг, придя в величайшее возбуждение, просто не мог лежать спокойно и попытался приподняться, но перед глазами всё неприятно поплыло. Роджер встал. – Прошу вас, не уходите! Значит, я – природный Легилимент? И моя мама! Так она не умерла, или я опять всё неправильно понял? – Прошу тебя, понизь голос, – взмолился Роджер, опускаясь на стул. – Медсестра меня выгонит, если заподозрит, что мой визит негативно сказывается на твоём душевном равновесии. – Тогда расскажите! – воскликнул Иккинг, титаническим усилием борясь со сном. – Ну хорошо, – со вздохом сказал Редклифф. – Да, разумеется, я её знал. Мы же, в конце концов, учились на одном курсе… Вместе с Малефисентой… Впрочем, – он резко себя оборвал, – говорить тебе об этом или нет, решать уже не мне, а мистеру Нортхену. При чём здесь директор и его профессор по нумерологии, Иккинг решительно не понял, но его волновало одно. – Расскажите про легилименцию. Светловолосый мужчина тяжело взглянул на него. – Валка происходила из одного очень древнего и могучего чистокровного рода. Не уверен, что должен называть тебе её девичью фамилию – род этот… имел не самую лучшую репутацию. Так что когда Валка отказалась выходить замуж по принуждению родителей, выбрав спутника самолично (да ещё и маглорождённого, кошмар!), надменные предки от неё отказались. Они лишили её наследства и всех прав на их мэнор. Но одной вещи, которая текла в её жилах вместе с её кровью, они не могли лишить её, как бы горячо этого ни желали. Речь идёт о даре легилименции, чтении мыслей… Иккинг слушал с тяжело бьющимся сердцем, как дети слушают волнующую сказку на ночь. – Забавно, что столь редкая способность проявилась в двух подростках, которые попали на один курс, пускай и на разные факультеты. Только узнали мы об этом не скоро – у Валки её талант начал проявляться в тринадцать лет, как и у всех детей из её рода, а у меня нервишки шалили уже с четырёх… Роджер вздохнул. – Это было тяжёлое для меня время, Иккинг. Скажу откровенно. Я не считал это чем-то особенным… И потому ничего не говорил родителям. Возможно, в детстве мне казалось, что подобное испытывают все – но на самом деле улавливать чужие эмоции, а то и конкретные образы, умел только я. Конечно, позже я нашёл книги, объясняющие, что такое легилименция. Я словно бродил по комнате с завязанными глазами, вытянув руки и натыкаясь на непонятные вещи. Но книги всё прояснили. Обрывки странных, словно чужих фраз, образов, а иногда и воспоминаний – следствие легилименции. Они просачивались в мою голову, становясь бестелесными голосами, которые увлечённо обсуждали собственные проблемы, не догадываясь, что я вынужден их слушать. – Поэтому Нортхен попросил приехать вас, – произнёс Иккинг. – Вы через это проходили. – Астрид привела очень точные симптомы, так что да, он догадался, что семейный дар вновь проявил себя. Это случалось не в каждом поколении, но ты везунчик. Роджер чуть улыбнулся уголками губ, когда Иккинг со стоном (немного театральным) закатил глаза. – Понимаю твою реакцию. Я тоже в восторге не был. Но от голосов и эмоциональных скачков надо было избавляться… – Вы тоже пили белладонну? Роджер помолчал. – Я был неплох в зельях – правда, не в тех, что нужны были профессору Беор… Я проводил эксперименты. От настоек валерианы до Дурманящих зелий и порошка дремоносных бобов. Никакой легилименции не нужно было, чтобы понять, каким тёмным бременем эти воспоминания лежат на душе такого вроде бы беззаботного человека. Рэдклифф словно бы уставился в никуда. Иккинг поспешил перевести тему – что-то ему подсказывало, что он абсолютно не хочет знать о том, в какие неприятности Роджер себя втравливал ради нужных ингредиентов. И что испытывал после самих зелий. – Так… какую роль в этом сыграла моя мама? Роджер очнулся. К нему вернулась привычная весёлая молодцеватость. – Ключевую. Вероятно, в те моменты, когда я не владел своим сознанием, я чем-то себя выдал. Она догадалась, что я – легилимент, которому не выдали инструкцию по собственной эксплуатации. Валка буквально… вытянула меня из того ада, в который я по глупости широко шагнул. Объяснила про легилименцию – сам я в библиотеке был редким гостем. Она же научила меня окклюменции, когда ты выставляешь щит и изолируешь свои мысли от внешнего проникновения. Окклюменцией в совершенстве обладают мракоборцы и дуэлянты. Нам с тобой это необходимо для выживания. Ты – тончайший в мире радиоприёмник, пропускающий через себя любую мало-мальски оформленную волну разума. Чтобы не раствориться в чужих голосах, нужно иметь крепкую связь со своим собственным. Или выставлять щит. В голове Иккинга блеснула догадка, которую он изо всех сил оттолкнул прочь. Вместо этого он спросил: – И вы всегда находитесь в контакте с, э-э, миром? Потому что знаете, что не растворитесь, ведь у вас крепкая связь с внутренним голосом? – Я научился читать чужие мысли только тогда, когда мне это нужно. Окллюменцию я почти не использую. – Как? – только и мог вымолвить Хэддок. – Не уверен, что должен сейчас тебе это объяснять, – задумчиво сказал Роджер. – Ты умеешь плавать? – Вы опять скачете с темы на тему? – Твои мысли разговорчивее, чем твой язык, – хмыкнул Роджер. – Уже понял, что умеешь. Но ведь когда ты в первый раз зашёл в воду, ты не умел этого. Ты бултыхал руками и ногами, но у тебя ничего не выходило. Ты знал теорию, но она мало помогала. Однако сейчас ты пловец. В какой момент всё изменилось? – Без понятия, – через некоторое время выговорил Иккинг. – Я поздно этому научился. Просто… Все говорили: «Не бойся, вода тебя держит, просто греби». А я проверял и понимал, что не держит, и не мог расслабиться, как будто что-то внутри сжималось. А потом… у меня получилось. Не помню подробностей, помню дикий восторг. Я и нырять научился тогда же. Роджер выглядел очень довольным. Он наклонился вперёд и заговорщицки прошептал: – В этом весь секрет, Иккинг! Вода держит до тех пор, пока ты ей доверяешь. Он выпрямился и добавил обычным тоном: – Но это ты поймёшь и сам в нужное время. Мне остаётся только передать тебе решение твоего директора, что… – Так вы ответите мне сегодня? Моя мама жива или нет? Они уставились друг на друга. Бывший гриффиндорец глубоко вздохнул и почесал нос. – Спроси у мистера Нортхена. Здесь завязана не одна судьба… Только он может дать ответ на твой вопрос. Я знаю лишь то, что она пропала двенадцать лет назад. Иккинг с неохотой разглядывал соседние койки. Ясно, Роджеру велели молчать. Мужчина прочистил горло. – Так вот, твой директор попросил меня дать тебе несколько уроков по легилименции после того, как тебя выпишут. – Извините, вы хотели сказать «по окклюменции»? – О нет. Мистер Нортхен считает, что учиться нужно у мастера. А кого можно назвать мастером, как не того, кто однажды совершил ошибку, перевернувшую всю его жизнь, а потом бросил все силы на то, чтобы превратить свою слабую сторону в сильную? – Он позволил себе хмыкнуть. – В этом мы с ней похожи. Хотя во всём этом есть удивительная ирония… для тех, кто знает ту историю. Кстати, пей больше воды, в неё добавили зелье, которое поможет тебе отвыкнуть от белладонны. – Да о чём вы вообще говорите? Погодите, вы не можете просто так уйти! Какая история? Кто будет меня учить? Роджер обернулся уже на пороге. Следующая его фраза добила Иккинга окончательно: – Профессор Малефисента, кто же ещё. * * * Астрид быстро вошла в больничное крыло. После ухода Роджера Иккинг заснул, и ей пришлось подождать, пока он проснётся и её впустят. Она была слишком взволнованна, чтобы уйти и выполнять домашнее задание (что, в общем-то, ей и надо было делать), а потому наворачивала круги вокруг Хогвартса, заходя после каждого круга к медсестре. Та удивлённо смотрела на терпеливую – нет, скорее упёртую – гриффиндорку. Хофферсон не могла просто уйти. Ведь сегодня Иккинг впервые пришёл в себя. Она понимала, что это глупо, зато у неё было время, чтобы решить, что она скажет. При её приближении Хэддок поспешно привстал на кровати и сжался. – Астрид! – слабо воскликнул он. Девочка остановилась возле его койки. Её мантия принесла запах холода и снега. – Мерлин, я так перед тобой виноват. Я вёл себя как чудовище, я же мог тебе навредить… – Ради бога, просто замолчи. – Она присела на край кровати, сняла перчатку и прижала ладонь к его лбу. – Температуры нет, это хорошо. – Астрид, прости, – он поймал её руку. – Не надо этого заботливо-делового тона. Пожалуйста. Я просто хочу, чтобы ты… – Простила тебя? Иккинг, ты так и не понял? – Не понял чего? – он был сбит с толку. – Я не сердилась на тебя, не сердилась ни минуты. Ты же не понимал, что творил. Я волновалась, что ты сам покалечишь себя. – Тем хуже, потому что я понимал!.. Астрид молчала. – Мне всё равно. Иккинг распахнул свои пушистые ресницы. Астрид слегка улыбнулась. Он выглядел сейчас таким открытым, таким… словно они снова могут легко общаться. Словно всё стало как прежде, до третьего курса. – Если тебе будет легче – я прощаю тебя, Иккинг Хэддок. Но ты должен мне кое-что пообещать. – Всё, что ты попросишь. – Никогда, никогда больше не прикасайся к подобной дряни, – она вложила в эти слова всю ярость на маленькие спрессованные таблеточки. Иккинг поёжился от её потемневшего взгляда и кивнул. – Я бы и сам больше не… – Послушай, мне нужно кое-что сказать тебе, – гриффиндорка медленно проговаривала каждое (тщательно подобранное) слово. – Обычно так люди делают, желая уйти от проблем, которые не могли решить. Я догадываюсь, от каких именно проблем ты хотел уйти, и у меня такое чувство, будто я была одной из них. Нет, дай мне договорить: мне просто нужно выговориться. Тем более что мысль, что отчасти я тебя к этому подтолкнула, мучительна, и… – О чём ты говоришь?! – …И наши отношения стали холодными после, – она запнулась, – после того, как мы поговорили в Хогсмиде. – Ты думаешь, что я сделал это из-за тебя? Нет, Астрид, выкинь эту чушь из головы. Всё дело было в голосах и головной боли. Теперь я знаю их причину. – Голосах?.. – Это долгая история. Наследственность. – Он усмехнулся. Астрид не выдержала и крепко его обняла, вдыхая запах его волос. Он замер, словно дикий зверёк, и осторожно обнял её руками. – Знаешь, наверное, я впервые поняла, как ты мне дорог. Эти самые главные слова, заключавшие в себе всю суть, все сомнения, всю её отстранённость, все недомолвки – вырвались у неё легко и правильно. Губы сами шевельнулись в улыбке. – Я должна была раньше догадаться, что с тобой что-то не так – в конце концов, я знаю тебя почти всю жизнь. – Ты опять берёшь на себя не свою вину, – еле дыша, ответил Иккинг. – Это мне надо было всё это время извиняться. – Давай без извинений, – она отстранилась, всё ещё держа ладони на его плечах. Хэддок не размыкал кольца рук. – И без тайн. – Ладно. Тогда… до завтра? – Ты думаешь, тебя выпустят так скоро? Медсестра говорила о паре дней. – Ладно, – повторил он. – Неважно. Ты… вы сходите навестить Беззубика? Он, должно быть, переживает. – Конечно, побалуем его свежей рыбкой. – Спасибо. За… всё. Блондинка расслабленно улыбнулась. – Поправляйся. Ах да, а ещё готовься объясняться перед Джеком, Рапунцель и Меридой. Я не говорила про то, как ты размахивал палочкой во все стороны, но белладонна… Слушай, а откуда ты её взял? – Мне надо будет рассказать вам одну очень важную вещь, – нахмурился вдруг Иккинг. Астрид подумала, что он переводит тему, но он не дал себя перебить: – Я… я хочу, чтобы ты узнала первой. Роджер сказал, что род моей мамы – природные легилименты. Эта способность читать мысли пробуждается у нас в тринадцать лет. Так что меня колбасило по этой причине – я улавливал чужие эмоции и мысли. – Ох ты, – только и сказала поражённая блондинка. – Поэтому у тебя болела голова? – Да. И знаешь, пока Роджер говорил, до меня дошло: я читал мысли Беззубика! Вот почему мы так слаженно действовали в полёте, вот почему он меня так хорошо понимал! – Это очень серьёзный талант… Да ты полон сюрпризов. – Мне кажется, это не последний сюрприз. – В таком случае, пусть остальные сюрпризы будут хорошими, – она в последний раз его обняла. – Я рада, что всё налаживается. И что ты в порядке. Кстати, ты же помнишь, что мы тебя всегда поддержим и поймём? – Помню. – Вот и славно. А теперь я, пожалуй, пойду, пока меня не выгнали. Поправляйся! – Спасибо, – повторил Иккинг, а потом окликнул её у выхода: – Ах да, не говори остальным. Я хочу увидеть их лица, когда сообщу об этом. Астрид не сдержала ухмылки, отворачиваясь к двери. – Позёр. На душе было тепло и радостно. Из Больничного крыла она выпорхнула с долгожданной улыбкой.