Нечестная игра

      Музыка манила приключением.       Она разливалась по улице, подгоняемая ветром, била в тонкие оконные стекла, наполняла мягкие вечерние сумерки. Мотив казался Гарретту знакомым, и он снова и снова пытался вспомнить, где мог слышать что-то похожее.       Постепенно это превратилось в навязчивую идею, захватило все его мысли настолько, что даже голод отступил на второй план. Он ехал по улочкам уже не в поиске гостиницы — он жаждал найти источник той самой музыки, что заставила его думать о кораблях и дальних странствиях, о диковинных зверях, которые живут среди дождливых жарких лесов, о племенах, что строят хижины среди деревьев, настолько гигантских, что кроны их подпирают небесную гладь. Все его существо откликалось на эти образы, и вскоре тени на стенах домов обернулись развевающимися парусами, а на губах появился вкус морской соли. Музыка тем временам нарастала, пропитывая улицу, меняла темп, манила, завлекала: следуя ее приказаниям, Гарретт завернул за угол и, наконец, увидел самого исполнителя.       Музыкант, худенький, нескладный парнишка в рубахе цвета индиго, стоял у стены, обратив лицо к небу, и вечерний свет сглаживал его острые черты, добавлял в них каплю мечтательности. Его пальцы, тонкие и жесткие, нежно касались струн уютного ситара. Он мельком взглянул на замерших в нескольких шагах от него охотников и, улыбнувшись, запел. Голос, неожиданно глубокий и сильный для такого юнца, прокатился по улочке, окрашивая вечер в совершенно чудесные цвета, и Гарретт почувствовал разряд, скользнувший от затылка до лопаток. Песня переполнила его, достигла самых кончиков ногтей, взъерошила волосы, заставила сердце биться в такт… Он наконец понял, — прочувствовал, — что испытывал Роланд, когда слушал Сирену. Эта мысль почти испугала его… но начался следующий куплет, и все отступило на второй план. Теперь Гарретт хотел только слушать — тонуть в мелодии, дать ей унести себя туда, где никогда не бывает зимы, и волны ласково целуют белый берег, и горячий песок струится между пальцев…

***

      — Бард колдует очарование, — Роланд произнес это едва слышно и бросил куб.       Игон первым делом взглянул на счётчик — как он и предполагал, действия мастера вызвали скачок показаний.       — Сколько? — спросил он.       — Четырнадцать. И бонус от харизмы… У наших штраф из-за усталости… — в голосе Роланда послышалось смущение. — Я не могу просто отменить его… Нужно играть по правилам…       — Все в порядке, — Спенглер постарался сказать это уверенно — ему совсем не хотелось, чтобы из-за избытка эмоций Роланд потерял контроль над собой.       — Теперь… — он не успел договорить: стук трех кубов по столу красноречиво свидетельствовал о том, что запущенные изменения оказали свое влияние.       — Это проверка на очарование, — и не успел Роланд озвучить цифры, как Игон услышал беспокойное ворчание Лизуна, кружившего над столом.       Нехорошо.

***

      Музыка обещала весну.       Голос певца нес с собой запах первого дождя и свежей земли, а в перезвоне струн Эдуардо слышался бойкий отголосок капели. Он почувствовал, что может вздохнуть полной грудью, расслабиться, поддаться мелодии и сбросить бремя забот — всех забот. Вокруг него цвела весна с ее волнением и нежным обещанием скорых каникул, и он зажмурился на минутку, представив, как по лицу скользит первый теплый луч солнца. Он чувствовал, что может слушать это целую вечность — но вот бард повернулся и пошел прочь, не прекращая играть, и Эдуардо поспешил следом. Он чувствовал, что в кои-то веки — по счастливой случайности! — обнаружил что-то настоящее, что-то действительно прекрасное, и не собирался это упускать.

***

      Перемещение фигурок совпало с повышением показателей. Игон беспокойно посмотрел на фигурку барда, возглавившую процессию, и обернулся к Роланду, державшему наготове свой двадцатигранник.       — Как долго продержится очарование?       — Проверка проводится каждые два хода. Следующая будет… здесь, — Джексон постучал пальцем по карте и потянулся к коробке с фигурками. — А мне надо все подготовить…       Его голос, такой взволнованный еще несколько минут назад, полностью преобразился, и Игон, озадаченный этой резкой переменой, внимательно вгляделся в лицо Роланда. Тот навис над столом, измерял что-то, передвигал и перекраивал, словно истинный демиург в трудах над своим детищем, привычно сосредоточенный и увлеченный — будто перед ним вместо карты лежали чертежи и схемы. Его пальцы орудовали картонными зданиями и фигурками так же ловко, как паяльником и отверткой, и глаза блестели от удовольствия — но Игону казалось, что это нездоровый, опасный блеск. Смутная догадка билась где-то совсем рядом, но он не мог уловить ее. Вместо этого он вырвал лист из блокнота и, наскоро черкнув на нем несколько слов, протянул Жанин.       — Пожалуйста, принеси мне это из лаборатории.

***

      Музыка несла тайну.       Бард щедро поливал нотами мостовую, и прохладные камни искрились, преображаясь. Кайли могла разглядеть на них таинственные символы и знаки: какие-то казались ей смутно знакомыми, какие-то она видела впервые. Она не могла не последовать за ними — ведь песня так явно намекала, что в конце пути ее ждут ответы. Шаг, еще шаг, и еще — вот-вот откроются все тайны, которые хранит этот мир… И тысячи других, что лежат за ним. За каждым поворотом ждет новое измерение, и надо поторопиться, чтобы успеть изучить их все.       Лишь на мгновение она замешкалась, когда городской пейзаж вокруг ощутимо изменился — аккуратные домики сменились на серые хижины с окнами, занавешенными тряпьем, а камни под ногами превратились в засохшую грязь. Но все это было неважно, пока играла мелодия, пока голос барда наполнял каждый вздох невысказанными обещаниями…

***

      — Кайли была близка.       Равнодушие в голосе Роланда кольнуло Игона в самую суть его беспокойства. Он коснулся руки Жанин, услышав ее возмущенный вздох, и приложил палец к губам.       — Не надо… Лучше подключи его, — он кивнул на энцефалограф и, пожалуй, излишне бодро обратился к Роланду. — Я хочу снять показания твоего мозга. Определить… степень твоего влияния на игру.       Эта ложь далась ему нелегко, но возражений не последовало — Роланд рассеянно кивнул, полностью погруженный в свои мысли, и послушно нацепил шапочку с электродами. После недолгой настройки по экрану поползли четкие строчки линии; перед тем, как заняться их расшифровкой, Игон услышал стук кубиков и не сдержался — глянул на карту.

***

      Соленый ветер утих, и свежесть воздуха сменилась запахами пыли и стухшей рыбы. Гарретт закашлялся, поднес руку к лицу, пытаясь хоть как-то защититься от вони, и в растерянности огляделся по сторонам. Диковинные птицы и звери, окружавшие его, растворились среди полуразрушенных, скособоченных хижин, — Гарретт с опаской взглянул на глубокие дорожки трещин на стенах, — а мостовая превратилась в грязную, щедро усыпанную мусором дорогу. Впереди, в свете ранней луны, он разглядел силуэты друзей и поспешно устремился к ним, ругаясь то на обломок доски, то на слишком крупный камень под колесами. Его голос тонул в потоке назойливой, привязчивой мелодии, — и, приблизившись к друзьям, Гарретт заметил, что и Эдуардо, и Кайли вторят этой странной песне, мурлычут ее себе под нос.       — Эй! — он дернул Риверу за плащ.       Тот не откликнулся, даже не повернулся — продолжил идти вперед, мурлыкая что-то себе под нос. Так же не отреагировала и Кайли, даже когда Гарретт постучал по ее доспеху. Она продолжила идти вперед, тихо напевая что-то, и ее блуждающая улыбка вызвала неясную тревогу.       — Вот тебе и уличный музыкант, — зло процедил Гарретт и, с трудом протиснувшись между стеной хижины и Кайли, рванул вперед со всей скоростью, какую мог позволить себе на этой дороге, к тонкой фигурке, петляющей среди теней. — Эй, Джонни Кэш, отойдем на пару слов?       Бард не обернулся, но явно расслышал этот сердитый окрик, поскольку почти сразу перешел на бег. Гармония музыки дрогнула и начала рассыпаться тревожными нотами, но рассерженного Гарретта это не смутило, напротив, он еще яростнее налег на колеса в желании как можно скорее настигнуть свою добычу, невзирая на то, что коляску нещадно подбрасывало на неровной дороге.       Хижины неожиданно расступились и остались позади, когда до тонкой фигурки оставалось всего пару футов. Бард резко юркнул куда-то в сторону; в попытке поспеть за ним Гарретт чуть не выпал из кресла при завершении слишком крутого виража. Колеса заскрипели в явной попытке надавить на жалость, но все же выдержали эту поездку; взметнулась пыль, окрашенная лунным светом в серебристый, и Гарретт с трудом смог удержаться, чтобы не чихнуть.       — Сдрейфил? — насмешливо крикнул он, оглядываясь вокруг.       Луна, безразличная к состоявшейся погоне, открывала перед ним пустырь, со всех сторон плотно окруженный колючим кустарником. Среди обломков кирпичей и сухой мертвой травы деловито расхаживали вороны, которых, кажется, ничуть не взволновало прибытие постороннего, — его удостоили только парой наглых взглядов и хриплым птичьим ругательством. Барда видно не было, но вряд ли бы он смог прорваться через сцепленные колючие ветки, — скорее всего, затаился поблизости, в ожидании момента, когда можно будет безопасно выйти. Гарретт прислушался, стараясь уловить отзвуки тревожного дыхания, но не успел — тяжелые шаги нарушили ночную тишину, и из проулка на пустырь вынырнули Эдуардо и Кайли.       Кажется, они все еще были в трансе, во всяком случае, с виду их не смутила резкая смена обстановки. Почти сразу, не оглядываясь, не обращая внимания ни на что другое, они направились вперед, в тень кустарника, куда не проникал лунный свет, и Гарретт, почуяв недоброе, бросился им наперерез.       Опередив друзей буквально на пару футов, он успел вклиниться между ними и фигурами, шагнувшими навстречу из тени. Выхватил кинжал и замер, приглядываясь. Пятеро.

***

      — Пятеро?! — возмутился Игон. — Не многовато противников?       — Еще бард, — меланхолично ответил Роланд, полностью проигнорировав высказанный протест. — Но он, конечно, не боец.       Игон взглянул на стол и покачал головой. Тревога, то и дело напоминавшая о себе, теперь пыталась вклиниться в его разум, парализовать ход мыслей каждый раз, когда он пытался собраться. Пока ему удавалось справиться, переварить ее, расщепить и обратить в свою пользу, но последние действия Роланда всерьез выбили его из колеи. Давно, слишком давно он не чувствовал подобной беспомощности… и осознания того, что, если он не овладеет собой, расплачиваться за это придется команде.       — Пора делать проверку по очарованию, — жестко сказал он и, увидев, что Роланд несогласно качает головой, подвинул к нему книгу правил. — Два хода прошло. Взялся — так играй… честно.

***

      Одна из фигур, самая высокая, шагнула вперед, и Гарретт стиснул рукоять кинжала. Напряжение, росшее в нем, достигло своего пика… и вылилось в нервный смех, когда беспощадный в своей честности лунный свет обнажил противника. Жидкие волосы топорщились вокруг круглой и совершенно гладкой макушки, круглое обветренное лицо выглядело скорее глуповатым, а не устрашающим, несмотря на свирепый взгляд. Видавший лучшие времена кожаный доспех, натянутый поверх затвердевшей от грязи одежды, пожалуй, внушал даже осторожный оптимизм… Но вот массивная палица в крепких, слишком крупных для сухощавого тела руках, все же намекала на то, что стоит держаться настороже.       — Деньги, — сиплый голос плешивого удивительно подходил его лицу. — Давай кошелек и можешь топать отсюда.       — Эй, мы просто бедные путники, — Гарретт старался говорить непринужденно. — Откуда у нас деньги? Ты явно с кем-то перепу…       — Хватит свистеть, — из темноты выступил еще один грабитель. Его лица было не разглядеть из-за спутанных длинных волос; ростом он едва доходил до плеча плешивому, и Гарретт немного приободрился. — Я видел, как ты сегодня прочесал улицу. Гони деньги и можешь считать, что вы дешево отделались.       Гарретт покосился на Эдуардо и Кайли. Судя по расслабленным лицам и отсутствующим взглядам, они все еще были не в себе. Если бы хоть кто-то из них сейчас очухался…       Старательно оттягивая время, провозившись с застежками чуть больше, чем это было необходимо, он медленно отстегнул кошелек от пояса. Деловито покачал его в руке, исключительно для вида, — определить по весу, сколько там бренчит, у него бы и не получилось.       — Отдам деньги, — и можем идти? — уточнил он.       — И девку, — хохотнул кто-то.       — И девку, — осклабился плешивый.       — Сойдемся на деньгах, — процедил Гарретт, от души надеясь на плохое чувство юмора своих оппонентов.       Но все же это была не шутка. Плешивый задумчиво посмотрел на Кайли, царапая невзрачную щетину на скошенном подбородке; трое за его спиной тоже шагнули вперед, разглядывая ее с любопытством, очень не понравившемся Гарретту; даже лохматый до безобразия вытянул свою шею.       — Девка будет подарком за то, что ты поработал в нашем городе, — выплюнув это, плешивый кивнул на кошелек и вытянул руку. — Давай.       — Умеешь ты уговаривать, — проворчал Гарретт.       Помедлив еще пару секунд, он подбросил кошелек и, как только плешивый задрал голову, подался вперед и полоснул кинжалом по жилистому запястью. Лохматый выскочил вперед, размахивая палицей; вместо того, чтобы отъехать назад, Гарретт рванул к нему. Он пригнулся как раз вовремя, чтобы пропустить удар, — волосы на затылке неприятно встопорщились, — и боднул лохматого головой в живот.       Он надеялся, что успеет развернуться и перехватить одного из оставшихся троих, но те уже были готовы к атаке. Двое обходили его с боков, третий, сориентировавшись, подобрал камень и бросил его в колесо; к счастью Гарретта, и обод, и спицы выдержали. Переполненный досадой, он сжал кинжал, готовый защищаться до последнего. За спиной послышались проклятья плешивого… и голос Эдуардо, а вслед за ним — громкие хлопки крыльев.       Вороны с безумной храбростью набросились на грабителей, — Гарретт увидел, как крепкий клюв одной из них почти полностью погрузился в глаз того, что обходил его слева, и не стал мешкать.       — Приведи Кайли в чувство! — крикнул он, разворачивая коляску.       Плешивый все еще пытался как следует размахнуться левой рукой, и Гарретт воспользовался его замешательством. Удар получился не слишком удачным: острие скользнуло по бедру, разорвав плохонькую ткань. Плешивый взревел и бросился вперед; с трудом увернувшись от его атаки Гарретт только в последнюю минуту заметил лохматого, размахнувшегося палицей.       Тяжелое навершие врезалось в плечо, и боль растеклась от шеи до самых кончиков пальцев. Кинжал выскользнул на землю. Сжав зубы, пытаясь не заорать, Гарретт с трудом сделал вдох, глядя, как лохматый и плешивый, явно осмелев, приближаются к нему, как довольные улыбки просыпаются на их мерзких рожах, как поднимаются для удара две палицы…       Кто-то с силой толкнул коляску в сторону. Гарретт с трудом удержал равновесие и, кое-как обернувшись, успел увидеть, как меч Кайли насквозь прошивает кожаный доспех плешивого. Тот грузно осел на землю, нелепо раскинув ноги; в свете луны кровь, окропившая землю, казалась черной. Лохматый обернулся и понял то, о чем Гарретт уже знал: поддержки больше не было. Трое его подельников лежали на земле; их лиц было не разглядеть из-за ворон, устроивших себе пиршество. Бард, ругаясь вполголоса, пытался освободиться из жесткой хватки ветвей кустарника, опутавшим его по рукам и ногам. Рядом валялся разбитый ситар.       Лохматый загнанно взглянул на Кайли и выронил палицу.       — Не-нет… — выдавил он.       Она отступила на шаг и кивнула в сторону переулка. Поглядев на нее с недоверием, лохматый со всех ног бросился прочь; за ним с глумливым карканьем следовали вороны. В ту же секунду бард рухнул на землю, и за спиной Гарретта раздался голос Эдуардо:       — Поторапливайся, пока она добрая.       Повторять дважды не пришлось — бард последовал за лохматым, ни разу не обернувшись на брошенный ситар.       Силуэты несостоявшихся грабителей растворились в темноте, и Гарретт, невзирая на боль в распухающем плече, расхохотался как ненормальный.       — Нечего сказать… послушали музыку… — выдавил он сквозь смех. — «Головокружительные приключения»!