Petrichor

Зачем бояться обреченным, Больным лечиться безнадежным? Есть смысл ждать давно пропавших, А душу Дьяволу продавших?

***

Чимин безуспешно пытается оттереть от футболки кофейные потеки сухими салфетками, на его лице под линией роста волос еще остались следы неудачной шутки над Чонгуком, а сам шутник судорожно дергается, хотя, на самом деле, ему нет никакого дела до испорченной вещи. – Я не уверен, но, кажется, могу знать, где наш воздух, – Тэхен зависает на добрых полминуты, прежде чем изречь мысль вслух. Пак не обращает никакого внимания, все еще пытаясь справиться, скорее, со своей злостью, нежели с пятном, а младший чуть косит взгляд на Тэ, но тоже не выражает заинтересованности. – Оставайтесь здесь, я вернусь с четвертым, – Пак, наконец, отвлекается на менталиста, но тот скоро пропадает за входной дверью, оставляя не самый безопасный дуэт без присмотра. Чонгук наблюдает за Мином, пока тот ровно и уверенно дышит, поднимает взгляд на него. Привычный. Прошивающий нерв. Абсолютно безразличный, но с отсылкой к чонгуковой обреченности. Тот не успевает подумать, как его вырубает сильным прикладом о стену. Под самым потолком ярко выделяется на фоне пастельной стены кровяное пятно, а на полу от головы уже медленно, но верно растекается бордовая лужа.

***

Лухань замирает посреди гостиной комнаты – сюда он спустился по просьбе дворецкого, но тогда еще не успел заметить его отсутствующий взгляд – парень с моста, которого он усердно ищет, стоит ровно напротив него, улыбаясь безумнее Джокера, но сегодня это отнюдь не пугает, как прежде, – завораживает. По левую руку от него стоит госпожа Лу, также не выражает ни единой эмоции. Когда дворецкий перерезает собственную глотку и с характерным звуком захлебывается в крови, сероволосый начинает говорить, даже не косясь в сторону того: – Я не могу тебя заставить, Лухань, но лучше тебе пойти со мной, – красноречивый взгляд указывает поочередно на труп и отсутствующую мать. Хань на мгновение хмурится, стараясь обдумать. Чуть участившееся сердцебиение и взгляд сквозь, его немного мутит от вида крови – такого ее обилия, но он ничего не отвечает, лишь медленно разворачивается спиной, все также оставаясь на месте. – Несчастливое детство? – обходит старшего Тэ, когда уже женщина безвольной куклой оседает на пол, а в звенящей тишине растворяются ее предсмертные хрипы. Ужасающе. Должно быть. – Здесь камеры, – безразлично бросает Лу. – Два суицида, странно, не так ли? Это будет интересно, – сам себе кивает Ким, – во всех экстренных новостях. И ты – бездействующий. – Надеюсь, ты на машине. На моей государственные номера, –Хань пропадает в комнате охраны, где хранятся записи с камер наблюдения.

***

Минсок выпадает из дремы, когда рядом на кровати начинает копошиться девушка. Она бесцеремонно откидывает одеяло, встает и принимается надевать скинутую на пол одежду. Ким прикрывает глаза, прокручивая в голове привычный сценарий: угадывает за гостьей поход в ванную комнату, стакан воды на кухне и чуть затянувшийся оценивающий взгляд в зеркало. – Деньги на столике, – также, не открывая глаз, следует сценарию парень. Так он лежит ровно до тех пор, пока не захлопывается входная дверь. Соку становится тошно от самого себя, от своих рук в перчатках, которые он не может снять даже во время секса, от собственного отражения в зеркале, голоса, которым он заказывает эскорт, и от этой квартиры. Он встает с кровати полностью обнаженный, но ненавистные перчатки все еще стягивают кисти: недостаточно сильно, чтобы отрезать поток крови к конечностям, но довольно ощутимо, чтобы непрерывно давать чувствовать свою ничтожность. Минсок надевает скинутые ранее небрежно джинсы и легкую футболку, влезает босиком в конверсы и медленно стягивает перчатки, бросая их на коридорную тумбочку. В осеннюю прохладную ночь он вываливается в таком виде, замерзает сразу, но мягко, чуть заметно улыбается. Та самая грань безумия, когда уже все, но еще ничего. Бесшумным шагом он незаметно вливается в толпу, то и дело, задевая плечами людей. Пробравшись в самую середину, он замирает, поднимает лицо к ночному беззвездному небу и вынимает руки из карманов. Первые прикосновения не заставляют себя долго ждать, Ким даже не слышит недовольного ворчания над ухом и откровенных матов в свою сторону, погружаясь в непрерывный поток чужой боли, чужих страданий, ненависти и истинной ярости, еще не остывшей или уже забытой носителем. Годы проходят, сглаживают углы, размывают воспоминания, смягчают боль; мозг услужливо откладывает в своего рода урну, чтобы со временем перестать причинять ту боль – ты помнишь, но чувствуешь меньше – время чуть латает, потому теперь выносимо. Не для Минсока – его прошивает самыми деталями, словно иглами, как сегодня – он чувствует их боль, вырывает самые жуткие картинки и впитывает всю невероятную смесь. Кровь ускоряет бег по венам, усиливая эффект адреналином, – им больно, но ему всегда больнее – сознание застилает легкой пеленой – сейчас он перестает чувствовать себя, сейчас он становится ими – легкие спирает от нехватки воздуха, хотя вдохи глубокие и голова кружится от перенасыщения кислородом. Десятки людей друг за другом, и каждый со своей историей, эмоции накладываются друг на друга, рождая ядерный микс – то, что вряд ли реально пережить среднестатистическому человеку. Это настолько же невыносимо, насколько – наркотик: когда живешь этим, начинаешь волей неволей привыкать, но все также это имеет накопительный эффект до самого срыва, чтобы искренне желать кончины, и не от чего иного, как от собственного Ада. Но в то время, пока воде в персональном котле еще есть куда нагреваться, это здорово отрезвляет – до тех пор, пока не сломает. Как высоко этот пик? Где эта тонкая грань? Точка, которая невозврата? Не здесь, похоже, не сегодня пересекутся одновременно те, что разом подведут ко тьме. Соленые дорожки пота по вискам и шее, испарина на лбу и, в довершение, кровь из носа. Болезненный блеск в глазах тухнет, а Ким разворачивается домой, пряча руки в карманы джинсов.