Если я буду умолять и плакать

      Первые три часа после похищения и пробуждения с пристёгнутыми к батарее руками проходят страшно. Хосок пытается себя успокоить, делая огромные вдохи, но ему страшно. Он в пижамных штанах и футболке, а его ноги в новеньких носках, но этого, очевидно, мало для того, чтобы согреться. Ступни Чона жутко мёрзнут, а зафиксированные в одном положении руки не могут даже поправить штаны и натянуть футболку пониже, чтобы перестало дуть. Он оглядывается вокруг: подвал жилого, наверное, многоэтажного дома. Какие-то трубы, ободранный ламинат, в связи с чем большая часть пола просто бетонная, синий потёртый велосипед и пара мешков с рисом, кажется.       В подвале темно; на потолке одинокая лампочка, которая не горит, обшарпанные стены, где-то прохудившиеся до основания. В полу две огромные дырки, Хосок быстро глотает: ему страшно. Писк практически около уха заставляет кровь в жилах застыть, потому что Чон очень боится представлять откуда этот звук. Он снова глубоко дышит, стараясь себя успокоить, но, когда он чувствует, что по его плечу что-то ползёт, жалеет, что не умер дома этой ночью. Жирная крыса оказывается прямо на его груди и своим мерзким хвостом проводит по тонкому телу парня, задевая соски. Слёзы вырываются сами; Хосок бесшумно начинает глотать слёзы, не отрывая от крысы глаз. Самое мерзкое — он даже не может её смахнуть, потому что его чёртовы руки пристегнуты к трубе. Он мог бы закричать, но он до смерти боится, что его убьют. Хотя умереть, наверное, не так страшно, как находиться в этом ужасном месте.       Крыса спрыгивает с Хосока и убегает в неизвестном направлении, а нервное напряжение вызывает у Чона зуд, но он даже не может пошевелить телом, не то что почесать грудь. Ему кажется, что он грязный, ему отвратительно, мерзко и страшно, потому что он сидит в проклятом подвале, откуда он никогда не выйдет, а ещё его похититель — чертов псих.       В голове Хосока проносятся все те моменты, когда он был искренне счастлив. Когда они с Тэхёном вместе ели мороженое, когда танцевали до утра под музыку, когда побежали ночью купаться в озере. Неужели он теперь должен расплачиваться? Человек, по воле которого он оказался здесь, не человек вовсе. Он не понимает, как он мог не заметить, что близко находилось чудовище? Возможно, он был ослеплен собственным счастьем и пропустил всё?       Внизу живота начинает тянуть, и Чону хочется рассмеяться: ну, конечно, как же врали фильмы о похищениях. Все почему-то рисуют это так радужно, как будто это путешествие в пятизвездочный отель. Он думает, что же произойдет раньше: у него откажут руки от того, что кровь перестанет к ним поступать, или лопнет мочевой пузырь? Ничего удивительного, думает он, ведь тут холодно — это нормальная реакция. Через сколько часов он намочит свою пижаму и перестанет чувствовать свои руки окончательно? Если он окажется в таком унизительном положении, то пусть лучше его никогда не находят. Хосок хочет домой, он хочет к маме, он хочет просто шевелить своими руками и просто находиться в тепле.       Холодно. Руки немеют, а ещё жутко мерзнет нос. Всё тело Хосока покрывается мурашками. Он спрашивает себя, почему он не спит в шубе и тёплых сапогах, они бы сейчас пригодились. Чон проваливается в сон, надеясь, что хотеться в туалет будет намного меньше.       Скрип двери заставляет его проснуться: тело изнывает, руки белеют, а холод пробирает до лязга костей. Мочевой пузырь давит на живот, заставляя его чуть ли не плакать от боли. Глухие шаги по лестнице вниз, и самый страшный человек стоит прямо перед ним. Хосок смотрит и не узнает: безумные глаза, сумасшедшая улыбка, полное наслаждение униженным положением Чона. Он помнит его не таким. — Мне кажется, что теперь ты готов к диалогу, — говорит похититель, присаживаясь на корточки и заглядывая парню прямо в глаза. Черные расширенные зрачки встречаются с испуганными красными белками, полными слёз. Хосок пытается проглотить слюну, но сухость во рту даёт о себе знать: воды этой ночью ему попить так и не удалось. — Я… хочу в туалет, — выдавливает из себя Хосок, выходит сломанно и испуганно, потому что человек напротив огромного размера по сравнению с таким маленьким Чоном. Мужчина Хосоку омерзителен. Похититель улыбается ещё шире и приближает свое лицо максимально близко к парню. — Как будто меня это волнует, — шепчет он ему прямо в ухо, а сердце Хосока учащенно бьётся от страха. Он хочет оттолкнуть похитителя от себя, убежать, спрятаться. «Уйди, уйди, уйди», — кричит его мозг, пока он чувствует дыхание в ухо.

***

      «Хосок. Хосок. Хосок. Хосок. Хосок. Хосок. Хосок. Хосок», — голос повторяет прямо у пленника над ухом, заставляя ненавидеть своё имя и жизнь. Псих, абсолютный псих. Чон целый час слушает на повторе своё записанное имя на диктофон. Отвратительное устройство лежит прямо у его уха, но он не может дотянуться и выключить, потому что обе руки всё ещё зафиксированы над головой. Он пытается подтянуться выше, чтобы на холодном полу не лежать, а хотя бы сидеть, но это означает, что руки надо провернуть каким-то образом вниз. Это физически невозможно. Чон пытается снова и снова, потому что иначе он замерзнет. Отвратительно. Живот разрывается, но он, кажется, уже научился игнорировать это тупое чувство. Становится смешно: насколько его хватит? Хосок прикусывает губу до крови, дергая обе руки вниз и подтягивая тело вверх, плечо хрустит и простреливает, заставляя тихо простонать от боли. На губах вкус стали, а плечо теперь ноет как бешеное. Он остается полулежать на грязном полу: мысли о том, что крысы снова могут по нему проползти, вызывают отвращение, а желчь подкатывает. Голова кружится, в носу стоит запах сырости, а Хосок из последних сил учащенно глотает, чтобы не лежать здесь в луже собственной блевотины.       Коллекцию кукол он замечает не сразу. Они стоят в тени, да и практически над Чоном, поэтому он их не видит, пока блеск не привлекает внимание. В темноте он выглядит особенно странно. Закинув голову, Хосок всматривается вверх, думая, что лучше бы он ослеп: двадцать стоячих кукол со стеклянными глазами смотрят ему в душу. Глаза синие и неживые, нетипичные для кореянок разрезы глаз. Чон думает, что этих уродливых девочек, наверное, привезли из Европы или Штатов. И улыбка на маленьких накрашенных губах. Они могли бы быть детьми его похитителя, которые не спускают с него глаз ни днем, ни ночью.       Вдох-выдох. Он слабеет, переставая держать себя в руках. Страшно, холодно, мерзко, мокро, больно, плохо. Он снова плачет. Возможно, так в туалет будет хотеться меньше. За что?

***

      Состояние Хосока ухудшается. Он находится в постоянной полудрёме, а организм сильно ослаб. Он не замечает, как его руки отстёгивают от трубы и освобождают одну, возвращая вторую обратно на место. Чон открывает глаза только тогда, когда шаги стихают, дверь закрывается, а к руке возвращается возможность нормально функционировать. Он тянется к резинке пижамных шорт и быстро дёргает их вниз вместе с трусами, отползая чуть вбок, он, наконец, справляет нужду. Ему наплевать на то, что он будет находиться в этом тошнотворном запахе, всё лучше, чем мокрота последней одежды. Сырые вещи — прямой путь к воспалению, которое здесь легко подхватить. Когда штаны возвращаются на место, он вздыхает. По носу резко бьет запах мочи, Хосок жмурится, но заставляет себя успокоиться, хотя по пищеводу снова поднимается неприятная слизь, скручивая всё тело. Сырость, экскременты крыс, моча, пыль, грязь, объедки — всё вместе создает уникальное амбре, от которого хочется вывернуть свой желудок наизнанку. Что он будет делать, когда его постигнут другие потребности организма? Чёрт-чёрт-чёрт.       В голове Хосок пытается проговаривать стихи, чтобы успокоиться. Возможно, ему стоит помолиться. Это, наверное, отвлечёт от мыслей о смерти. Это может помочь. Он начинает шептать молитвы, которые в детстве слышал в церкви. Смешно, когда в минуту отчаяния единственное, что у тебя остаётся — это религия.       Предложение было озвучено. Оно эхом разносится у Хосока в голове, разными тонами и голосами. Просто… со мной… наверху… Возможно, ему стоит согласиться. Возможно, ему стоит хотя бы попытаться. Он загнётся в этом подвале, и ему позволят это сделать. Его похититель ясно дал это понять. А ведь когда-то этот человек не давал ему умереть. Какая ирония. Чон тихо смеется, от чего его губа снова трескается, наполняя рот кровью. Он жадно глотает, потому что это лучше, чем ничего. Еды нет, как и воды. Жаль, что он не вампир, тогда бы ему не было так плохо.

***

— Ты надумал? — Да, я согласен. — Я знал. Но боюсь, что тебе придется потерпеть, мне нужно уйти, не скучай.

      Хосок согласился. Что ему оставалось делать? Сидя неизвестно сколько в этом месте, он чаще задумывается о смерти и о вечном. Кричать нет смысла: какой человек в здравом уме пойдёт в подвал? Плюс, он все ещё боится пистолета, который очень хорошо воткнулся ему в спину ночью в его же квартире. Чон смотрит на свои носки: чёрные от грязи, мокрые от сырости, потому что вчера, кажется, шёл дождь, а его ноги около стены, куда немного попадает вода.       Стыдно ли менять свою гордость на возможность сделать пару шагов ногами, которые уже забыли, как ходить? В любом случае, он не продаёт себя в сексуальное рабство. Они вообще ни о чём таком не говорили. От мыслей о сексе становится противно: Хосок знает, что он лучше сдохнет, чем сделает что-либо подобное. Он ни за что на такое не пойдет. Насколько высока вероятность, что ему удастся сбежать? Как далеко он сможет уйти, когда он не ел уже несколько дней и не пил? Он, кажется, читал про выбросы адреналина, которые заставляют людей делать невозможное, но его ли это случай? Он поднимает голову вверх. Куклы смотрят в ответ стеклянными глазками.       Чон Хосок никогда не думал, что ему придется в подвале продумывать план своего побега, ходить под себя и умирать от холода в собственной пижаме рядом с ползающими крысами. Говорят, что ты никогда не знаешь, что тебе уготовила судьба. Кому-то предназначена победа в лотерею, кому-то увидеть двойную радугу, а ему сгнить в подвале. Почему судьба решила так жестоко с ним поступить?       Тук. Тук. Тук. Тяжелые шаги похитителя по лестнице. Взгляд сверху вниз и снова безумные глаза. Хосок боится этого человека как огня. Мужчина приседает рядом с обессилевшим парнем и спрашивает: «Ну что, идём?» Чон кивает, позволяя мужчине приблизиться к себе и ключом открыть замок наручников. Правая рука грузно падает на колено Хосока, тот смотрит на неё и видит, что она в огромных синяках и красная от кровоподтеков. Он не может ей двигать, потому что всё это время она была в одном положении. Парню пришлось тяжело. Сложности ко всему положению добавляло то, что левая рука не самая рабочая часть его тела, но это единственное, что у него было не пристегнуто. Пришлось переквалифицироваться на время в левшу, забыв о существовании другой конечности.       «Ты же будешь хорошим мальчиком? Иначе ты познакомишься с моим ножом или пистолетом, ты же понимаешь это?» — Хосок снова кивает, после чего похититель подхватывает его за грудки и ставит на ноги. От резкого движения в глазах темнеет, а тело тяжелеет. Ослабевшие конечности подгибаются, и Чон снова падает на землю. Ему надо идти. Ему нужно подняться. Он сильный. Хосок дёргается и поднимается с колен, беря себя в руки. Он сможет. «Иди вперёд», — кивает мужчина, и заложник медленно направляется к лестнице. Через тонкую ткань носков чувствуются железные ступени лестницы, ведущей к выходу. Ноги болят ужасно, а каждый шаг даётся с трудом, но Чон упорно поднимается по ступенькам, считая про себя. Железную дверь сил толкнуть не хватает. Мужчина наваливается сзади, помогая Хосоку это сделать. Всё это время он следовал прямо за ним, дыша ему в затылок. Ему никуда не убежать: он загнанный зверь, которого обязательно настигнут, куда бы он не пошел.       Наконец, дверь открывается: Хосок видит свет и он приободряется, надеясь вцепиться в проходящего мимо человека, но никого здесь нет. Пусто. Никто ему не поможет. Он осматривается по сторонам, пытаясь понять, где здесь выход. Справа тупик, но слева явно какой-то коридор, который должен вести на выход из подъезда многоквартирного дома. Он может оказаться на улице. Хосок оборачивается на похитителя, тот возится с ключами, пытаясь закрыть подвал. Пленник в смятении: либо сейчас, либо никогда. Чон дергаётся налево и пытается рвануть, первые шаги выходят быстрыми, он продвигается по коридору, преодолевая несколько метров. Сердце бешено стучит, а рот пересыхает от волнения.       Похититель хватает его за локоть и дёргает на себя. Сил вырываться у Хосока нет. Вторая рука мужчины хватается за шею, и Чон жалеет о своей попытке сбежать: лучше бы он этого не делал. «Я просил тебя быть хорошим мальчиком, Хосок? Я тебя предупреждал?» — спрашивает железный голос сзади, и Чону хочется спрятаться вместе с крысами в стене. Его крепко держат за шею, заставляя хрипеть, а гремящие ключи оповещают, что подвал снова открыт: теперь пути назад нет. А ведь можно было подождать до квартиры, там ведь было больше шансов наткнуться на соседей. Там можно было спастись. Хосок ненавидит себя сильнее всего на свете. Мужчина его действительно предупреждал. Язык не поворачивается даже в мыслях произнести его имя. Чона хватают за волосы и тянут на себя вниз. Ноги подкашиваются, поэтому парень больно стукается позвоночником о пол. Спина просчитывает каждую железную ступеньку лестницы, которая будет сниться Хосоку ещё долго в кошмарах. По пути наверх выяснил, что их девять, но теперь это число закрепилось у него в голове прочно. Каждая из ступеней оставляет на спине синяки и гематомы. Слёзы льются ручьём, но его похитителю всё равно. Не отпуская волосы Хосока, он тащит его по холодному полу обратно к трубе. Достигнув места назначения, мужчина бросает Чона на бетон, заставляя больно удариться лицом. Скула ноет, а слёзы продолжают литься из глаз и скатываться по щекам. Заложник обессиленно смотрит в пол и ревёт навзрыд, пока его обратно пристёгивают к трубе, потому что ему жутко больно: всё тело ломит, позвоночник гудит, а лицо ужасно болит. Клок волос Чона остается в цепких пальцах мужчины. Тот хмыкает и уходит, хлопая дверью и оставляя Хосока в одиночестве. На улице слышен стук капель: кажется, снова льёт дождь.

***

— Чонгук, ты в морги ориентировки разослал? — спрашивает Чхве, откусывая кусок от бутерброда и капая на стол соусом. Молодой офицер перестает листать свою папку с делом и поднимает глаза на мужчину. Он действительно сейчас с ним заговорил? Старший офицер видит удивлённое лицо стажёра и повторяет: — Ты разослал ориентировки на своего пропавшего в морги? — Зачем мне это делать? — дерзко спрашивает Чон, возвращаясь к делу и переставая смотреть на своего сонбэ. Он раздражён: никому нет до него дела в этом дурацком отделе, если он не приносит кофе. С каких пор он должен отвечать на тупые расспросы старших офицеров? — Зачем? — Чхве роняет от возмущения свой бутерброд и поднимается со стула, направляясь к Чону. Его ноздри раздуваются, а лицо наливается кровью. — Затем что так обычно ведут расследования, щенок! Все это делают в начале, как только получают дело!       Чонгук начинает закипать. Какого чёрта этот мерзкий офицер лезет к нему, пытаясь что-то доказать? Он в раздражении закрывает дело с громким хлопком и смотрит в ответ на Чхве, стоящего напротив него и уже красного как помидор. — Ты совершенно ничего не умеешь! Я наблюдаю за тобой с самого начала, ты всё делаешь не так. Какого чёрта, щенок? Ты даже не отправил в морги ориентировки на пропавшего человека! Как ты собираешься раскрывать это дело, если ты даже не рассматриваешь вариант, что его уже нет в живых? Его закопают, и ты никогда не узнаешь, что он умер, — орёт офицер на него, стуча по столу кулаком. Чонгук подрывается со стула и тоже встаёт, опираясь руками на стол и перенося на него весь свой вес. Больше всего противно от того, что Чхве, черт возьми, прав. Прав до последнего слова. — Ты абсолютно бесполезен, Чонгук! Ты не умеешь вести расследование, ты не умеешь вести допрос, ты не пошел на место сразу, как только к тебе пришли! Чему тебя учили в университете? Здесь никто так не работает, ты самый бесполезный сотрудник этого офиса! — Откуда мне знать, как именно здесь работают? — взрывается Чонгук и орёт в ответ на стоящего перед ним Чхве. С него точно хватит, он долго терпел ненависть и пренебрежение со стороны коллег, но он больше не намерен с этим мириться. Пускай он вылетит отсюда с треском, но никто не имеет право принижать его работу, потому что он старается из последних сил. Чон Чонгук старается, как никто другой, поступать правильно и делать всё возможное. Но никто и не хотел ему помочь всё это время, его бросили как ребёнка в глубокую реку, надеясь, что он научится плавать, потому что не будет другого выбора. Но теперь, когда он идёт ко дну, его обвиняют в том, что он не умеет плавать от рождения, как будто он какой-то человек-амфибия. — В университете мне рассказывали бесполезные вещи, поэтому я пришёл сюда, чтобы здесь вести дела, мне говорили, что меня научат тут. Но за все полгода работы здесь я только выучил, кто какой кофе любит и какие пончики приносить по каким дням! Откуда мне знать, как вести расследование и как вести допрос? Меня даже к делам до этого случая не допускали! Я делаю как могу, вы вообще все хотели отказаться от этого дела. Да, я не знаю, чёрт возьми! Я не имею ни малейшего понятия, как это делать. Но вы ведь даже не попытались меня научить!       Чонгук хватает со стола папку и выходит из кабинета, оставляя рассерженного Чхве в одиночестве. Офицер спускается по лестнице на первый этаж и направляется к молодым девушкам, которые выполняют различные мелкие поручения в виде контакта с моргами и больницами. Открывая папку и вынимая из дела одну из фотографий, он кладет ее на стол и говорит: «Чинсу-щи, отошлите, пожалуйста, во все морги и больницы города отсканированную фотографию, эти данные и мой номер телефона». Девушка улыбается и забирает фотографию, кладя её на сканер и щелкая что-то в компьютере. — Как продвигается первое дело? Лучше, чем носить кофе? — спрашивает она, глядя в монитор и заполняя рассылку. Чонгук смотрит на неё сверху вниз и думает, что, наверное, лучше бы ему ничего не отвечать. Молчание затягивается, и Чинсу поднимает глаза на него, заставляя уши Чона покраснеть. — Потихоньку, но точно лучше, чем покупать по пять пончиков офицеру Чхве, — признаётся он, улыбаясь. Ладно больницы, но морг. Он отправляет фотографии Хосока, которого дома ждёт его парень, в морг. Почему-то на сердце тяжело, как будто он предал Тэхёна и его доверие.