Если я буду умолять и плакать

      Чонгуку реально страшно, когда он переступает порог участка, где содержится Мин Юнги. Конечно, он осознает, что парень под охраной и ничего ему не сделает, но сам факт, что человек, который будет сидеть перед ним, чуть не разрезал Сокджина на части, заставляет Чона вздрагивать. Нельзя отметать тот факт, что он выкрал Хосока из его собственного дома. Невысокий мужчина со светлой кожей оказался совершенно не тем, каким его себе нарисовал Чонгук, когда впервые допрашивал. В этот момент офицер думает, виноват ли он в том, что не угадал в Юнги преступника. Наверное, кто-то бы сказал ему, что нет, но перед глазами снова Сокджин в царапинах и палата двести восемнадцать, а ещё ревущий на полу Тэхён. В какой-то момент Чон думает, что, наверное, если его всё-таки не выпрут пинком под зад после конца дела, ему стоит уйти самому, потому что он самое худшее, что могло случиться с полицией Сеула.       Огромные боровы лениво смотрят пропуск, на котором офицер Чон похож на двадцатилетнего мальчишку, пришедшегого на экскурсию. Получив кивок, он проходит на территорию, где кто-то явно из сонбэннимов встречает его и ведет к месту нахождения Мин Юнги. Приходится поддерживать какой-то бессмысленный разговор, вставляя свои «да» и «нет», но Чонгук справляется. На пути он думает о том, что совершенно не знает, как себя вести: никто не давал ему указаний. Может ли он задавать все вопросы? Можно ли давить? Как понять, кто именно с ним говорит? Паника охватывает всё сильнее, мешая дышать, поэтому парень делает несколько глубоких вдохов и выдохов, медленно считая до двадцати.       У двери Чон оказывается слишком быстро; план в голове сырой, хотя он готовил этот разговор с самого утра, когда ещё пил перезаваренный чай перед работой. На удивление там стоят невысокая девушка и огромный мужчина, способный кинуть даже Чона через плечо на пол, хотя офицер не может назвать себя хилым, ведь он ходит в зал три раза в неделю. Девушка представляется приглашенным специалистом по признанию подозреваемых невменяемыми, она объясняет, что она работает здесь и что она говорила с Мин Юнги до этого. Она кратко вводит Чона в курс дела, объясняя правила простого поведения и прося не провоцировать обострение. Конечно, Чонгук будет ее слушать, он же не дурачок, он кивает и старается запомнить, но внутри всё ещё сжимается. Девушка протягивает руку и хлопает офицера по плечу: — Он пристегнут наручниками, не переживайте, — сообщает она, и Чонгук покрывается краской: неужели он настолько очевидно себя ведёт? — Мы будем следить за происходящим из соседней комнаты. У нас там находится стекло, так что, если вам понадобится помощь, мы тут же вам поможем, Чонгук-щи. — Спасибо большое, — кивает офицер, решая, что ему стоило работать здесь, потому что люди в этом отделении в три раза вежливее его коллег. — Как думаете, мне удастся поговорить с Агустом Ди? — Я не могу знать наверняка, — пожимает плечами специалист. — Нам мало понятно, что именно происходит в голове Мин Юнги. Возможно, вы и поговорите с Агустом Ди, а может быть нет и никогда не было никакого Мина. Нам нужно провести ряд тестов. Я специалист в области психиатрии для полицейского участка, а не практикующий врач в психиатрической клинике, и за всё это время мы встречали разных людей. В том числе, многие пытались нас обмануть, изображая свое второе «я» и убеждая, что преступление совершало оно. В такой ситуации мы очень боимся ошибиться. Мин Юнги показывает признаки диссоциативного расстройства, но за всё это время ни разу это не было правдой лично в нашем отделении. Осторожность не повредит: ведите себя согласно плану, и тогда всё должно быть в порядке.       Чонгук кивает, соглашаясь с аргументами врача: он мало в этом смыслит, но это логично, потому что будь он преступником, он бы тоже попытался кого-то обмануть. Но с другой стороны он помнит слова Ким Сокджина, с которым он говорил до этого, и тот абсолютно точно был уверен, что это не настоящий Мин Юнги.       Делая два глубоких вдоха и выдоха, он всё-таки открывает дверь и, видя кивок от работников участка, делает шаг внутрь. За столом сидит тот самый Мин Юнги, которого он видел. Исключение – одежда и внешний вид. На работе мужчина носит фартук и форму кофейни, здесь же он одет в форменную куртку цвета хаки, джинсы с продранными коленями и черную толстовку. На голове у него кепка, скрывающая частично слишком выбеленные волосы. Чонгук переводит взгляд на лицо и видит царапины и кровь, оставшиеся, видимо, во время задержания.       В целом, Мин Юнги выглядит как обычный Юнги из кофейни: в меру апатичный, спокойный и не очень разговорчивый. Вся одежда как будто ему не принадлежит, а сам он выглядит настолько не отсюда, что кажется, будто это всё — одна большая ошибка. Чонгуку кажется, что, наверное, он что-то перепутал, но перед глазами снова красивое лицо Сокджина, снова убитый Тэхён, и Чон начинает немного злиться, потому что картинка для него не складывается, потому что он всё ещё не понимает. Офицер двигает стул и садится на него, оказываясь напротив мужчины, чьи руки скованы наручниками. Тот поднимает глаза, и в них читается какая-то растерянность: Юнги точно не понимает, что происходит. — Здравствуйте, Юнги-щи. Я же с вами сейчас разговариваю? — спрашивает Чонгук осторожно и нарочито спокойно, как будто ступая по тонкому льду, который может вот-вот разбиться. Справа от них зеркало, но оба знают, что за ним на них смотрят, наблюдают, в любой момент готовые прервать разговор, если что-то пойдет не так. Чонгуку стыдно: он боится сделать что-то не так и опозориться не только на свой отдел, но он надеется, что никто не будет его осуждать. — Офицерним? Здравствуйте, мы, кажется, виделись с вами несколько дней назад, — отвечает Мин. Он определенно знает, за что именно он задержан, но он не понимает, как это к нему относится. В глазах бегает постоянный вопрос, который он боится задать. — Да, всё верно. Я здесь, чтобы задать вам пару вопросов, — аккуратно продолжает Чонгук, не спуская глаз с Юнги. Ему интересно, ведется ли видеозапись, потому что не хочется писать всё, что будет говорить мужчина, только слушать, чтобы ничего не пропустить. Он поворачивает голову и видит в углу мини-видеокамеру, которая мигает красным огоньком. Видимо, она здесь стоит по умолчанию. — Что вы делали в ночь похищения Чон Хосока из своего дома, неделя назад, ночь со вторника на среду? — Мы с вами об этом уже говорили. Я спал дома, — отвечает Мин, пожимая плечами. — И я даже сказал вам, что мой сосед, Ким Сокджин, может подтвердить мои слова. — А потом Ким Сокджин был найден вместе с Чон Хосоком в подвале вашего дома и теперь утверждает, что вы лично пообещали ему вынести его тело по частям этой ночью, — кивает Чонгук, наблюдая за реакцией Юнги. Тот бледнеет, глаза увеличиваются, и Чонгук думает, что сыграть такое просто невозможно. — Давайте вернемся к вам, можете ли вы рассказать мне подробно о своей прошедшей неделе? — Рассказывать особо нечего, — говорит Мин, разминая шею. — Более месяца меня мучила бессоница, поэтому я замечал за собой постоянную потерю сознания в самых различных местах: иногда я засыпал пару минут на работе, иногда меня отключало сразу по приходу. За последнюю неделю симптомы усиливались, я испытываю провалы в памяти о большей части дня. Однако всё то время, что я помню, я выполняю свою работу и пытаюсь бороться с отсутствием вдохновения. Я пишу музыку в свободное время, но более пяти месяцев я не могу написать ничего больше пары нот. — Вы принимали наркотические средства или чрезмерно употребляли алкоголь? — спрашивает Чонгук, стараясь найти причину таким потерям памяти, зная, что по ту сторону стоит врач, который сможет ему подсказать, что именно происходит с сознанием Юнги. — За последнюю неделю я не выпил ни капли, — признается Юнги, и Чонгуку почему-то очень хочется ему верить. — Но несколько месяцев назад были причины, по которым я в течение недели не просыхал. Даже думал, что не вылезу из этого кошмара. — Что происходило? — Чонгук балансирует на канате, подвешенном под куполом цирка. Каждая последующая реакция сидящего перед ним человека ему непонятна. Что он думает, что скажет? — Мои родители отошли в мир иной, — тихо отвечает Мин, и офицеру становится стыдно. Он тут же переводит тему, задавая другой, не менее важный вопрос. — Когда вы последний раз видели Чон Хосока? — За несколько дней до его исчезновения, он зашел, и мы немного пообщались, после чего он побежал на работу. Я не видел его с тех пор, как он зашел в кофейню, — честно отвечает Юнги. — Даже в собственном подвале? — уточняет Чонгук, молясь не разозлить сидящего перед ним подозреваемого. Юнги смотрит прямо ему в глаза. — Я не заходил туда больше месяца. Разумеется, и у меня, и у Сокджина-хёна есть ключ от подвала, но я не был там очень давно. Я хранил там кое-какие из своих инструментов, но я перенес всё к себе домой, поэтому мне не особо нужно было туда возвращаться. У хёна там стоял велосипед, — отвечает мужчина уверенно. — Чон Хосок. Я не спрашивал, но мне нужно знать. Вы его недолюбливали? — спрашивает офицер, пытаясь уловить малейшее изменение в лице сидящего перед ним Мина. — Скорее, наоборот, — грустно улыбается Юнги, и у Чонгука что-то в сердце щемит от его вида. — Хосок и Сокджин-хён были моими единственными близкими знакомыми, но если хён довольно редко со мной общался без надобности, то Хосок регулярно заходил меня проведать и всегда говорил со мной, не давая раскисать. Я всегда хотел встретиться с ним вне работы, но не мог спросить, мне казалось, что, наверное, я лезу слишком близко, поэтому я просто ждал, пока он снова придёт. — Вы можете сказать, что были близки? — Чонгук знает, что он лезет туда, куда не следует, но ему мало. Ему просто нужно знать. — Не настолько, как бы мне хотелось. Я мало что знал о жизни Хосока, как будто он постоянно боялся мне довериться и рассказать чуть больше. Как только он выходил из моей кофейни — его жизнь становилась чем-то, о чём я не мог иметь никаких догадок. Я не знал, куда он идет, к кому он идет и когда он вернется. Когда вы сказали, что он два года встречался со своим парнем, для меня это было настоящим шоком. Он никогда при мне не упоминал, что он находится в отношениях, что мне иногда казалось, что он просто настолько хорош, что для него отношения чужды, — рассказывает Юнги, откинув голову назад и прикрывая глаза. Офицер Чон внимательно слушает, пытаясь поверить в то, что для Мин Юнги Ким Тэхёна никогда не существовало. На пару секунд в кабинете воцаряется тишина, после чего сидящий подозреваемый открывает глаза и возвращает голову снова на место. Что-то в его движениях кажется Чонгуку неестественным, но он списывает это на свою чрезмерную впечатлительность. Юнги наклоняет голову набок и смотрит прямо в упор на офицера, после чего говорит как-то, как будто не своим, более грубым голосом: — Что-то я сегодня снова разболтался. Я такой болтливый в последнее время.       Офицера Чона бросает в дрожь от этого тона и от этого взгляда. Из-под кепки на него смотрит вроде бы тот же Мин Юнги, а вроде бы и в то же время не он. Что-то другое, неестественное встречается с Чонгуком в одной комнате, и первым естественным желанием является встать и быстро вынестись из этого места. Но ноги упорно стоят на полу, а сам офицер как будто пригвозден к стулу. Что-то мешает ему двигаться: магия или животный страх? Никто в комнату не входит, поэтому Чон воспринимает это за сигнал, что всё в полном порядке и ему стоит продолжить допрос. — Значит, ничего о жизни Чон Хосока вы не знали? — уточняет он, и человек напротив вдруг смеётся. Громко, естественно, как будто Чонгук рассказал какой-то анекдот или уморительную шутку. — О да. Юнги ничего не знал, бедняжка, поэтому мне пришлось разузнать всё самому, — улыбается он, глядя на офицера из-под кепки. — Взял ключ, пока он снова трепался и сделал дубликат, делов-то. Потом проследил за цветочком до дома и высчитал его номер квартиры.       Чонгук задыхается от возмущения и испуга. Он даже не знает, от чего его трясет больше: от того, насколько хладнокровен Агуст Ди, или от того, что он зовет Чон Хосока цветочком. — Цветочек так испугался, когда получил от меня цветы, даже выкинул их в мусорку и начал бегать по квартире. Очаровательно, — он показывает зубы в оскале, после чего продолжает. Офицер Чон сохраняет молчание, не находя, что ответить. — И вот он у меня в руках, беспомощный, в одной пижаме, на собственном паркете. Ох, как же мне повезло, что я его встретил. Пришлось, конечно, забрать его с собой. И я почти его убедил быть со мной, если бы не ручной пёс Юнги, Сокджин, из квартиры напротив.       Чонгук бросает на стол блокнот, который он, даже не осознавая, держал в руках. Пустой, без единой записи блокнот громко стукается о стол, наполняя комнату характерным шлепком. Агуст Ди резко дергается, но Чонгука уже не остановить: он отодвигает стул и выскакивает из комнаты допроса быстрее, чем подозреваемый успевает ему что-то прокричать вдогонку. Чону просто необходимо выйти на свежий воздух, иначе он потеряет сознание прямо в этой комнате. На пути он растёгивает две верхние пуговицы своей рубашки, освобождая горло от внезапно настигнувшего удушья. Ему тяжело делать вдохи, но всё же удается набрать воздуха, хотя кажется, что грудную клетку зажали в адские тиски. Все слова находящихся рядом людей, врача звучат словно сквозь пелену, он не может понять, что ему кричат, потерянно сползает по стенке вниз и упирается руками в колени. Вдох-выдох, вдох-выдох, Чонгук точно с ума сойдет от этой работы, если не начнет пить по-черному.

***

      Чон Хосок является следующим пунктом особой программы допроса. Тэхёна после встречи с любимым парнем еле выпинывают из палаты, потому что он наотрез отказывается уходить и оставлять Хосока одного. Никакие увещевания от врачей, что это мешает отдыху и что Киму буквально негде спать в палате не помогают, потому что Тэхён с пеной у рта доказывает, что он способен лечь на полу, как преданный пес, и абсолютно не жаловаться на холод от плитки.       Угроза вызвать охрану Тэхёна не пугает, поэтому приходится просить прийти Чонгука, который все-таки уговаривает оставить палату своего парня на пару часов, но Ким остается непоколебим в решении охранять Хосока как сторожевой пес, а потому остается прямо на лавке у двери и подвергает презрению каждого, кто идет мимо, чего уж говорить о визите в палату. Никакие доводы не убеждают его, что врачу туда нужнее, поэтому вскоре Чонгуку приходится снова разговаривать с ним и говорить, что эти врачи работают тут уже двадцать лет, а потому вряд ли куда-то украдут его любимого Чона.       Тэхён понимает, что это, наверное, уже немного сдвиг по фазе, но бессонная неделя, пустая и холодная кровать, а также просмотр трупов явно не способствует повышению его доверия, поэтому он скорее напоминает сенбернара, чем бизнесмена.       Попытку Сокджина навестить Хосока Тэхён пресекает на корню, не давая и слова сказать. Старший Ким просто пытается заскочить на пару минут, но доморощенный сторожевой пес смеряет его ледяным взглядом и приподнимает одну бровь, без слов спрашивая, что именно ему надо. Растерявшись, пациент уходит ни с чем, оставляя младшего Кима победителем.       Чонгук, признаться, немного Тэхёна побаивается: конечно, не больше Агуста Ди, но обычный офисный планктон, кажется, способен перегрызть ему горло, если хоть один волосок еще упадет с головы Хосока. Однако никто не отменяет его работы, к огромному сожалению, поэтому Чон снова находит себя напротив двери двестивосемнадцатой палаты, где с огромными мешками под глазами и в немного мятой рубашке его встречает Ким. Несмотря на усталость, Тэхён не сдвигается с места, а рядом с ним стоит пластиковый стаканчик с крепкозаваренным чаем из автомата неподалеку: он, кажется, никуда и не собирается. — Тэхён-щи? — Чонгук аккуратно присаживается рядом на соседний стул, с опаской глядя на Кима: кто-то должен ему сказать. — Да? — спрашивает Тэхён, поворачивая голову на Чонгука и встречаясь с ним своим уставшим взглядом. Офицер не знает, как именно его убедить уйти, потому что понимает, как много для мужчины значит Хосок, находящийся за той дверью. Но с другой стороны это определенно не повод переходить на жизнь внутри медицинского учреждения, игнорируя сон и душ. Чонгук даже не уверен, что Тэхен хоть что-то ел. — Сходите домой и переоденьтесь, поспите. Хосок-щи находится здесь в полной безопасности, его отсюда никто не заберёт. Человек, виноватый в его похищении, находится под стражей. Вам не о чем беспокоиться, — говорит Чон, аккуратно касаясь колена Кима, стараясь не пересечь грань приличия и не нарушить личное пространство. Тэхён смотрит скорее сквозь него, чем в его сторону. — Я не могу, — тихо отвечает Ким, всё ещё глядя куда-то, словно в другое место. — Как я должен уйти, зная, что он там один, пусть и в безопасности? Вы когда-нибудь любили, Чонгук-щи? Я чуть не потерял всё, что у меня было. Я люблю Хосока, я боюсь его потерять. За эту неделю я думал, что я больше никогда его не увижу, я думал, что потерял его навсегда, — он поднимает голову и смотрит на Чонгука, а его глаза наполняются слезами. — Вы представляете себе, что такое терять близкого человека? Я словно потерял свой смысл жизни. Каждый мой день превращается в бесполезное существование, которое я влеку, пока в нем нет Хосока. Возможно, вам покажется это глупым, но это то, как я чувствую.       Чонгук, правда, не осуждает. Ему так мало известно о любви, что, кажется, чтобы познать всю ту гамму чувств, которой пропитаны отношения Хосока и Тэхёна, то ему не хватит вечности. Каково это – чувствовать, что чье-то сердце бьется с твоим в унисон, делая твою жизнь ярче и наполняя смыслом? Неужели это то, что так упорно пытаются найти люди всю свою жизнь? Кто тогда Чон такой, чтобы осуждать любящее сердце Тэхёна и находить это глупым? Наполненные любовью глаза Кима сияют ярче многих звезд на небосклоне, когда он говорит о лежащем в палате Хосоке. Чонгук вздыхает и обещает принести Киму одеяло и что-нибудь из еды. Лицо мужчины светится благодарностью, он что-то бормочет, после чего снова увлекается своим единственным занятием.       Офицер открывает дверь палаты, оказываясь на пороге. Внутри сидит исхудавший Хосок, мало похожий на ту фотографию, которую ему показывал Тэхён во время поиска. Ссадины и синяки, осунувшееся от лекарств и бледное лицо, кажущееся слишком противоестественным для человека, чья кожа сияет от меланина. Он проходит курс психотерапии; Чонгук это знает. После встречи в участке ему самому не помешал бы курс помощи профессионалов, что говорить о Чоне, проведшем время в заточении без нормального доступа к еде и воде. Психотерапевт появляется в палате минутами позже, изрядно разозленная тем фактом, что офицер будет пытаться провести допрос, травмируя пациента ещё больше. Мужчине удается доходчиво объяснить, что это ради безопасности всех людей, которые бы могли пострадать от человека, навредившего уже двоим. Она, в конце концов, понимает и разрешает опросить Хосока, но только в ее присутствии. Обоим молодым людям ничего не остается кроме как согласиться. — Итак, Хосок-щи, Мин Юнги. Как давно вы его знаете? — спрашивает Чонгук, садясь на стул для посетителей, позволяя пациенту остаться в кровати. Чон-младший чувствует себя усталым: после встречи с Агустом он выжат как лимон. Но его личные чувства сейчас на втором плане по сравнению с необходимостью закрыть это дело. — Больше пяти лет, я думаю. Мы учились вместе в университете, насколько я помню. Мы втроем: я, Юнги и Чимин. Юнги учился на другом направлении, и мы виделись всего пару раз на каких-то совместных проектах, я очень смутно это помню, но именно это он мне сказал, когда мы впервые встретились после выпуска, — объясняет Хосок, жестикулируя. Он не выглядит испуганным, скорее тоже усталым, как и Чонгук, но это понятно: ему было очень плохо на протяжении последних дней. — Мы столкнулись около моей работы, я ходил покупать кофе в открывшуюся неподалеку кофейню, где Юнги оказался бариста. Он сразу меня узнал и сказал, что мы учились вместе в университете. Я был очень рад, после чего мы начали общаться. — И вы общались почти каждый день на протяжении скольких лет? — уточняет Чон, пытаясь понять, что именно скрывают все участвующие в этом похищении люди. — Около полутора лет, я думаю. Мы виделись не так уж часто: раз-два в неделю, потому что наши смены не всегда совпадали. Всё это время мы общались исключительно на какие-то отвлеченные темы, Юнги рассказывал про свой продюсерский блок, а я болтал про танцы и музыку, потому что мне это интересно, — описывает Хосок, кажется, забывая о том, что они сидят не вдвоем. — Он много знал о вашей жизни? — Он ничего о ней не знал. Я считал неэтичным снабжать каждого человека подробностями моей личной жизни. Из-за постоянной гомофобии в стране мне было страшно, что последние люди от меня отвернутся, превратившись во врагов и пуская про меня слухи за спиной. Я никогда особо не скрывал свою ориентацию, но терять лояльность хороших знакомых было бы глупо, — парень смотрит в окно, складывая руки на одеяле и аккуратно его сжимая. — Отношения с Тэхёном были чем-то слишком интимным, чтобы кому-то о них рассказывать. — Вы можете рассказать, что происходило с вами до вашего похищения? — аккуратно спрашивает Чонгук, замечая, как напрягаются тонкие руки Хосока, болезненно хватающиеся за одеяло сильнее. Ему хочется прикусить язык, но это его чертова работа. Он не нанимался деликатничать и прыгать вокруг темы, стараясь никого не обидеть. Два внимательных глаза следят за ними, стараясь уловить каждую самую легкую эмоцию, чтобы остановить болезненный диалог, пока он не зайдет слишком далеко. — Тэхён должен был уехать в Японию на неделю, — голос Чона заметно дрогает, после чего он становится чуть тише. — Он предложил мне поехать с ним, но я отказался, потому что у меня было много работы. Я преподаю в танцевальной студии, мне не хотелось отменять занятия, я решил, что неделя — сущий пустяк. Более двух лет меня мучают панические атаки во сне: мне снятся кошмары, я иногда теряюсь в пространстве, но с тех пор, как мы начали жить с Тэхёном вдвоем — мне стало легче их переносить. Я чувствую себя в безопасности, — он замолкает на пару секунд, делая глубокий вдох. Чонгук аккуратно касается его плеча и хлопает, после чего встречается с недовольным взглядом психотерапевта. Ему приходится убрать руку на место, отпуская сухое плечо пациента. Хосок продолжает: — Как только Тэхён уехал, я старался справляться, но с каждым днем мне становилось всё хуже. В какой-то из дней мне показалось, что за мной кто-то идет по пятам, но я списал всё на чрезмерную впечатлительность. Несколько дней я, кажется, видел кого-то под моим окном, но он был настолько одет, что мне было сложно понять, кто это и как именно он выглядит. Мне казалось, что всё это — мои навязчивые идеи, которые меня преследуют, поэтому я зашторил окна и спокойно продолжал работать. В один из дней я вернулся домой и нашел на кухне цветы. Я был рад, думая, что Тэхён вернулся раньше, но это, — Хосок всхлипывает, — был не он.       Всхлип Чон Хосока вызывает бурю негодования у врача, присутствующего при разговоре. Она вскакивает с места и практически напрыгивает на Чонгука, громко гаркая "Достаточно!". Офицер дергается от неожиданности, роняя на пол ручку, которую он держит в руке. "Вы травмируете Хосока-щи ещё больше, хватит!" — она хватает Чонгука за плечи и пытается поднять со стула, чтобы выпроводить за дверь палаты, однако её останавливает сам пациент, тихо шепча: "Дайте мне закончить". Оба, врач и полицейский, замирают, внимательно слушая лежащего на белых простынях пострадавшего. — Это был не он, — продолжает тихо Хосок, — я понял это, когда позвонил Тэхёну. Тэхёни всё ещё был в Токио. Тогда мне стало по-настоящему страшно, Тэхёни сразу же пообещал вернуться первым самолётом, а я не находил себе места. Он вернулся, и я думал, что всё в порядке, но ночью, когда я встал попить воды, меня встретил на пороге моего собственного коридора он. — Он? — спрашивает Чонгук, наклоняя голову на левый бок и глядя на опущенную макушку Хосока. — Агуст Ди, — отвечает пациент. — Я настолько растерялся, когда его увидел, что даже не успел закричать, а когда захотел, он достал пистолет. Я не знаю, откуда он у него, но я испугался. В три шага он достиг меня и приставил пистолет мне прямо к животу, — Хосок дрожит, но несмотря на все попытки его успокоить, он продолжает. — Он не дал мне ничего сказать, а пригрозил, что если я не хочу, чтобы он убил меня и Тэхёни, то я должен закрыть свой рот и следовать за ним. На мне была только пижама и не было обуви, но это его не смутило, он сказал мне, что мы уходим. Мы вышли из дома и пошли пешком по лестнице, после чего мы сели в машину. Она была чем-то вроде каршеринга, или это было такси? Я не помню. Единственное, о чем я думал, — что же подумает Тэхёни, когда он проснется? Мне было страшно и холодно, я практически сразу уснул. Потом, когда я уже был в подвале, я пытался один раз выбраться, но тогда он успел меня поймать, больше я ни разу не получил возможности на секунду подержать свою руку в нормальном положении.       Чонгук вздыхает, когда Хосок замолкает. Он смотрит вниз, думая, что всё в порядке, но на самом деле у пациента еще было что сказать. Но он не может сказать, потому что голос куда-то пропадает. Хосок начинает хрипеть, как будто ему не хватает воздуха. Делая большие вдохи, он потерянно хлопает глазами. Тело заметно пробивает дрожь, а на лбу выступают капли пота. Девушка отталкивает Чонгука от Хосока, оказываясь рядом с ним и помогая ему лечь. Она что-то ему говорит, объясняя про дыхание, пытается его дозваться, после чего просит офицера покинуть палату и предоставить ей время и свободное пространство.       Чонгук делает то, что его просят, оказываясь около палаты. Там дремлет Тэхён, подобрав ноги под себя. Офицер снова глубоко вздыхает и садится рядом, аккуратно заполняя бумаги для того, чтобы полностью наполнить дело. Ему предстоит отдать его шефу, после чего он решит, наконец, его судьбу.       На пороге палаты появляется врач Хосока. Она выглядит уставшей, но удовлетворенной. Тэхён не замечает ничего, продолжая мирно посапывать. Девушка подходит к Чону и просит его жестами отойти и поговорить с ней. — Надеюсь, вы получили всю информацию, которая вам была нужна, — говорит она, когда они заходят за угол. Девушка немного рассержена происходящим, но Чонгуку не должно быть стыдно. — Если вам интересно, то состояние Хосока-щи стабилизировалось, паническая атака прекратилась. — Да, я узнал всё, что мне нужно. Надеюсь, вы осознаете, что мне необходимы были показания Хосока-щи, потому что мне нужно добиться правосудия и загнать человека, который испортил его жизнь, за решетку. Чтобы больше не было жертв, — жестко отвечает Чонгук, стоя прямо. Ему уже достаточно обвинений от всех людей вокруг. — Я рада. Вы можете отправить этого молодого человека, ночующего здесь, домой? Он не может здесь находиться, это неприемлемо, — она поджимает губы, имея в виду Тэхёна. Чонгука это просто вымораживает. — Каким образом это неприемлемо? — уточняет Чон, глядя в глаза психотерапевту. — Потому что это не место для любовников! Или кто этот человек? — восклицает она, заставляя Чонгука просто трястись от бешенства. — Если вы ничего не вынесли из слов Хосока-щи, мне вас жаль. Это самый близкий любимый человек пациента, которого неделю держал в подвале психически неуравновешенный человек. Я стоял рядом с Тэхёном-щи, пока он осматривал трупы в морге, я сам лично видел его в разбитом состоянии. Дайте любящим людям быть вместе, умерьте свой снобизм, — холодно говорит Чонгук, глядя немного отрешенно на нее. — Это всё равно неправильно, — говорит женщина уверенно. — Неправильно запрещать людям любить из-за навязанных предрассудков. Всё остальное правильно, — эта фраза становится последней в их разговоре. Женщина уходит в другую сторону, оставляя раздраженного Чона в одиночестве. Он сжимает левую руку в кулак и бьет им о стену, раздраженно вздыхая. — Спасибо, — слышит Чонгук негромкий голос за спиной. Он оборачивается и встречается глазами с Сокджином. Он стоит, облокотившись о голую стену больницы. — Это мое мнение, не нужно меня благодарить, — устало улыбается Чонгук, также опираясь на стену. Сокджин улыбается в ответ. — Как вы себя чувствуете? — Лучше, меня выписывают послезавтра. Как Хосок-щи? — Я думаю, что вы скоро сами сможете его спросить, — Чонгук смотрит на стоящего парня в больничной одежде. Он даже со спутанными волосами выглядит красиво. — Я на это надеюсь, — отвечает он, после чего разворачивается и медленно уходит обратно, оборачиваясь: — Спасибо, до встречи, Чонгук-щи! — Сокджин-щи! — вдруг окликает его Чонгук, заставляя парня снова обернуться. — Дело почти закончено, Юнги-щи ответит за свои преступления. — Я очень рад, — улыбается он и исчезает в своей палате.