Дань пиратству

      Уже на корабле Суонн предпочла скрыться в кубрике, чтобы не попадаться мужу на глаза и не бросать на него взгляды. Подобное у них уже было: она не разговаривала с ним из-за того, что натворила, из-за непонимания и обмана; сейчас же из-за хитрости мужа и проклятия на их душах. Ей до сих пор не верилось, что они действительно сделали это. Ее любимый сделал это, пошел на такой поступок и вынудил следовать за собой — а как иначе? Иначе она не могла, ведь позволить ему одному нести бремя было бы для нее слишком: он отслужил «Голландцу» достаточно. Быть может, проклятие Кортеса — ее новая участь? Но верить в это так не хотелось. Она не хотела видеть себя такой же уродливой, как мертвецы на «Черной жемчужине». Внезапно кошмар юности стал слишком реальным. А вернее, она сама стала им.       На палубу она старалась не выходить, пока там находился муж. Как только Тернер спускался, Суонн тут же поднималась обратно. Все это походило на неправильную игру, правила в которой звучали как «молчать и не попадаться друг другу на глаза», но Элизабет просто не знала, что способна сказать мужу, все еще злясь на него. Так, почти два дня они не разговаривали. По возможности женщина старалась даже не смотреть на него, а представься возможность сесть на другой корабль — воспользовалась бы ею, возможно. Но в который раз поймала себя на мысли, что не смогла бы.       В очередной раз ловя на себя на рассуждениях о том, как действует проклятие — чего лишает и как быстро — она услышала, что на палубе началась возня. Это вынудило Элизабет выбраться из трюма, встречая теплые лучи вечернего солнца, чуть щуря глаза и пытаясь понять, что происходит. Многие из команды носились по палубе, занимаясь рутинными делами, в то время как несколько человек бурно обсуждали, как лучше плыть в Бухту Погибших Кораблей.       — Есть короткий путь, и он пролегает там, — указывал один рукой в сторону запада, будто веруя, что там действительно есть нужный путь. Его приятель смотрел на него как на умалишенного.       — Это сказки! Никакого пути там нет, — фыркнул он.       — Капитан задал курс, что вам непонятно? — вмешался третий, но те двое продолжали упорно спорить между собой, будто из принципа. Элизабет отвела от них взгляд, мельком устремляя на Уилла, что часто в это время суток стоял за штурвалом, а потом произнесла так, чтобы услышала команда:       — Нужно плыть к островам Арубе и Кюрасао, — спокойно пояснила она. — В направлении Маракайбо.       Моряки переглянулись меж собой, а затем осторожно поинтересовались:       — Да, вот только можно натолкнуться на континент совсем в другой стороне и…       — За той звездой, — указала она подбородком на юго-восток. Там, в темнеющем небе, куда уже не дотягивались лучи солнца, чуть ярче остальных светилась звезда. Она помнила ее хорошо: Гектор, плывя с ней к Бухте, указывал на нее, сообщая о том, что только эта звезда ведет правильной дорогой к цели.       Команда внимательно вгляделась в нужную звезду, а следом перевела взгляд на капитана.       — Но капитан сказал… — запротестовал один из мужчин, и Элизабет, холодно взглянув на того, твердо произнесла:       — Передайте капитану следовать за той звездой.       — Капитан…       Капитан изучал горизонт, избегая смотреть на жену, с которой не разговаривал уже двое суток. Вернее, они оба друг с другом не разговаривали с подачи Элизабет и его чувства вины, которое не давало заговорить первым. Необходимое взаимодействие свелось к коротким обсуждениям, таким, как сейчас. Совместно время они тоже не проводили и даже отдыхали в разных местах — пока проклятие только набирало силу, лишая всех радостей жизни, проклятые люди все еще испытывали потребность во сне и еде.       Уилл полностью оставил капитанскую каюту Элизабет, предпочитая пропадать целыми днями где-то на палубах. Когда заниматься становилось особо нечем, он торчал за штурвалом, сменяя отца, и часами вглядывался в морскую гладь, избегая любых праздных разговоров.       Спор вокруг маршрута, казалось, привлек его внимание только тогда, когда кто-то из членов команды обратился к нему.       — Принесите карты, мистер Коленико, — от долгого молчания голос Уилла звучал хрипло. — Нам нужен точный курс. Передайте Ее Величеству, что капитан «Летучего голландца» просит указать ее звезду на небесной карте, чтобы навигатор смог ориентироваться при составлении курса.       — Есть, капитан, — через пару минут легкая суета возвестила, что требуемое доставлено. Карты расстелили поверх вытащенного на палубу грубо сколоченного стола, и мистер Коленико, навигатор «Голландца» со времен капитанства Дэйви Джонса, предложил Элизабет воспользоваться ими, относясь к делу со всей серьезностью: — Прошу, Ваше Величество.       Уилл, также, как и она, общался с ней через посредников. Другого пути у них пока не было: Суонн сама не желала разговаривать с мужем и, если бы была бы возможность, не передавала ему сообщения подобно ребенку, предпочитая только молчать. Курс должен быть проложен — Карибское море спокойно несло их по волнам. Зная, сколько плыть, она не знала, как сможет все это вытерпеть, стараясь не думать о том, что душа ее проклята, как и вся команда на этом корабле вместе с капитаном. Она даже мельком скользнула взглядом по тонкой ткани на ее руке, что обматывала рану от пореза, который уже давно не кровоточил, но эта тряпка, пропитанная ее кровью, словно напоминала ей, что они сделали. Что вынудил сделал Тернер. Собственный муж обхитрил ее, легко и так просто, словно она была наивной девицей, а он — самым настоящим пиратом.       От этих мыслей Элизабет не сразу отвлеклась на подошедшего Коленико, что оповестил ее о том, что все готово. Под «готово» подразумевался небольшой стол, на котором лежали карты моря и звездного неба. Все к ее услугам.       — Капитан просил передать, что он просит указать вашу звезду на небесной карте, чтобы навигатор смог ориентироваться при составлении курса, — от официоза, скользнувшим в словах моряка, девушка сдвинула брови и, подойдя к картам, указала на нужную звезду, четко приложив палец к самой большой звезде, что была обозначена на карте как самая яркая.       — Передайте капитану, что вот эта. Сейчас ее плохо видно, но как только мы возьмем ближе к югу, она сама нас встретит и проведет нужной дорогой. В конечном итоге, если этого не случится, — Элизабет отстранила руку от карты, пока навигатор отмечал нужную звезду, — наш капитан может привести нас куда захочет, ведь то, что ему желанно, он всегда найдет, — с легкой сталью в голосе проговорила она чуть громче на последних словах, одарив мистера Коленико блеском огня, промелькнувшим в глазах.       Если бы она посмотрела на Уилла, как и его команда, то заметила бы вместе с ними, как его лицо становится напряженнее, а челюсть — упрямо стиснутой. Темно-карие глаза вопреки своему цвету даже в закатных лучах показались бы холодными, если бы они шли сейчас на запад, а не на восток. Он не смотрел на нее, но отозвался:       — Напомните Ее Пиратскому Величеству Элизабет Тернер, что ей прекрасно известно о том, что самое желанное капитану «Голландца» в данный момент находится на его корабле. Как и то, что именно является самым желанным, — он едва заметно кивнул навигатору, и Коленико продолжил:       — До какого времени нам следовать за вашей звездой, миссис Тернер? Какими ориентирами нам руководствоваться, если предполагается смена направления?       Команде, как и любому другому человеку, не участвовавшему в подобной семейной баталии, было не по себе находиться в роли посредников. Самая ответственная задача легла на плечи мистера Коленико, что словно попал меж двух огней. Элизабет, стиснув зубы от прокатившейся злости по телу, резковато отвела взгляд куда-то в сторону, шумно выдыхая. Как бы она ни боролась с собой, настоящая натура горделивой губернаторской дочки лезла наружу вперемешку с бунтарским духом пиратки. При всем этом она старалась не впадать в крайности, держась равнодушно со стороны и даже не смотря на Уилла, не зная, что хочет сделать больше всего — поменять правила игры или скрыться с его глаз.       — Донесите до нашего капитана тот факт, что, даже имея желанное на корабле, он смог найти то, что было желанней еще больше, легко и быстро приведя нас к цели в виде несметных богатств и бесконечного бессмертия, поэтому, — она наконец вернула взгляд на моряка, стоявшего рядом и вытянувшегося будто по струне. — Лучшего навигатора, чем он и его желания, у нас нет, — резковато бросила Элизабет, взглянув на карту и стараясь убавить пыл. — Когда придет время менять курс, эту звезду сменит другая, что появляется ближе к вечеру еще до заката. Южная звезда. В любом случае, главное, чтобы это захотел наш капитан, — Коленико слабо кивнул, переводя взгляд на Уилла и теряясь в сомнениях, стоит ли ему снова что-то говорить или нет. — Передайте ему, мистер Коленико. От него зависит весь путь, — добавила Суонн с легким нажимом.       Ладони на штурвале «Голландца» сжались так, что побелели, в то время как голос прекрасно слышавшего все капитана превратился в подобие хлыста, сочетая растущее раздражение на удивление с еще не забытой способностью оставаться в рамках приличия:       — Сообщите Ее Величеству очевидный факт о том, что средство пробудить проклятие золота Кортеса есть неутолимая жажда к сокровищу, что дороже самой жизни алчущего, и что полагать еще более желанным некий остров — абсолютно ошибочно. Так же передайте ей, что капитан выражает сомнение в уместности сравнивать его с известным компасом еще более известного пирата, отсутствующего на борту нашего корабля, и что капитан по-прежнему задается вопросом в полезности путешествия по причине, на которую наш король дать ответа не соизволила. А именно: каким образом она собирается призвать разбросанных по миру пиратских баронов, если песня еще не пропета и некому, даже если и спеть, передать ее дальше?       Команда то и дело крутила головами, слушая перепалку между супругами, опасаясь вмешиваться. Затих и навигатор, который тихонько делал отметки на карте и что-то прикидывал, крутя циркулем.       Суонн сжала губы плотно так, что стало больно. Она глубоко вдохнула, пытаясь угомонить себя, однако злость циркулировала в ее крови подобно горячей лаве.       — Можете передать нашему капитану, мистеру Тернеру, что он не вправе всегда решать за всех и сомневаться в полезности чьих-то решений, покуда его решения также необязательно могут быть полезны, — подобно острому лезвию в словах среагировала она. — Заметьте также, что я не считаю его подобным известному компасу, а также говорила ему о том, что будет достаточно и одного другого барона, который может ответить на все интересующие вопросы. В этом случае, было бы уместней сказать, что всем известный пират под именем капитан Джек Воробей, — на этих словах она сделала акцент, привлекая внимание, — мог бы подойти на подобную роль, — говоря это, Элизабет не рассчитывала на Джека, понятия не имея, где он, но рассчитывала на другого пирата, что всегда был в неприступной крепости пиратов. — Также добавьте к моим словам и то, что данное путешествие будет полезно для нашего капитана более, чем дорога к Исла дэ Муэрто.       Громкий хлопок по деревянному колесу вблизи оси раздался подобно грому среди ясного неба. Рука у Тернера всегда была тяжелой: силой физической природа одарила его щедро, а изнурительная работа в кузнице лишь закалила.       — Мистер Тернер! Примите штурвал, — зная, что отец тоже здесь, крикнул Уилл, спускаясь по ступенькам на палубу, чтобы схватить Элизабет за плечи и прижать к стене рядом с дверью к офицерским каютам. Выражение его лица каким-то лишь ему свойственным образом оставалось внешне спокойным, тогда как темно-карие глаза только что молнии не метали.       Прижав жену хорошенько к стене, каким-то краем сознания, тем не менее, контролируя силу, чтобы не сделать ей больно, но и не дать вырваться, Уилл заговорил очень четко и быстро, чеканя слова, хлестко и жестко, чтобы она точно услышала так, как он имел в виду:       — Я уже сказал тебе, что не должен был решать за тебя, Элизабет, — в обычном спокойном голосе звучала явная злость, и если бы она знала своего мужа чуть дольше, то могла бы сказать, что он пребывал в бешенстве. — Но безопасность нашей семьи и ваши жизни мне дороже того, что ты думаешь. Ответственность за проклятие лежит только на мне, и ты вправе корить меня за него. Но послушай внимательно: чем дальше становимся мы друг от друга, тем крепче становится жажда, Элизабет. Ты — дороже мне больше всего, и за тебя я еще раз отдам жизнь, не задумываясь — если ты сможешь с этим жить. Наша ссора усиливает проклятие, так что нам лучше найти способ начать говорить без посредников, — карие глаза стали почти черными, когда Уилл отпустил супругу, отошел на пару шагов и, остановившись, бросил ей через плечо, повернув голову и повысив голос: — И прошу тебя, не упоминай Джека! Лучше придумай, кого из пиратских баронов можно найти сейчас в Бухте. Напоминаю, что наш сын находится один в Порт-Ройале, пока его сумасбродные родители гоняются по морю за призраками и выясняют между собой отношения. Генри все еще остается в опасности, а мы ему даже предупреждение отправить не можем.       Хлопок, резко резанувший воздух, показался ей знакомым. Когда-то давно она слышала его, и воспоминания толкнули ее на мысль о том, что какая-то история отчасти повторяется. Однако мысли не успели заполонить ее голову, покуда крепкие руки схватили ее, а спина почувствовала позади себя твердую поверхность. Элизабет была вжата в стену, но взгляд не отводила от лица мужа, смотря прямо в глаза, видя в них ту же злость, что была и в ней. Она старалась держаться гордо и уверенно, но не сделала никакой попытки вырваться, чувствуя где-то глубоко внутри смирение, которое она не желала бы испытывать. Она разжала губы, и до этого непроницаемое лицо стало эмоциональней, принимающим весь гнев Тернера без остатка. Она почти не моргала и не протестовала ему, позволяя высказать все, что он думает, при этом достойно сохраняя горделивый вид настолько, насколько это было возможно. Она не была согласна с ним, но понимала, что имела не лучшее положение для того, чтобы воспротивиться ему вновь, покуда руки его были сильны, а эмоциональность мужа для нее все еще было явлением незаурядным. Но стоило Уиллу отпустить ее, повысить голос, как Суонн будто подстегнули хлыстом и глаза полыхнули пламенем.       — Гоняются за призраками? — повторила она откровенно раздраженно, позволяя гневу захватить себя. — Они уже сами стали призраками, и теперь, если об этом кто-то узнает и захочет нас убить, им понадобятся Генри и его кровь, — резко произнесла она, испепеляя затылок мужа взглядом. — Ты решил все один, Уилл, — добавила она не без твердой холодной стали в голосе. Она более-менее перевела дыхание, отчасти прикусив язык, чтобы не сказать лишнего насчет Джека, и думая, как лучше поступить. Взгляд, помимо пламени в глазах, легко отобразил в себе лукавство, скрытое глубоко в ней, и женщина продолжила: — Джек — один из баронов, — не смогла не заметить она. — Но в Бухте найдем мы не его. Если ты считаешь мою затею плыть в Бухту Погибших Кораблей не полезной, оставь меня в порту, и я сама разберусь с этой проблемой, — более спокойным голосом, но с напряжением добавила она. — Я бессмертна отныне. И за себя постоять могу.       Подначивать его все же не стоило, потому что Уилл развернулся тут же с лицом чуть ли не зверским, какое она видела, пожалуй, всего раз в жизни еще до того, когда его сделали капитаном «Голландца», и буквально навис над ней, благо был несколько выше:       — Я прекрасно осознаю, что подставил под удар нашего единственного сына! Как раз поэтому мы должны вернуться как можно скорее, покуда об этом еще никто не узнал! Я пошел на весь этот риск, чтобы у нас были равные шансы против мертвецов Салазара, и я говорил уже, что будь Генри с нами, я бы уговорил и его взять монету! Ты думаешь, мне было легко принять это решение, зная, что оно сделает из нас заложников проклятого золота? Думаешь, я не пытался найти иной выход? Ты злишься на меня за то, что я решил за тебя и, если бы мог, то и за Генри — но думала ты, чего мне то стоило? Однажды я уже потерял вас на двадцать лет, это хуже заточения в казематах, где тюремный срок тянется вечность! Не видеть вас годами, не принимать участия в вашей жизни, пропустить первые шаги, первое слово сына, быть ему почти что чужим — вот что такое значит настоящий ад, Элизабет! Я не позволю ни морю, ни нежити, ни пирату, ни военному, ни даже самому богу, будь их хоть сотни, снова забрать вас у меня! Вы — мое сокровище, что душа жаждет больше всего на всем свете, и мое самое горячее желание — защитить тебя, отца и Генри любой ценой, Элизабет, понимаешь, любой!       Он перестал скрывать от нее неистовую горечь, невыносимую боль и животный страх, что раздирал при одной мысли о разлуке с семьей. Даже не осознавая, что кричит на нее, Уилл вперился в жену глазами, горящими блеском, что можно бы счесть лихорадкой безумия, если бы каждое слово, вспарывающее воздух отточенной сталью, не шло от самого сердца и не было взвешено логичным расчетом. Он выглядел так, будто собирался не то перевернуть все океаны вверх дном, не то умереть прямо на месте, если она сделает хоть шаг от него, отвергая, отказываясь, не желая понять, почему он взвалил на себя новое бремя, самое тяжелое, почти что неподъемное из всех, и даже мысли не допускает ни с кем разделять эту ношу.       Она выслушала его достойно, чувствуя почти что самое настоящее пламя, исходящее от Уилла, и не смея что-либо сказать. Карие глаза принимали все его молнии гнева в глазах, в которых скрывалась откровенная горечь, промелькнувшая блеклым светом позади огня. Его тон, его повышенный голос, был сродни силкам, что связали ее, не позволяя двинуться с места похлеще настоящих веревок. Элизабет смотрела на мужа неотрывно, понимая, что в своем желании защитить их Уилл практически ослеплен.       — Уилл, эта цена не стоит проклятий, — отчего-то спокойным голосом произнесла она, внося в это пламя, разгоревшееся вокруг них, толику прохлады. И, чтоб муж снова не принял ее слова за упрямство, она тут же добавила: — Генри — единственная наша надежда вернуться в прежний облик и быть простыми людьми, если сами не сможем. Я бы не позволила лишить сына радостей жизни, — эти слова она не могла произнести без оттенка серьезности, однако в глазах уже не полыхало пламя злости, наоборот, Суонн старалась успокоить мужа, невольно понимая, что Уилл смирил ее, но стараясь не заострять на этом внимания, продолжая: — Ты пытаешься защитить нас, но кто защитит тебя? Именно поэтому я и ушла из дома, чтобы спасти тебя. Уберечь от еще одной угрозы, что может забрать тебя от нас, а этому я, как и ты, не позволю случиться. Ни за что, — ее голос вновь приобрел твердые нотки, а в глазах вспыхнула уверенность. — Опасность в первую очередь нависла над тобой. И если ты этого не видишь, то мне это видно, — она вдруг приблизилась к нему откровенно вплотную, вынужденно поднимая глаза из-за разницы в росте и чувствуя жар его тела, что поднялся вместе с эмоциями. Ладонь легла на его грудь, пальцами задевая оголенную кожу и шрам на ней, тянущийся неровной линией. — Я не хотела, чтобы какое-то очередное проклятие касалось нас. Мы могли бы спокойно жить на суше, но твой сон… Уилл, если ты не дорожишь своей жизнью, то твоя жизнь для меня дороже всего.       Он следил за каждым движением, за каждым жестом и каждым проявлении мимики Элизабет, слушая ее и смотря больными глазами, и впрямь полыхая едва ли не пламенем. Только она могла распалить его едва ли не до самосожжения — или же усмирить, осторожно играя с огнем, приручая, привыкая к нему. Им обоим еще столь многое нужно узнать друг о друге, понять и принять намного большее, о чем они уже осведомлены, постаравшись при этом каким-то образом не выгореть дотла.       Они все время спорили, поступали каждый, как считали нужным, не считаясь с мнением друг друга, и, признаться честно, друг друга стоили. И в то же время именно один из них мог успокоить другого, усмирить бурное пламя, успокоить кипящую в венах кровь.       Нельзя сказать, что слова Элизабет полностью успокоили. По крайней мере, Уилл ее слушал. Тяжело вздохнул.       — Я хотел верить, что сон был только кошмаром. Что Дэйви Джонс лишь приснился. Ты же не рассказала мне сразу о найденных ракушках. Пока что выходит, что и его к жизни что-то вернуло, как Салазара, или же он выжил сам, угодив в водоворот, поднятый Калипсо. Возможно, он проклял сам себя не на корабле, а на суше, как ацтекское золото. Это бы объяснило, почему я видел его клешню, которая должна была бы исчезнуть, как только Трезубец снял все морские проклятия, — вся злость будто схлынула разом, оставив вместо себя лишь усталость, хотя кто, как не Элизабет, знала, как легко раздразнить всесокрушающее пламя, что несется, не щадя никого. Уилл не мигая смотрел долгим взглядом в глаза любимой и, тем не менее, не обошелся без упрека и к ней: — Тебе все же следовало рассказать обо всем мне, тогда мы, может, смогли бы составить план лучше. Может, Генри бы вспомнил какую-нибудь из легенд из тех, что прочел в детстве, и это дало бы подсказку, а Карина с ее знанием астрономии рассчитала бы путь. И кто же из нас более склонен брать на себя слишком много бремени, миссис Тернер? — вопрос прозвучал очень мягко, без тени упрека, почти иронично, хоть ирония вышла горькой, и в подтверждении этого ладони Уилла привычно накрыли руки Элизабет, умоляя ее остаться.       — И подвергнуть тебя опасности? Отпустить в море в руки к морскому дьяволу? — она покачала головой, явно протестуя, но рук не вырывая из теплых ладоней мужа. Ей этого не хватало, а вся злость, все эмоции, переполнявшие ее, сейчас также исчезли, когда сам Тернер сбавил свой пыл — голос его больше не был повышен, хотя до спокойствия им обоим ой как далеко. — Я не хотела и мысли допускать, чтобы тебя этим тревожить. Мое желание со всем разобраться самой обосновано, Уилл: я обычный человек, в то время как ты побывал перевозчиком душ. Море прибрало тебя, а я осталась на суше. И теперь, когда морские проклятия сняты, тебе снится такой сон — разве можно было спокойно с тобой обсудить это? — она сдвинула брови в мольбе понять. — Я также, как и ты, пыталась оградить тебя от опасности и вмешаться самой, чтобы никто не отнял тебя у меня. И я понимала, уйди я без вести, все было бы хуже, но иначе, Уилл, я не могла поступить. Сидеть и ждать, когда Джонс за тобой вернется — ведь ему нужен ты, а не я — я не могла, — она замолчала, качая головой и переводя дух.       Дни их молчания отразились на ней — выговориться стоило, тем не менее, внутри себя Суонн еще не могла до конца смириться с тем, на что обрек ее муж, потому что не знала, когда станет еще хуже, хотя помнила слова любимого о том, что проклятие усилится, если они будут отдаляться. Отдаляться она не хотела, но характер обоих супругов оставлял желать лучшего, играя с ними злую шутку.       — Тебе тоже не следовало обманывать меня, — заметила она, поднимая взгляд в глаза мужа, но злости в них не было, лишь обида, засевшая глубоко внутри. — Пиратство проснулось в твоей крови весьма неожиданно, я не была к этому готова, — глаза отчего-то прищурились с легким блеском интриги. — Но теперь я готова. И как королева имею право спасти тебе жизнь или сдержать тебя, — она хотела говорить мягко, с улыбкой на губах, но получилось лишь интригующе и хитро, так, как могла лишь она, не сводя глаз с лица Уилла. — Уилл, — тихо позвала она. — Ты заботишься о жизни каждого, но не своей. Не препятствуй моей заботе о тебе. Ты и я… у каждого из нас свои методы. Ты выбрал проклятье… последствия которого мы еще ощутим, я же выберу свое право короля, поскольку мой муж, — еще более тихо проговорил она, — не слушается жены, — команда так и не разбрелась по своим делам, оставшись для того, чтобы понаблюдать за семейными разборками, а потому Элизабет значительно понизила голос, словно не желая, чтобы ее кто-то услышит.       Пока она говорила спокойно, что-то словно сдерживало Уилла, не давало его злости вспыхнуть опять, хотя с ее доводами во многом он по-прежнему был не согласен. То хмурился, когда она говорила о причинах, побудивших ее оставить дом и семью, то прищуривался с тенью усмешки, когда она напоминала о его пиратской сущности, то уставился на нее особенно пронзительно и задумчиво, пока не произнес, тоже понизив голос, чтобы посторонним было слышно поменьше — не для них уже шел разговор:       — Мы должны были все это обсудить с самого начала и без утайки, Элизабет. Разработать план, предупредить Генри, выяснить, откуда ждать удар. Подготовиться. Я понимаю, что ты хотела сберечь мой покой, ведь мы воссоединились лишь две недели назад — но сама видишь, что получилось. Мы ведь уже подобное проходили, когда из желания спасти своих близких шли на поступки, которые трудно простить, — он не стал упоминать что-то конкретное, потому что она и сама без труда могла вспомнить, каких дров они тогда наломали вместе с другими — лет двадцать назад во время охоты за сундуком Дэйви Джонса. — Пиратская кровь… — он усмехнулся чуть шире. — Мне она передалась по наследству вместе с «непослушанием», а в тебе откуда взялась?       Несмотря на то, что слова Тернера ее отчасти задели и запалили внутри слабый огонек негодования, Элизабет ответила мягко, почти даже ласково и с усмешкой на губах:       — Не люблю корсеты. Уж очень неудобные, — улыбка сохранялась на ее лице — слабая, лишь в уголках губ, но не являлась тенью. — К тому же, не люблю правила. С самого детства куча правил и рамок. Я хотела свободы, — честно призналась она, припоминая детство и прошлое и отчего-то мрачнея: не сказать, что она была недовольна им.       У нее был прекрасный отец, доброй души человек, который желал для нее лучшего и всегда прислушивался к ней, возможно, этим хорошо избаловав, ведь он не мог отказать дочери почти ни в чем. Но Суонн, на удивление, не оставила детские шалости подобно дамам из высшего общества — наоборот, все больше норовила шкодить, идя против желаний отца. Почти что всегда. Как и сейчас с Уиллом. Она сопротивлялась ему в его решениях, как он сопротивлялся ей. И он заметил правильно: что подобное они уже проходили, оба утаив друг от друга свои планы, боясь, что те могут из-за этого поменяться.       — Мы стали обычной семьей, Уилл. Как я и хотела. Как мы хотели. Подвергать Генри опасности после того, что с ним случилось за время его отсутствия, я не могла, я… — она на мгновение растерялась, отводя взгляд куда-то вниз, полностью обескураженная. — Что сделано, то сделано, — наконец произнесла она, поднимая глаза в глаза мужа и смотря в них слишком внимательно, пыталась поймать любую эмоцию в его лице. — Поэтому ты обхитрил меня? — внезапно, будто осознавая очевидное, изящные и тонкие брови Суонн сдвинулись, и лицо приобрело откровенное напряжение. — Сделал так, как тогда давно в прошлом. Если я совершила ошибку, то почему ты решил так?       — Я знаю тебя слишком хорошо для того, кто видел тебя раз в десять лет, — теперь шептал Уилл слишком тихо, чтоб кто-то подслушал, опуская руки на талию любимой супруги и касаясь своим лбом ее лба. — Мы оба не терпим правила, что навязывают — не оттого ли упрямы? Я хотел догнать тебя, чтобы выяснить, что ты задумала и почему, чтобы помочь и решить вместе нашу беду. Потому что мы вместе — семья. Порой мне кажется, что оставаться обычной семьей для тебя и Генри было бы благом, хоть мне не было бы тогда места. Но это ничего бы не изменило, Элизабет. Наша семья всегда будет особенной. Наш с тобой сын понимает это, похоже, лучше, чем мы.       Она отступилась от своих эмоций, что напрягли тело. Шепот мужа, его руки и прикосновение вынудили расслабиться и почувствовать то, что ей было необходимо — любовь. Она также отметила, что способна чувствовать это, но только ли это? В сердце промелькнул страх потери, и Элизабет нервно прикусила губу, пытаясь не думать об этом. У нее получилось.       — Твое место всегда с нами, — также тихо шепчет она. Она подалась вперед, и руки скользнули мужу за шею. Обнимая его, она чуть прижалась щекой к его скуле, чтобы шептать в ухо Уиллу. — Ты глава семьи, Уилл. Но в своем решении ты не слушал меня и вряд ли бы послушал Генри, — она не упрекала его. Теперь нет. Голос ее звучал мирно, губы почти что касались его уха в легкой нежности. Обняв его спустя несколько дней, Элизабет почувствовала себя якорем, выпущенному кораблем в самый шторм. — Сейчас важнее всего попасть в Бухту. Только там я смогу успокоиться. Только там известно об одной из богинь так же хорошо, как о Дэйви Джонсе.       Тернер молчал, впитывая каждое ощущение, каждый жест, тепло от каждой точки ее тела. Они еще не потеряны, они еще могут чувствовать, между ними еще сохраняется самое главное, то, что никакое проклятие отнять не сумеет. Руки скользнули по ее спине, и он прижал Элизабет к себе так крепко, как мог, так же, как две недели назад после разлуки.       — Хорошо бы ты оказалась права, Элизабет. Прости меня. Прости, — прошептал он ей, зарываясь носом в шею и волосы, не находя себе места и в то же время будучи не в силах сделать ни шага от любимой, к чему до сих пор не удавалось привыкнуть — к тому, что она здесь, что он рядом с ней и что у них есть взрослый сын — выросший замечательным человеком, потому что таковым воспитала она.       — Я не могу утверждать, что буду права, как и ты не можешь быть уверен, что сделал все правильно, но другого выхода нет, — также тихо проговорила она, утопая в его объятиях, словно заново вспоминая, каково это. Она почувствовала облегчение, ощущая тепло его тела, ведь в голове громко звучали слова Барбоссы о том, чего лишается тот, кто проклят золотом Кортеса — самых банальных радостей жизни. Только чувствовать тепло Уилла для Элизабет не было банальностью — она никогда не могла позволить себе ощущать его прикосновений в избытке. Ей всегда было мало. — Уилл, я сама поступила неправильно, но все ради тебя. Прости, — тоже попросила она так тихо, насколько могла, вдыхая его запах и прикрывая глаза. Она не хотела отпускать его. Еще несколько минут назад он метал молнии из глаз, а сейчас был таким спокойным, переполненный нежностью и любовью, что стоит приложить немало усилий, чтобы поверить в то, что этот человек способен быть опасен. Воистину опасен.       Элизабет взяла его лицо в руки, кончиками пальцем поглаживая его кожу и, потянувшись к губам, помедлила немного лишь перед тем, как накрыть их поцелуем, слегка резковатым и отчасти требовательным — в ней родилась жажда получить больше, и Суонн вжалась в своего мужчину всем телом, спустив руки на его плечи и воротник рубашки, схватившись руками за края, крепко сжав их. Она чувствовала, что жива, и жажда наконец начала отступать, пока Элизабет не вынудила Уилла отступить под своим напором. Она шла на него, не отрываясь от его губ, пока теперь его спина не коснулась стены.       Однако тактичный кашель позади вынудил Суонн резко отстраниться от Тернера, растерянно взглянув на него и переводя дыхание, пока позади один из членов команды «Голландца» мялся на месте, не зная, как начать, и стараясь не смотреть на супругу капитана, а лишь на него.       — Капитан… мы не хотели отвлекать, но тут… — он пытался тщательно подобрать слова, пока Элизабет старалась не смотреть на матроса, прикусив нижнюю губу, кажется, до боли. — В общем, звезды исчезли. Ориентир пропал.       — А компас? — резко резанула девушка, так и не повернув головы.       — Стрелка не останавливается.       Уилла словно окатило водой. Только что все стало налаживаться, ссора прекратилась, и к супругам начало возвращаться взаимопонимание. А в следующий момент — все изменилось. Постоянно что-то мешает. Нехотя убрав руки с Элизабет, он выпрямился, обращаясь в слух перед матросом, поднял голову, огляделся и наконец заметил, что вокруг порядком стемнело и поднялся ветер. Закатное солнце еще не должно было скрыться под горизонтом, но стремительно наползшие тучи уже заполонили полнеба. Ветер нес холод, который не заметили увлеченные разговором супруги.       — Будет шторм, — понял Уилл и услышал, как над кораблем разнесся крик первого помощника, уже раздающего команды:       — Проверить и задраить люки и двери, закрепить груз на палубе, поставить заглушки, приготовить масло для якорей! Убрать все лишнее с палубы, закрепить пушки! Порох изолировать от воды!       — Какой ветер, мистер Коленико? — крикнул Тернер навигатору, который как раз заносил данные в вахтенный журнал.       — Шторм идет прямо на нас, капитан! — ветер крепчал, и людям уже приходилось орать, чтобы слышать друг друга.       — Тогда спустить паруса! Штормование в дрейф! — распорядился Уилл и повернулся к Элизабет, объясняя: — Шторм будет знатный. Нам самим теперь он не страшен, но «Голландцу» может достаться. Ветер сильный — может, буря быстро пройдет. Если не начнет утихать — встанем на якоря и постараемся не дать волнам смыть себя за борт. Ты бы шла лучше в каюту, Элизабет, здесь даже для бессмертного будет опасно.