Другая жизнь

Одиночество — это не когда ты одна.

Это когда рядом нет никого,

кому ты действительно нужна

      Часто слышишь друг от друга, что жизнь надо прожить так, чтобы потом не сожалеть, но что если ты даже толком и не жил? Что в таком случае делать? Это чувство застревает где-то в груди, когда смотришь на обычных людей в городе. Они спешат по своим делам, переживают из-за мелочей, ссорятся и мирятся. А мы? Мы раз за разом рискуем всем, потому что так надо. Я всегда считала, что некая «кара» приходит и забирает с собой тех, кто совершил грех, непростительный грех. Не просто ошибку, а то, что переворачивает саму суть человека. И в тишине, когда никто не видит, я перебираю в памяти каждую нашу битву. Тогда, в чем же провинилась я? А Нацу? А ребята? Чем мы заслужили ту пустоту, что следует за нами по пятам?       Да, мы не простые люди, да, волшебники. Но это не делает нас бессмертными и уж точно не делает нас святыми. Мы частенько портили ландшафты, рушили дома, били врагов, защищая друзей, и здесь не обходилось без смертей. Я помню каждый такой случай. Не лица — они стираются со временем, — а само чувство. Тяжесть. Которую не сбросить. Мы этого не хотели, правда, не хотели, но, чтобы самые обычные люди, никому ничего и никогда не сделавшие плохого, могли жить спокойно, мы избавлялись от них. От тех, кто угрожал их миру. От тех, кто выбрал тьму. Или кто родился в ней. Разве это делает нас палачами? Или все же защитниками? Я не знаю. Я очень долго думала над этим, но ответа так и не нашла.       Это непростительно — забрать жизнь у кого-то, ведь она ценна, даже если прошлое сплошь усеяно тьмой. Каждая жизнь. Даже самая ничтожная на первый взгляд. Всегда можно измениться. Всегда есть этот шанс. Один шанс. Один крошечный лучик света в конце тоннеля. И все же. Чем мы не угодили? Чем провинились перед этим миром, что он обрушил на нас свою тяжесть? Да и кому? Судьбе или богам? А может, тем и другим. Им всем сразу. Потому что когда на тебя сыплются удары один за другим, начинаешь верить, что есть кто-то наверху, кто просто наблюдает и ставит галочки: этот достоин страдать, этот — нет.       Гильдия ловко справлялась со всеми нападениями и заданиями, хоть и не всегда правильно, и после проигрыша одних, через некоторое время, нападали другие. Это как круги на воде. Бьешь одного — встает двое. Бьешь двоих — приходит целая армия. Никогда не понимала их. Зачем? Зачем лезть на рожон, когда видишь, что предыдущие попытки ни к чему не привели? Хвост Феи не всесильный, но пара-тройка стоящих волшебников против целой гильдии с мастером во главе — разве не понятно, кто тут выиграет? Кажется, это же очевидно. Но нет. Они все лезли и лезли. Словно надеялись, что однажды мы устанем, сломаемся, опустим руки. Да, были исключения, Тартар. Но они и не люди были. Демоны. Настоящие. Не те, кого мы привыкли видеть в книгах, а живые, дышащие, полные ненависти. И после них началась моя черная полоса. Полоса, которая тянется до сих пор. И конца ей не видно.

***

      Убийства я не любила, а поэтому в жизни еще такого не совершала, хотя и понимала, что сваливать такой грех на Нацу, Грея и Эльзу — не простительно. Это было бы слишком просто. Слишком удобно. Стоять в стороне, смотреть, как они пачкают руки, и говорить себе: «Я тут ни при чем». Нет. Так нельзя. И все же я не могла пересилить себя. Каждый раз, когда дело доходило до той самой черты, когда нужно было нанести последний удар, моя рука замирала. Что-то внутри кричало: «Не надо. Остановись. Есть другой путь». Даже если другого пути не было. Я просто не могла. Не умела. Не хотела учиться. Однако здесь все изменилось. Не знаю, может, это потому, что я уже умерла и испытала на собственной шкуре это «забвение»? То самое, о котором говорят шепотом, которого боятся больше, чем огня или боли. Когда ты перестаешь быть. Просто исчезаешь. И никто не помнит твоего лица.       Первое время моей «новой» жизни было существованием. Я не жила. Я просто была. Как вещь. Как тень на стене. Новое место жительства — маленькая душная комнатушка с небольшой и жутко скрипучей кроватью, шкафом да зеркалом подле. Каждое утро я просыпалась от того, что пружины впивались в спину, а воздух стоял такой тяжелый, что не вздохнуть. Зеркало висело напротив кровати, и я старалась в него не смотреть. Потому что не хотела видеть ту, кто там отражалась. Шкаф был пуст почти всегда. Только пара смен одежды. Ничего лишнего. Потому что лишнее — это привязчивость. А привязчивость — это боль.       К житейским делам была привычна уже давно, помощи не просила, и даже если было очень тяжело, собирала волю в кулак и продолжала. Готовить себе? Пожалуйста. Стирать? Без проблем. Чинить то, что сломалось? Найду способ. Я умела быть одна. Я научилась этому задолго до того, как оказалась здесь. Но умение быть одной и желание быть одной — это разные вещи. Иногда я ловила себя на мысли, что хочу позвать кого-то. Просто посидеть рядом. Помолчать. Но тут же гасила это желание. Старалась ни на кого не полагаться и ни с кем не сближаться, потому как поняла одно самое главное правило: чем больше привязываешься к людям, тем больнее их терять. А я уже теряла. И не раз. И каждое такое прощание оставляло шрам. Не на теле. Глубже. Там, где не видно.       Старалась повысить свою физическую подготовку, ведь была полным бездарем в данном плане. Раньше она не нуждалась в этом, ведь зачем? Зачем тратить время и силы на то, что и так работает? Команда их хоть и не большая, всё равно всегда друг за другом приглядывала, чтобы в случае чего прикрыть спину. Это было так естественно. Так привычно. Кто-то всегда оставался сзади. Кто-то всегда смотрел по сторонам. И это не говоря уже о Нацу, который редко уходил от нее дольше чем на добрые десять метров. Он был всегда рядом. Всегда готовый ворваться в бой или, наоборот, вытащить из передряги. Сейчас же... сейчас она должна справляться сама. Эта мысль приходила каждое утро. И каждое утро она давила. Словно кто-то садился на грудь и не давал дышать.       Раньше хлыст был моим преимуществом. Гибкий, быстрый, неожиданный. Я умела им работать так, как мало кто умел. Он был продолжением моей руки. Моей воли. Но сейчас, однако, пережиток прошлого. Слишком много боев. Слишком много врагов, которые знали, чего ожидать. Хлыст хорош на расстоянии, но когда противник подбирается вплотную — он становится обузой. Я поняла это в один из дней, когда чуть не поплатилась жизнью. Меч стал достойной заменой. Он был тяжелее. Грубее. Но в нем была надежность. Та самая, которой мне так не хватало в последнее время. Я училась заново. Как новичок. Как тот, кто впервые взял оружие в руки. Потому что старые навыки не работали. Тело помнило одно, а требовалось другое.       Место это было странным. Сколько времени прошло, а все люди, когда-либо попадающиеся мне на пути, были обычными гражданскими, и ни одного мага. Ни одного. Ни искры магии. Ни запаха чар. Просто люди. Со своими заботами, радостями, горестями. Они ходили на рынок, ругались из-за цен, смеялись над шутками, которые я не всегда понимала. И в этом было что-то... успокаивающее. И пугающее одновременно. Потому что я привыкла к другому миру. А здесь было тихо. Слишком тихо. Как перед бурей. Или после нее. Я так и не поняла.       Установить с людьми дружественные отношения не составило большого труда, несмотря на ужасное первое впечатление. Вряд ли жители маленькой и не самой благополучной деревушки когда-либо встречали полуголую девицу, чье тело практически полностью было заляпано кровью. Тогда я выглядела действительно жалко, но не менее жутко. Я помню их лица. Испуганные, округлившиеся глаза. Дети спрятались за юбками матерей. Мужчины сжали палки и вилы — всё, что попалось под руку. Кто-то перекрестился. Кто-то выругался. А я просто стояла и молчала, потому что сил не было даже на то, чтобы объясниться. Потом, конечно, разобрались. Обмыли. Накормили. Но осадок остался. С той стороны и с моей. Они видели во мне угрозу. Я видела в них страх, который легко мог перерасти в ненависть. Но люди здесь оказались добрее, чем я ожидала.       Когда отношение тех людей стало теплеть ко мне, в моей голове словно бы что-то перемкнуло. Я не сразу это заметила. Сначала просто стало легче дышать. Потом я поймала себя на том, что улыбаюсь без причины. А потом — самое странное — я соотносила их образы с близкими сердцу людьми. Вот эта женщина, что каждое утро приносит свежий хлеб, чем-то напоминает Мираджейн. Спокойствием. Теплотой в голосе. А тот парень, вечно снующий туда-сюда с инструментами — он похож на Грея своей собранностью. Или мне просто хотелось так думать. И поняла я тогда, что... что некоторые воспоминания, еще какое-то время назад горевшие ясным огнем в моем сознании, стали исчезать. Не резко. Не вдруг. А постепенно, как песок сквозь пальцы. Сначала мелочи. Запахи. Звуки. Потом — более важное.       Лица ребят. Я пыталась их вспомнить. Закрывала глаза, напрягалась, искала внутри себя те образы, которые когда-то были ярче самого солнца. Но они становились размытыми. Как старая картина, с которой слезает краска. Интересные моменты из нашей жизни, смешные и грустные, те, которые я могла пересказывать часами, теперь ускользали. Я помнила, что было весело. Но не помнила, почему. Я помнила, что было больно. Но не помнила, от чего. Постепенно даже имена стали расплываться. Сначала имя одного. Потом другого. Я ловила себя на том, что смотрю на пустой лист бумаги и не могу написать самое главное. Это ошеломило меня. По-настоящему ошеломило. До дрожи. До холодного пота. Потому что если я забуду их — кто тогда я? Кем я стану без них?       Тогда я, чтобы сохранить хоть что-то, стала вести записи и даже делала небольшие зарисовки. Каждый вечер, когда деревня затихала, я садилась при свете свечи и писала. Всё, что могла вспомнить. Их привычки. Их любимые фразы. То, как они смеялись. То, как злились. Рисовала их лица — криво, неумело, но хоть как-то. По крайней мере, это помогало мне двигаться дальше. Потому что без этого я бы просто остановилась. Легла и не встала. Но я не могла себе этого позволить. Не тогда. Не сейчас. Никогда.       Время летело. Я перестала его замечать. Дни сливались в недели, недели в месяцы. А потом на нашу деревеньку нападали. И не раз. Не два. Снова и снова. И я снова видела это — страх в глазах людей. Тот самый, животный, первобытный страх, когда разум отключается, а тело действует само. Алую кровь, которая полностью окрасила мой мир своими красками. Красный. Бордовый. Черный, когда кровь высыхала. И смерть. Всегда смерть. Она приходила незваной и забирала тех, кто еще минуту назад улыбался. Те, кого я защищала, безбожно убивали. Прямо на моих глазах. Я же, за неимением должных навыков да опыта, не могла ничего сделать. Я пыталась. Бросалась в бой, раз за разом. Но меня отбрасывало. Ранили. Топтали. Я вставала — и снова падала. Потому что одной, без команды, без прикрытия, я была всего лишь тенью того, кем когда-то являлась.       После чего следовало предательство со стороны так полюбившихся выживших людей. Это случилось не сразу. Сначала тишина. Потом шепот. Потом открытые обвинения. Меня обвиняли в их смерти. Прямо как я себя тогда. Те же слова. Та же интонация. Только чужие голоса. Они смотрели на меня и видели не ту, кто рисковала собой, а ту, кто не смогла спасти. И разве это не одно и то же в их глазах? До сих пор помню тот гул в ушах, когда несколько человек кричали одновременно, и их голоса сливались в один сплошной шум. Гневные взгляды, которые буравили спину даже когда я стояла к ним лицом. Смешки за спиной и многое, многое другое. Всё то, что я когда-то видела со стороны, теперь обрушилось на меня саму. А ведь я не виновата. Я правда не виновата. Я делала всё, что могла. Всё, что умела. Но этого оказалось мало. Как всегда. Как везде. Мало.       А что потом? Потом я уподобилась им. Делала то же, что и они. Те же самые вещи, которые когда-то приводили меня в ужас. Те же самые движения, которые я боялась даже представлять. Раньше, в те светлые времена, когда я еще была с гильдией, считала убийство отвратительным. И нет, про друзей таких мыслей не возникало, это была работа. Они делали то, что должны были. Защищали. Спасали. А вот сам процесс... сам процесс всегда вызывал во мне дрожь. Не страх. Не слабость. А что-то более глубокое. Отвращение к самой возможности забрать то, что нельзя вернуть. Сейчас же, смотря в кого я превратилась, становится тошно от себя самой. Ком застревает в горле — такой плотный, что не проглотить, не выдохнуть. А слезы огромными каплями скатываются по щекам. Я не плачу от боли. Я плачу от того, кем стала. Я отнимаю жизни. Неважно, убийца или вор, я забирала их жизнь. Также, как и они когда-то у меня. Так же. Так же легко. Так же бездумно.       Меня жалели. Жалели даже враги, что частенько заставляли вспоминать те кровавые времена. Представляете? Те, кто должны были ненавидеть меня, кто должен был желать моей смерти — они смотрели на меня с жалостью. Потому что видели то, чего не видела я. Хладнокровный взгляд и никаких эмоций. Руки, что уже по локоть в крови. Говорят, глаза — зеркало души. Тогда в моих глазах была пустота. Та самая, которая страшнее любого крика. Думаю, если бы не мое положение, я бы тоже была не против заняться самобичиванием. Это было бы справедливо. По-настоящему справедливо. Я заслуживала каждое горькое слово, которое могла бы сказать себе. Каждый укор. Каждое проклятие. Я исполняла свое желание — неважно каким способом. Да, убийство — это плохое. Однако разве они поступали хорошо? Нет. Они грабили. Они убивали. Они сеяли страх там, где должна была быть жизнь. Тогда в чем наше отличие? Сейчас его уже не существует. Я стала такой же, как они. Или даже хуже. Потому что они хотя бы не притворялись. А я?       Часто, во сне, вижу их глаза. Глаза тех, кого я остановила. Тех, чьи жизни оборвала. Слезы и слова, что они шептали. Они молили о пощаде. О своей жизни в обмен на молчание. Обещали уйти, исчезнуть, никогда не возвращаться. Если не получалось договориться — бежали, стараясь спастись. Только вот порезы, синяки, а порой и очень глубокие раны им этого не давали. Слишком тяжела была ноша. Слишком много ошибок они совершили. Слишком поздно они поняли, что за всё придется платить. И я была той, кто выставлял счет. Каждую ночь. Каждую проклятую ночь. Я просыпалась в холодном поту, а перед глазами всё еще стояли их лица. Искаженные ужасом. Мокрые от слез. Я сжимала простыни, кусала губу до крови, но они не уходили. Они оставались. Всегда.       Казалось, с одиночеством я начинала сходить с ума. Люди, что раньше были для меня дороги и сейчас покоились в могиле, не оставляли меня. Как бы бредово ни звучало, но я видела их глаза. Реже — образы. И почти все они хотели жить. Жить как раньше. Дышать тем же воздухом. Смеяться тем же смехом. Лишь немногие принимали данный факт своей гибели, но даже так, они хотели отмщения. Не прощения. Не покоя. А крови. Чьей-то чужой крови, которая могла бы утолить их боль. И я вершила правосудие вместе с ними, в надежде хоть как-то помочь. Хоть как-то облегчить ту тяжесть, что давила на плечи. Я знала, что это неправильно. Знала, что это не поможет. Но что мне оставалось? Сидеть сложа руки и смотреть, как мир рушится? Нет. Я выбрала этот путь. Сама. Без принуждения.       У меня не было того, к чему стоило бы стремиться. Или тех, кого надо было защищать. Я помогала простым селянам и торговцам избавляться от убийц да воров. Мелкие стычки. Грязные переулки. Короткие удары, после которых никто не задает вопросов. Они же, в свою очередь, благодарили меня. Кланялись. Жали руку. Предлагали деньги и еду. Это было так омерзительно. Потому что я не герой. Я не спаситель. Я просто монстр, который нашел себе применение. Я уподобилась им в конец. Стала той, кого когда-то боялась и ненавидела. И только тогда, лишь в тот момент, нашли меня они. Те, кто подарили всё.       Эти люди не были похожи на ребят из гильдии или на тех сельчан из первой моей деревушки. Они были другими. Совсем другими. В них не было той беззаботной теплоты, что царила в Хвосте Феи. Не было и той настороженной доброты, которую я встретила в маленькой деревушке, когда впервые пришла туда, вся в крови и грязи. Нет. Эти люди смотрели на мир иначе. У них за плечами тоже была тьма. Своя собственная, личная, выстраданная. И может быть, именно поэтому они поняли меня. Именно поэтому они не шарахались, не шептались за спиной, не бросали косых взглядов. Они просто приняли. Как есть. Со всеми шрамами. Со всей грязью. Со всеми теми ночами, когда я не могла спать, потому что перед глазами стояли лица умирающих.       Но они стали мне светом в непроглядной тьме. Тем самым, который пробивается сквозь самые плотные тучи, когда уже не ждешь. Когда смирился. Когда решил, что так и будет всегда — холод, пустота, бесконечная дорога в никуда. А потом появляются они. Не герои. Не спасители в сверкающих доспехах. Просто люди. Уставшие, побитые жизнью, но все еще способные улыбаться. И эта их улыбка... она грела больше, чем любой огонь. Они стали теми, кого я старалась защитить любой ценой. Любой. Я повторяла это себе снова и снова. Каждое утро. Каждую ночь. Перед каждым боем. Потому что если есть ради кого просыпаться — значит, ты еще жив. Не просто существуешь, а живешь. По-настоящему. Дышишь полной грудью.       Они не обращали внимания на мои действия, на то, что было. Им было плевать. И я была благодарна. Так сильно, что словами не передать. Потому что обычно люди смотрят на прошлое. Они копаются в нем, выискивают ошибки, ставят диагнозы, выносят приговоры. А эти — нет. Они смотрели вперед. Они видели, кто я сейчас, а не кем была когда-то. И это... это было так непривычно. Так странно. Так до боли в груди правильно. Я не заслуживала такого отношения. Я знала это. Но они дарили его безвозмездно. Не требуя ничего взамен. Только то, чтобы я оставалась собой. Даже если эта «я» была сломана, испачкана, изранена.       Они и правда смогли вытащить меня из этого ада. Того самого, в котором я жила все эти годы. Ада одиночества. Ада самобичевания. Ада бесконечной войны с самой собой. Я не верила, что это возможно. Честно. Думала, что уже всё. Что точка невозврата пройдена. Что нет такого света, который сможет осветить ту тьму, что поселилась у меня внутри. Но они смогли. Не магией. Не силой. Не деньгами. Просто тем, что были рядом. Просто тем, что не отвернулись. Просто тем, что остались. Даже когда я сама отталкивала их. Даже когда кричала и била посуду. Даже когда уходила в ночь и не возвращалась неделями. Они ждали. Они верили. И я... я снова начала верить. Сначала в них. Потом в то, что мы делаем вместе. А потом — в себя. Понемногу. Крошечными шагами. С сомнениями, со срывами, с ночными кошмарами, которые никто не отменял. Но они были. И этого оказалось достаточно.