Другая жизнь

«Время лечит» … глупая фраза. Время не лечит, оно дает выбор и учит нас как переносить удар, как терпеть боль, которая не подчиняется времени…

      Стоя на обрыве, она смотрела на закат. Яркое солнце будто наливается свинцом и плавно опускается туда, за горизонт. Ветер слегка трепал ее волосы, играл с прядями, словно пытался что-то сказать, унести с собой кусочек той тяжести, что годами копилась в груди. Небо медленно меняло цвета — от золотистого до багрового, от багрового до глубокого фиолетового, пока первые звезды не начинали робко выглядывать из наступающей темноты. Она стояла и смотрела. Просто смотрела. Не думая ни о чем конкретном, но при этом обо всем сразу. Прошел еще один день. Еще один. И непонятно, сколько ей еще ждать. Чего? Она и сама не знала. Может быть, чуда. Может быть, конца. Может быть, того момента, когда всё встанет на свои места.       — Сестрица, мама уже приготовила ужин, ты идешь? — маленький черноволосый мальчуган радостно подбегает к блондинке, беря ту за руку.       Его голос звенел, как колокольчик. В нем не было ни капли фальши, ни тени сомнения. Только чистая, незамутненная радость от того, что он нашел ее, что может позвать, что она здесь, рядом. По-детски наивная улыбка ярко сверкает на его лице. Хартфилия, недолго думая, кивнула. «Пора возвращаться». Слова вышли сами собой. Теплые. Усталые. Но искренние.       Она взяла мальчика за руку — его ладошка была такой маленькой, такой теплой, такой живой. И в этот момент что-то дрогнуло у нее внутри. То, что она считала давно окаменевшим. То, что годами покрывалось коркой безразличия и усталости. Дрогнуло. И заныло. Но не от боли. А от чего-то другого. От того, что она уже забыла, как это называется.       Люси призадумалась. Она уже давно не видела таких искренних улыбок от других людей. Слишком давно. Взрослые — они всегда чего-то хотят. У них за каждым словом что-то стоит. За каждым взглядом — расчет. За каждой улыбкой — выгода. Ее либо сторонятся, либо хотят использовать. Оба варианта не прельщают. Сторонятся — потому что боятся. Боятся того, чего не понимают. Использовать — потому что видят силу. Ту самую, которую когда-то она получила от тех, кто подарил ей всё. И каждый раз, когда она понимала, что очередной «друг» просто хотел получить от нее что-то, внутри что-то обрывалось. Не сильно. Но ощутимо. Как ниточка. Тонкая-тонкая. И каждый раз таких ниточек становилось все меньше.       Бывало, что ее узнавали. Не всегда, не сразу, но такое случалось. В неверии оглядывались, шептались за спиной в непонимании. По идее ведь люди не могут жить, не старея, а она жила. Они смотрели на нее и видели молодую девушку, такую же, как в их памяти, но не могли поверить, что это та самая. «Не может быть, — говорили они. — Но вы так похожи. Один в один». И она улыбалась. И кивала. И не спорила. Потому что спорить было бесполезно. Потому что объяснять — слишком больно. Кроме того, еще и видела смерть дорогих для сердца людей. Снова и снова. Каждый раз — как нож в спину. Каждый раз — как первый. Ты думаешь, что привыкнешь. Что боль притупится. Что станет легче. Но нет. Не становится. Каждый уход — это новая рана. И старые не заживают. Они просто накладываются друг на друга, образуя корку, которая трескается при малейшем движении.       Она посмотрела на мальчика. Он что-то весело щебетал, не замечая ее мыслей. Обычные детские радости. Те самые, которых у нее самой никогда не было. Или были, но так давно, что она уже не помнила. Его рука была теплой. Живой. Настоящей. И она сжала ее чуть крепче. Не больно. Просто чтобы почувствовать. Чтобы запомнить. Потому что он тоже когда-нибудь уйдет. Все они уходят. А она остается. И смотрит на закаты. И считает дни. И ждет. Чего — сама не знает. Но продолжает ждать. Потому что только это и остается, когда ты — «бессмертная», запертая во времени, которое для всех бежит, а для тебя — стоит на месте.       Как бы ни старалась, абстрагироваться от внешнего мира не получилось. Она просто не приспособлена к жизни в одиночку. Это не было слабостью. Или было? Она уже не могла разобрать, где заканчивается одно и начинается другое. Хартфилия уже замечала за собой однажды: стоит ей остаться самой с собой, как мерзкие и липкие щупальца, именуемые одиночеством, сковывают ее, не давая пошевелиться. Они приходят не сразу. Сначала тишина. Потом пустота. А потом — это. Липкое. Холодное. Беспощадное. Щупальца обвивают руки, ноги, шею, сжимаются, тянут за собой настолько далеко, что выбраться потом не представляется возможным. Она знала это чувство. Оно было старым знакомым. Нежеланным, но слишком хорошо изученным. Ты сидишь в комнате. Или стоишь у окна. Или лежишь на кровати, уставившись в потолок. Вокруг тишина. Такая густая, что можно резать ножом. А внутри — пустота. Такая глубокая, что кричи — никто не услышит, даже ты сама. И кажется, что если не сделать шаг сейчас, если не вырваться из этих липких объятий, то они сожмутся окончательно. И тогда всё. Точка. Возврата не будет. Волей-неволей, а все равно выйдешь в свет, если не захочешь сойти с ума.       Ей нравилось наблюдать, за поведением, жизнью, общением. Кареглазая частенько наблюдала за гражданскими, и не только, и не везде одобряла способы правления. Преимущественно ей не нравился клан Огня, ведь там вместо того, чтобы помогать бедникам, правительство укрепляло армию, и вообще заботилось сугубо о себе. В Земле же было по другому, в ее памяти отчетливо запомнились добродушные улыбки граждан, мимо которых она проходила. Клан не выглядел бедным, жил в достатке и, судя по опросам жителей, их глава им нравился. Естественно, Коука не могла заменить весь мир, так что нередко она сбегала за границы, но всегда возвращалась обратно.       Люси общалась со всеми. Высшее и низшее сословие. Для нее это особой роли не играло, так же как и королевства, кланы или что-то еще. Она давно перестала делить людей по статусу или происхождению. Слишком много лет она прожила, чтобы верить в эти глупые границы. Богатый или бедный — смерть забирает всех одинаково. Сильный или слабый — одиночество находит каждого. Зачем же тогда делить? Зачем измерять? Она помнит, как пришла в Коуку. Впервые. Тогда она еще была другой. Более живой, что ли. Или просто более наивной. А там — и кланы Огня, Ветра, Воды да Земли. И она ходила между ними, как тень. Наблюдала. Слушала. Запоминала.       Ей нравилось наблюдать. За поведением, жизнью, общением. Это было странное увлечение, но она не могла от него отказаться. Люди такие разные. Такие интересные. Они говорят одно, думают другое, делают третье. Они улыбаются, когда больно. Они плачут, когда рады. Они прячут свои настоящие лица под масками, и только когда думают, что никто не видит, позволяют себе быть настоящими. Кареглазая частенько наблюдала за гражданскими, и не только, и не везде одобряла способы правления. У каждого клана были свои правила. Свои законы. Своя правда. И она не собиралась никого судить. Но иногда… иногда ей становилось грустно. Потому что некоторые правители забывали, зачем они у власти. Они думали о себе, а не о тех, кто доверил им свои жизни.       Преимущественно ей не нравился клан Огня. Там, вместо того чтобы помогать бедным, правительство укрепляло армию. И вообще заботилось сугубо о себе. Больше оружия. Больше солдат. Больше стен. А люди? Люди оставались где-то на обочине. Голодные, раздетые, забытые. Она видела их глаза. В них не было злобы. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость от того, что каждый день ты борешься за кусок хлеба, пока те, кто наверху, считают свои сокровища. Она не понимала этого. Не понимала и, наверное, никогда не поймет. Как можно смотреть в глаза тем, кто тебя кормит, и не видеть их боли?       В Земле же было по-другому. В ее памяти отчетливо запомнились добродушные улыбки граждан, мимо которых она проходила. Они не были приторными. Не были фальшивыми. Они были настоящими. Уставшими, но настоящими. Клан не выглядел бедным, жил в достатке и, судя по опросам жителей, их глава им нравился. Не потому, что его боялись. Не потому, что он раздавал подачки. А потому, что он был своим. Он помнил их имена. Он знал их проблемы. Он пытался помогать, даже когда это было трудно. И люди это чувствовали. И отвечали тем же. Люси долго бродила по Земле. Смотрела. Слушала. Вдыхала этот воздух, пахнущий хлебом и спокойствием. И ей хотелось остаться. Но она знала — нельзя.       Естественно, Коука не могла заменить весь мир. Так что нередко она сбегала за границы. Она шла пешком, садилась на корабли, нанимала повозки — неважно. Главное — двигаться. Главное — не застывать на месте. Но всегда возвращалась обратно. В Коуку. Почему? Она и сама не знала.       Противный скрип тяжелой двери обозначил приход новых людей. Обернувшись на звук, молодая темноволосая женщина с заплетенными в своеобразную шишку волосами приметила своего сына и знакомую блондинку, что не раз уже им помогала. Взгляд ее сразу смягчился — такой теплый, такой родной, что у Люси на секунду перехватило дыхание, словно в первый раз.       — Люси, Рен, вы не видели Киру? — расставляя приборы на столе, поинтересовалась женщина, мельком поглядывая на своих детей. Голос ее звучал ровно, но в нем чувствовалась та самая нотка, которую невозможно подделать. Беспокойство. Не показное, не наигранное. Настоящее, материнское, которое прорастает из самой глубины сердца и расцветает тогда, когда дитя находится вне поля зрения. Она ставила тарелки одну за другой — деревянные, теплые, с выжженными узорами по краям. Время, что летело, не останавливаясь, сплотило их практически воедино так, что теперь она могла свободно называть ее своей дочерью. Без смущения. Без оглядки на прошлое. Без страха, что это прозвучит глупо или неуместно.       Беспокойство в голосе скрыть не получилось. Оно просочилось, как вода сквозь трещину в стене. Люси нахмурилась. Этого еще не хватало. Только не сейчас. Только не сегодня. Мысль пронеслась быстрая, колючая, острая, как лезвие ее катаны. Она перевела взгляд на Рена. Мотнув головой в разные стороны, мальчик дал понять, что не видел своей старшей сестры.       — Люси, Рен, вы не видела Киру? — расставляя приборы на стол поинтересовалась женщина, мельком поглядывая на своих детей. Время, что летело, не останавливаясь, сплотило их практически воедино так, что теперь она могла свободно называть ее своей дочерью. Беспокойство в голосе скрыть не получилось, Люси нахмурилась, этого еще не хватало. Мотнув головой в разные стороны, мальчик дал понять, что не видел своей старшей сестры.       — Рен, помоги своей маме, а я сейчас приду, — сказала Люси, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Твердо. Уверенно. Хотя внутри всё дрожало.       Рен не был глупым. Любопытным — да. Очень. Как любой ребенок, который хочет знать всё и сразу, который лезет в каждую щель, задает тысячу вопросов в минуту и никогда не успокаивается. Но не глупым. Он чувствовал настроение взрослых лучше, чем они сами. Улавливал те нотки, которые они пытались спрятать. Понимал, когда можно подойти с вопросом, а когда лучше просто молчать и делать то, что просят. Он не стал ничего спрашивать. Слабо кивнул и, отпустив руку сестры, побежал на помощь к матери. Его маленькие ноги застучали по половицам — быстро, звонко, отрывисто.       Люси устало вздохнула. Глубоко. Тяжело. Так, что грудь заныла от напряжения. «Как им еще не надоело?» — этот вопрос у нее «всплывает» уже не первый раз. Нет, ну это насколько надо быть идиотами, чтобы лезть на рожон к противнику заведомо сильнее тебя? Она перебирала в голове все возможные причины, все объяснения, все оправдания. Но их не было. Или они были, но такие жалкие, такие ничтожные, что не стоили и минуты размышлений. Неужели люди не видят? Неужели не понимают? Неужели каждый раз нужно набивать шишки, обжигаться, падать, чтобы осознать очевидное? Она не понимала. Да и не спешила. Потому что пытаться понять таких людей — это все равно что пытаться сосчитать песчинки на берегу. Бесполезно. Изнурительно. И в конце концов просто сводит с ума.       Захватив катану — свою верную спутницу — Хартфилия направилась в лес. Единственное место в порте Авы, где можно спрятаться и побыстрее убежать, если не хочешь стать убитым. Лес этот она знала почти наизусть. Каждую тропинку. Каждый овраг. Каждое дерево, за которым можно укрыться. Сколько раз она бродила по нему, одна, под луной, когда не могла спать, когда сны были слишком страшными, когда внутри все кипело и требовало выхода. Листва тихо шуршала под ногами, ветки цеплялись за одежду, где-то вдалеке ухала сова. Темнота сгущалась, но Люси не боялась. Она давно перестала бояться темноты. Темнота была ее союзником. Ее укрытием.       Дорога, по которой она шла, уже была вытоптана. И не скажешь, что раньше эта часть леса была непроходимой. Ноги сами несли ее по знакомым тропам — туда, где земля была мягче, где ветки не хлестали по лицу, где можно было идти быстро и почти бесшумно. Сколько раз она уже ходила здесь? Десять? Двадцать? Сотню? Счет потерялся, как и многое другое в этой жизни. Лес молчал. Она шла вперед. Туда, куда вел ее внутренний компас, который никогда не ошибался. Тот самый, что включался каждый раз, когда кто-то из ее новых близких попадал в беду.       Пара поворотов — и вот. Всхлипы. Тихие, едва слышные, но это не важно. Она уловила их сразу. Этот звук был таким знакомым, таким леденящим душу. Плач. Чей-то чужой, вымученный, полный страха и отчаяния. Кира. Она где-то там, среди деревьев, в руках чужаков. Понять, где недо-похитители спрятались, не составило труда. Уже не впервой. Будто по накатанной — иди туда, смотри сюда, прислушивайся. Один за деревом. Двое у камня. Третий стоит на возвышении, наблюдает. А в центре — девочка. Связанная. Испуганная. Живая. Пока живая. Люси выдохнула. Медленно. Бесшумно. Опустила руку на рукоять катаны. Пора.       Так что, подойдя к одному амбалу сзади, Люси ловко воткнула оружие в спину, прорезая плоть насквозь. Удар был точным. Холодным. Профессиональным. Никакой дрожи в руках. Никаких сомнений. Только расчет и тихая злость, что копилась где-то глубоко внутри, в том месте, которое она старалась не тревожить. Амбал даже не вскрикнул. Только хрипло выдохнул, схватился за грудь, где кончик меча вышел наружу, и медленно осел на землю, как мешок с песком. После такого не выживают. Люси знала это. Она больше не питала иллюзий. Первый повержен. Кровь горячей струей залила лезвие, закапала на пожухлую листву, впитываясь в землю. Темно-красные пятна расползались, как цветы. Страшные цветы. Но она не смотрела. Она уже смотрела на следующего.       Оставшаяся троица резво обернулась на шум. Глаза округлились. Кто-то выругался. Кто-то попятился. Они не ожидали. Не ждали. Думали, что тут, в глуши, никто не найдет. Думали, что время на их стороне. Ошиблись. Выставив оружие ребром, Хартфилия прикрыла себя от удара в голову, что сто процентов бы отсек ее ей. Металл лязгнул о металл — резко, пронзительно, на всю округу. Искры посыпались в стороны, осветив на миг лица врагов. Искаженные злобой, страхом, ненавистью. Она видела их. Запоминала. Потому что через секунду они либо умрут, либо пожалеют, что родились на свет. Схватив руку оппонента, сжимает ее, что есть сил, заламывая за спину, успевая вовремя ударить ногой по руке того, что был сзади. Хруст. Вопль. Кто-то упал на колени, прижимая сломанные пальцы к груди. А она уже двигалась дальше.       Сидящий перед ней сейчас слаб, словно только родившийся олененок. Глаза полны ужаса. Губы трясутся. Он что-то бормочет — мольбы, угрозы, бессвязный набор слов, которые она не слушает. Откинув меч, что выпал из его вмиг ослабевших рук, Люси ловко резанула по брюшной части, открыв сильнее кровотечение. Алая жидкость хлынула наружу, заливая одежду, землю, траву. Он захрипел, схватился за живот, пытаясь удержать то, что уже нельзя удержать. Глаза его стали стеклянными. Он понял. Всё понял. Но было поздно. Парень позади, считая, что напав сзади, достигнет удачи, крупно ошибся. Ей надо было всего лишь развернуться. Одно движение. Один поворот. Она уже чувствовала его дыхание на своей шее, чувствовала замах, чувствовала ветер от лезвия. Но она была быстрее. Она всегда была быстрее.       Да, без ранения не обошлось. С мелкого пореза на локте стекала струя крови. Тонкая, алая, почти незаметная в полумраке леса. Но она была. И она жгла. Как напоминание о том, что она все еще уязвима. Что она все еще может чувствовать боль. Что она все еще человек. Хотя иногда ей казалось, что это уже не так. Блондинка привычно игнорировала боль, отрубив ему руку, а после и голову. Два удара. Быстрых. Четких. Без лишних движений. Тело рухнуло на землю с глухим стуком. Голова откатилась в сторону, оставляя за собой кровавый след. И она развернулась. Остался последний.       Руки и одежда вымазаны в крови. Леденящий душу взгляд, что пробирает до костей. Она изменилась. Она больше не та, что была раньше. Раньше она бы колебалась. Раньше она бы искала другой путь. Раньше она бы плакала ночами, переживая каждую смерть, даже самую заслуженную. Сейчас… сейчас она просто смотрела на последнего. И в этом взгляде не было ничего. Пустота. Та самая пустота, которую она так долго пыталась заполнить. Или, наоборот, та, что заполнила ее сама. Люси Хартфилия из Хвоста Феи умерла. Вместо нее сейчас живет совершенно иной человек. Тот, кто не спрашивает разрешения. Тот, кто не ждет подходящего момента. Тот, кто просто делает то, что должно быть сделано. И в этот раз она защитит то, что дорого. У нее получится. Должно получиться. Потому что если не сейчас, то когда? Если не она, то кто?       Выживший спрятался за пленницей. Его взгляд метался — то влево, то вправо, то вверх, то вниз, словно он искал выход там, где его не было. Глаза бегали, как у загнанного зверя, который уже понял, что клетка закрыта, но все еще надеялся на чудо. А рот застыл в немом крике. Он хотел что-то сказать — молить, угрожать, звать на помощь, — но звук застрял где-то в горле, не в силах вырваться наружу. Только беззвучное открывание и закрывание рта, только дрожащие губы, только капельки пота, скатывающиеся по вискам. Кира, будь врагом Люси, закричала бы сама. Она уверена. Такую, как она, лучше иметь в союзниках, нежели во врагах.       Кровь и убийство, совершенные блондинкой, ее не испугали. Странно. Очень странно для девочки, которую держали в плену, которую могли убить, изнасиловать, продать. Она видела, как падают тела. Видела, как алая жидкость заливает землю. Видела, как жизнь уходит из глаз тех, кто еще минуту назад угрожал ей. И это не испугало ее. А вот ранение, даже такое мизерное, что Хартфилия получила — очень даже. Кира смотрела на тонкую струйку крови, стекающую с локтя блондинки, и ее лицо бледнело с каждой секундой. Глаза расширялись. Она боялась не за себя. Она боялась за Люси. Абсурд, верно? Но сердцу не прикажешь. Страх не выбирает логику. Он просто приходит. И остается.       Нарочито медленно Люси стала приближаться. Шаг. Пауза. Еще шаг. Предварительно стряхнув кровь с катаны — одним резким, привычным движением, от которого алые капли разлетелись в стороны, оседая на траве, на листьях, на ее собственных сапогах. Она не спешила. Зачем? Бежать некуда. Прятаться негде. С каждым ее шагом парень чувствовал, как сердце бьет все чаще, как кровь стучит в висках, как холодный пот заливает спину. А сам он сжимается, пытаясь скрыться за маленькой спиной девчонки. Он прятался. Как крыса. Как трус. Как тот, кто еще минуту назад считал себя сильным, а теперь понял, что сила была только в его воображении. Он не хотел умирать. Это было видно. В его глазах — животный ужас. В его позе — полное отчаяние. В его дрожащих руках — понимание, что конец близок.       Из последних сил, что были, соскочил на ноги, толкнув каштановласую вперед. Рывок. Отчаянный. Глупый. Киру повело в сторону, она едва удержалась на ногах, вскрикнув от неожиданности. А он уже развернулся. Побежал. Не оглядываясь. Не думая ни о чем, кроме одного — убраться отсюда как можно дальше. Сейчас важно было убежать. Девчонка ему не нужна. Жизнь явно дороже будет. Он мчался сквозь лес, ломая ветки, спотыкаясь о корни, не разбирая дороги. Только вперед. Только прочь. Но он забыл одну простую истину: от смерти не убежишь.       Подхватив названную младшую сестру, чтобы та не упала, Люси, не церемонясь, кинула оружие вперед. Катана описала дугу в воздухе — короткую, смертоносную, точную — и то попала в бедро. Парень вскрикнул. Споткнулся. Упал лицом вниз, в грязь и листву, обдирая кожу о кору и камни. Он уже не убежит от нее. Не так далеко и не так быстро. Кровь хлестала из раны, заливая штанину, пропитывая землю. Он пытался ползти. Хватался за траву, за ветки, за корни. Но тело слабело с каждой секундой. А она уже шла к нему. Медленно. Неумолимо. Как сама судьба.       Развязав младшенькую — пальцы быстро справились с узлами, она уже научилась этому за долгие годы, — ключница приблизилась к врагу. Оставлять таких в живых — себе дороже. Захотят отомстить — опять нападут на ее семью. А этого она допустить не могла. Не после всего. Не после того, как наконец нашла то, ради чего стоило жить. Она встала над ним. Сверху вниз. Без жалости. Без сомнений. Крик, сорвавшийся с его уст, быстро затих. Она отрубила ему голову. Один удар. Точный. Сильный. И всё. Тишина. Только ветер шумит в кронах. Только где-то далеко ухает сова. Только кровь капает с лезвия на землю, смешиваясь с той, что уже пропитала лесную подстилку.       Трупы валялись неподалеку. Люси уже привыкла. Кровь, мертвые тела, запах смерти — всё это стало частью ее жизни. Частью ее самой. Чего не скажешь о второй. Кира стояла, бледная, с расширенными глазами, но не кричала. Не плакала. Только смотрела. Смотрела на ту, кто спас ее ценой собственной души. Найдя в кармане юбки платок — маленький, белый, с вышитыми по краям цветочками, такой невинный, такой несочетающийся с тем, что происходило вокруг, — Кира потянулась к лицу блондинки. Хартфилия не смотрела на нее. Не желала пугать. Даже если она скажет, что не боится, это будет ложь. А Люси не любила ложь. Никогда не любила.       Лишь когда «жажда» отступила — та самая, внутренняя, холодная, беспощадная, что застилала глаза красной пеленой, — взгляд прояснился. Люси моргнула. Огляделась вокруг. Увидела тела. Увидела кровь на своих руках. Увидела Киру с платком, тянущуюся к ее щеке. В груди что-то кольнуло. Не боль. Не раскаяние. А что-то другое, чему она пока не могла подобрать названия. Младшая слабо улыбнулась — робко, неуверенно, но искренне. Вытерев последние капли крови с лица блондинки, она мягко поблагодарила ее.       — Спасибо, — тихо сказала Кира. Практически не читаемый взгляд встретил ее слова. Холодные глаза блондинки смотрели куда-то сквозь нее. Со стороны могло показаться, что Люси не слышала. Или ей все равно. Но Кира знала, что это не так. Она уже научилась читать между строк этого молчаливого лица. Там, за этой маской безразличия, за этой ледяной коркой, что годами намерзала на душу, можно было заметить много чего.              Например, удивление — пусть и не ярко выраженное, такое, что проявлялось лишь в легком дрожании ресниц, в крошечной паузе перед тем, как воздух снова наполнил легкие. И печаль — глубокую, древнюю, как сам мир. Ту, что не высказать словами, не выплакать слезами, не выжечь огнем. И даже гнев. На саму себя. Люси всегда ненавидела себя. Она спасала одних, убивая других. И этот баланс никогда не давал ей покоя. Он висел на шее тяжелым камнем, тянул ко дну, не давал всплыть, вдохнуть полной грудью.       Кира осторожно коснулась плеча блондинки. Ее пальцы были теплыми — такими живыми, такими нежными, такими несочетающимися с той реальностью, в которую они только что вернулись. Прикосновение было легким, почти невесомым. И ключница улыбнулась. Не той настоящей улыбкой, которая идет от сердца, а той, дежурной, которую она научилась надевать, как маску, когда вокруг были те, кого не хотелось пугать. Ей не стоит заставлять младших беспокоиться. Они и так уже видели слишком много. Слишком много крови. Слишком много смерти. Слишком много того, что детям видеть не положено. Так что она улыбнулась. Криво. Устало. Но улыбнулась. И Кире этого хватило.       Дорога до дома была недолгой. Буквально через пару минут они добрались до места. Лес закончился, уступив место знакомым улочкам, знакомым домам, знакомым запахам — дым из труб, свежеиспеченный хлеб, нагретая за день земля. Обычные, мирные запахи, которые так резко контрастировали с тем, чем еще недавно был наполнен воздух в чаще. Однако кареглазая не стала заходить через главный вход. Она остановилась у калитки, посмотрела на освещенные окна, откуда доносились голоса, звон посуды, детский смех. Там было тепло. Там было безопасно. Там была жизнь. А она… она была вся в крови. В чужой. В своей. В той, что въелась под ногти, въелась в кожу, въелась в память. Может, старшие и привыкли — черноволосая женщина уже не раз видела ее в таком состоянии, и каждый раз лишь вздыхала и молча подавала чистое полотенце. Но Рену видеть ее в таком виде не стоит. Он еще маленький. Он еще верит, что мир — это что-то доброе и светлое. Не надо разрушать его веру раньше времени.       Кратко кивнув каштановласой — одно короткое движение головы, которое означало и «прощай», и «спасибо», и «все будет хорошо», — Люси тихо прошмыгнула к себе в комнату через запасную дверь. Та находилась с задней стороны дома, скрытая от чужих глаз густым кустарником. Дверь тихо скрипнула — привычный, почти родной звук, — и она скользнула внутрь, как тень. Она быстро сняла с себя испачканную одежду — ткань противно липла к телу, пахла железом и землей — и переоделась в чистое, сухое. Внизу ее, как ни странно, уже ждали. Словно чувствовали.       Рен искрился, как начищенный чайник. Он носился по комнате, обнимая то одну, то вторую сестру. Его маленькие ручки сжимали их с такой силой, словно он боялся, что они снова исчезнут. Лицо его раскраснелось, глаза блестели, улыбка растягивалась от уха до уха. Он что-то щебетал — быстро, неразборчиво, перескакивая с одного на другое, — но никто не вслушивался в слова. Важно было другое. Он был счастлив. Они вернулись. Все живы. Все дома. Кира обнимала его в ответ, поглаживая по голове, что-то шепча на ухо. И в этом коротком моменте было столько жизни, столько тепла, столько всего, ради чего стоило пачкать руки в крови.       Черноволосая женщина скромно стояла в одном из проемов дверей. Она не вмешивалась. Не одергивала. Не говорила, что уже пора за стол. Она просто стояла и смотрела. Ее руки были сложены на груди, на лице застыло выражение мягкой, всепонимающей улыбки. Она смотрела на своих детей — на родных и на приемных, на тех, кто был с ней по крови, и на ту, кто стала ей дочерью по зову сердца. Она ласково улыбалась, глядя на эту картину, надеясь, что она останется с ними надолго. Навсегда. Потому что такие моменты — они как хрупкие бабочки. Приходят неожиданно и улетают слишком быстро. А ты остаешься с пустыми руками и воспоминаниями, которые греют, но не согревают до конца.       — Мы вернулись, — сказала Люси, благоразумно решив, что «воссоединение» уже закончилось. Голос ее был спокойным, ровным, без намека на то, что происходило каких-то полчаса назад. Словно она просто вернулась с прогулки. Словно не было леса. Словно не было крови. Словно не было криков и стали. Она погнала младших мыть руки и садиться за стол, помогая матери с расстановкой. Тарелки. Ложки. Хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Простая, привычная работа, которая возвращала ее из мира смерти в мир живых. Под заразительный смех златовласой, недовольно сложивший на груди руки Рена и чему-то радующаяся Киры все же отошли. Рен дулся ровно секунду — может, две, — а потом снова побежал обниматься, потому что в его возрасте долго сердиться невозможно. Это взрослые могут носить обиду годами. А дети — они прощают сразу. И забывают быстро. И любят сильно.

***

      Время пролетало незаметно. Дни сменяли друг друга — один за другим, один за другим, как волны на берегу. То утро, то вечер, то ночь, снова утро. Иногда Люси казалось, что она слышит, как время течет сквозь пальцы. Тонкое, неуловимое, беспощадное. Все менялось. Люди приходили и уходили. Дети вырастали. Старики умирали. Дома ветшали и строились заново. А порт Авы жил своей привычной жизнью, не замечая, как летят годы. Только холм, с которого можно было увидеть весь порт Авы, оставался неизменным. Он был здесь всегда. До нее. При ней. И останется после. Этот холм стал для нее чем-то вроде маяка. Местом, куда можно прийти, когда внутри слишком тесно. Когда мысли путаются, а сердце колотится где-то в горле. Когда хочется просто сесть и смотреть. Смотреть вдаль. На море. На небо. На горизонт, где они встречаются, и кажется, что там, за этой линией, есть что-то другое. Что-то лучшее.       Лазурные воды «качались» — медленно, плавно, бесконечно. Этот вид, вид свободы, ее завораживал. Как бы глупо ни звучало, но Люси искренне в это верила. Море было свободным. В нем нет хозяина. Не надо платить дань. Тебя не украдут и не предадут. Оно просто есть. Оно живет своей жизнью, не спрашивая ни у кого разрешения. Оно может быть тихим и ласковым, а может — бушующим и страшным. Но оно всегда остается собой. И Люси завидовала морю. По-хорошему завидовала. Потому что она сама давно уже забыла, каково это — быть просто собой. Без масок. Без ролей. Без вечного «ты должна».       Налюбовавшись видом, карие глаза обратили свой взор на гражданских, что работали в поте лица. Внизу, в порту, кипела жизнь. Рыбаки чинили сети. Торговцы раскладывали товар. Дети бегали между взрослыми, визжа и смеясь. Женщины несли корзины с бельем к реке. Обычные люди. Обычные заботы. И в этой обычности было что-то успокаивающее. Что-то настоящее. Люди не задерживались подолгу на одном месте. Все время куда-то спешили — кто на работу, кто домой, кто на рынок, кто просто так, потому что не умели сидеть без дела. Их жизнь текла быстро, бурно, насыщенно. И лишь когда это занятие ей наскучило — а наскучило ей быстро, потому что смотреть на чужую жизнь со стороны, не имея своей, было немного больно, — она, вконец расслабившись, легла на спину, прикрыв глаза.       Небо сверху было глубоким, бесконечным. Облака плыли медленно, лениво, меняя свои очертания. Сначала одно, потом другое, третье. Вот — корабль. Вот — дракон. Вот — лицо, которое она когда-то знала, но уже не могла вспомнить, чье. Трава щекотала щеки, руки, шею. Где-то вдалеке пели птицы. Ветер стих, и стало тихо. Так тихо, что она почти услышала, как бьется ее сердце. Размеренно. Спокойно. Живо. Полежав от силы минут пятнадцать — а может, и все двадцать, время здесь текло иначе, — ключница поняла, что надо бы возвращаться обратно. Нельзя слишком долго исчезать. Будут волноваться. А она не хотела, чтобы из-за нее кто-то волновался. Поэтому, издав обреченный стон, все же стала подниматься. Нехотя, медленно, словно каждое движение давалось через силу.       Ярко переливающие золотом волосы ниспадали с плеч на спину волнами. Они блестели на солнце, отливая медью и светом. Она провела рукой по одной пряди — гладкие, мягкие, живые. Они уже заметно подросли. До колен. Почти до колен. Не мудрено — уже столько лет минуло. Смахнув одну прядь назад, Люси с сожалением подумала, что отстричь их было бы лучшей идеей. Короче — удобнее. Легче ухаживать. Не лезут в лицо. Не путаются под рукой в бою. Но рука не поднимется. Не поднималась уже много лет. Не поднимется и сейчас. Это единственное напоминание о ней самой. О ее матери. О той женщине, которую она почти не помнила, но чья кровь текла в ее жилах. Эти волосы — такие же золотые, такие же длинные — были как ниточка, связывающая ее с прошлым. Тонкая, хрупкая, но неразрывная. Впрочем, также как и ключи. Ключи, которые всегда были с ней. Которые она не отдаст никому.       Единственная прическа, что была частенько — хвост. Высокий или низкий — зависело от настроения. Когда хотелось быть собранной и серьезной — высокий. Когда можно было расслабиться — низкий. Если не было времени, если мысли были заняты другим, если она просто забывала — она оставляла их так. Распущенными. Свободными. Такими же, как море, на которое она смотрела. Сдув с лица противную челку, которая вечно лезла в глаза и мешала смотреть, кареглазая подставила свое лицо под такие же золотые лучи солнца, наслаждаясь их теплом. Они грели кожу, веки, губы. На мгновение ей показалось, что всё хорошо. Что всё будет хорошо. Что можно просто стоять здесь, на этом холме, и ни о чем не думать. Но это было только на мгновение.       Уже две недели прошло с той неудачной «кражи». Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Она считала. Не потому, что ей было важно. А потому, что время после того случая делилось на «до» и «после». И все было хорошо. Тишина. Покой. Дети смеются, мать улыбается, ужин на столе, в доме тепло. Идиллия. Такая хрупкая, такая ненадежная, такая… временная. Потому что мир не терпит покоя. Он всегда подкидывает что-то новое. Хорошее или плохое — неважно. Главное — не давать заскучать. И вот, когда Люси уже почти поверила, что можно выдохнуть, что можно на минуту опустить щит, она встретила одного озабоченного придурка. Словно сама судьба усмехнулась и сказала: «Отдых кончился. Возвращайся в игру». И она вернулась. Потому что у нее не было выбора. Или он был, но она давно разучилась его видеть.

Flashback

      — Люси, огромное спасибо, что помогаешь нам, я тебе так благодарна. В честь этого в ближайшие пару дней у тебя будет отдых, — сказала Котокура, тепло улыбнувшись.       Ее голос был мягким, в нем чувствовалась искренняя благодарность — та самая, которую невозможно подделать, которая идет от самого сердца. Она стояла за прилавком, вытирая руки о передник, и смотрела на Люси с такой теплотой, что у той на секунду перехватило дыхание. Закончив работу в магазине соседки, та стала собирать вещи. Сумка, плащ, ключи — всё привычно, всё на своих местах. Движения отточены до автоматизма, потому что каждый день одно и то же. Но сегодня было что-то особенное. Может быть, воздух. Может быть, слова госпожи Котокуры. Может быть, просто настроение.       Сегодня был очень напряженный день. В принципе, как вчера и позавчера. И позапозавчера тоже. Дни сливались в один бесконечный поток покупателей, коробок, монет и усталых улыбок. Людей достаточно много заходит, поэтому под вечер большинства товаров уже нет. Полки пустеют, и только запах свежего хлеба и сушеной рыбы еще витает в воздухе, напоминая о том, что здесь кипела жизнь. Хозяйке это, конечно, на радость. Чем больше продано — тем лучше. Тем меньше остатков. Тем меньше проблем. Да и мне, вроде как, тоже. Чем больше покупают, тем больше моя выручка. А выручка — это деньги. А деньги — это еда. А еда — это жизнь. Простая арифметика, которая никогда не подводила.       Но даже в этой простоте было что-то утомительное. Однообразное. День за днем одно и то же. Улыбаться. Отвешивать товар. Считать сдачу. Провожать покупателя. И снова улыбаться. Иногда ей казалось, что ее лицо застыло в одной маске — приветливой, доброжелательной, немного усталой. И что если бы она посмотрела в зеркало сейчас, то не узнала бы себя.       — Тогда, до свидания, госпожа Котокура, — попрощавшись с ней, она направилась домой.       Слова вышли сами собой — вежливые, ровные, безликие. Госпожа Котокура кивнула, помахала рукой и скрылась за дверью подсобки, оставив Люси одну в тихом вечернем магазине. Свет лампы мягко падал на пустые полки, на старый деревянный пол, на ее собственные руки, все еще пахнущие хлебом и травами. Для начала предстояло отдать заработанные деньги Наоми, а уже после помочь ей по хозяйству. Рутина. Знакомая до боли. Такая привычная, что иногда казалось, будто она всегда здесь жила. Будто не было ни гильдии, ни битв, ни крови. Будто она всегда была просто Люси — помощницей в магазине, дочерью по чьей-то доброте.       Взгляд натыкается на небо. Погода необычная, прекрасная. Несмотря на яркий свет солнца, жары практически нет. Теплый ветерок обдувает лицо, играет с волосами, заставляет щуриться. Небо — высокое, чистое, голубое, как лазурные воды порта Авы, на которые она так любила смотреть с холма. Ни облачка. Ни тучки. Только солнце, которое медленно клонится к закату, окрашивая горизонт в золотистые и розовые тона. Такая погода бывает редко. Обычно или жарко, или дождливо, или ветрено. А сегодня — идеально. Как по заказу. Словно сама природа решила сделать ей подарок.       Идя уже по довольно знакомым улочкам, Люси в который раз видела приветливые улыбки. Люди здороваются, кивают, желают хорошего вечера. Кто-то окликает по имени — и она оборачивается, отвечает, улыбается в ответ. Знакомые ребятишки играют в рыцарей. Они носятся по улице с деревянными мечами, выкрикивая что-то про драконов и принцесс. Их смех звенит на всю округу — такой громкий, такой искренний, такой беззаботный. А их родители, работая — кто в огороде, кто у дома, кто чинит забор, — умудряются еще и поучать их немного. «Не беги так быстро!», «Осторожнее, упадешь!», «Не обижай сестру!» — обычные слова, обычные заботы. И в этой обычности было что-то такое… уютное. Такое настоящее. Такое живое.       Слегка улыбнувшись, ей пришлось замедлить шаг. Ноги сами сбавили темп, потому что не хотелось вырываться из этого момента. Из этого кусочка спокойной, мирной жизни, где нет места битвам и крови. Где самое страшее, что может случиться — это разбитая коленка или потерянная игрушка. Она уже давно так спокойно не проводила время. Так давно, что даже не могла вспомнить, когда это было в последний раз. Может быть, еще в гильдии? Может быть, до того, как всё пошло прахом? Мысль мелькнула и исчезла, как тень на стене. Не надо об этом. Не сейчас. Ладно, нужно поторопиться. Наоми ждет. И Рен. И Кира. И тот самый ужин, который они будут есть все вместе, за одним столом, под одним небом. В одном доме, который стал для нее домом. И Люси ускорила шаг.       Ключница направлялась почти что к самому концу городка, что, кажется, ее совсем не смущало. Она уже привыкла ходить по этим улочкам — от начала до конца, от конца до начала. Туда и обратно.       Карие глаза цеплялись за все, что попадалось на глаза. Люси смотрела по сторонам, впитывая каждую мелочь — трещину на стене, покосившийся забор, кошку, которая спала на крыльце, старушку, что поливала цветы у калитки. Мир был полон деталей. И чем дольше она жила здесь, тем больше этих деталей замечала. Правда, Хартфилия была готова прибить одного проходимца прямо сейчас. За то, что тот, выпрыгнув буквально из ниоткуда, будто не заметив ее, сбил с ног. Один момент — и она уже летела на землю, не успев даже сообразить, что произошло. Это было странно, почти невозможно. Потому что не почувствовала опасности, забылась, слишком расслабилась. Спина коснулась земли, в глазах потемнело, в ушах зашумело. А сверху — лицо. Чужое. Незнакомое. Сбитое с толку, но почему-то довольное.       Нет, он, конечно, помог подняться. Подал руку, как истинный джентльмен. Представился. Но чувство мести никуда не делось. Оно засело где-то глубоко, в том самом месте, где жила вся ее злость. Та злость, которую она копила годами. Та, что просыпалась каждый раз, когда кто-то нарушал ее личное пространство. Та, что требовала выхода. Но она сдержалась. Пока что. Только потому, что рядом были люди. Только потому, что не хотелось привлекать внимание. Только потому, что внутри еще теплился тот маленький огонек благоразумия, который говорил: «Не сейчас. Потом. Если полезет еще раз — тогда да».       — Здравствуйте, милая леди, меня зовут Джиха. Прошу меня простить за такое поведение и позволите ли узнать ваше имя? — положив на ладонь Хартфилии свою руку, незнакомец начал извиняться, при этом строя ей глазки.       Голос у него был приятным — бархатным, вкрадчивым, каким-то слишком… сладким. Слишком приторным. Как дешевые духи, которые сначала пахнут цветами, а через минуту начинают вызывать головную боль. Он смотрел на нее с улыбкой. Такая уверенная, такая самоуверенная улыбка, которая говорила: «Я знаю, что ты не откажешь. Мне никто не отказывает». И это бесило больше всего. Бесило до скрежета зубовного. Бесило до желания врезать по этой красивой физиономии, не глядя. Но Люси сдержалась. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Глубоко вдохнула. Выдохнула. И…       Даже не задумываясь, Люси уже чисто на рефлексах ударила того по руке. Шлепок получился звонким — на всю улицу. Рука отдернулась, улыбка на мгновение померкла, но не пропала. Окатила далеко не дружелюбным взглядом — тем самым, ледяным, который заставлял людей пятиться назад, который говорил без слов: «Не приближайся. Не трогай. Уйди, пока можешь». И покинула его в мгновение ока. Один поворот, шаг, другой — и она уже на расстоянии. Не убежала. Не ушла. Просто отошла на безопасное расстояние, за которым этот тип казался уже не таким навязчивым.       Человек был выше, чем она. Значительно. Примерно двадцати-двадцати пяти лет. Фиолетовые глаза — странные, неестественные, такие, что хотелось смотреть и не верить, что они настоящие. И зеленые волосы. Странная внешность — таковых она еще здесь не встречала. Порт Авы был городком маленьким, консервативным. Здесь все знали всех. И если появлялся кто-то новый, это сразу бросалось в глаза. А тут — зеленые волосы. Такое не спрячешь. Хотя… зеленые волосы ей ужасно напоминали одного громовержца. Того самого, что когда-то был рядом. Того, чье имя она уже начинала забывать. И как только эта мысль пришла, образ потянул за собой другие — и там, в голове, всплывали образы и всей оставшейся гильдии. Лица, которые она рисовала по ночам. Имена, которые записывала в маленькую потрепанную тетрадку. Голоса, которые слышала только во сне. Теплые, родные, далекие. Слишком далекие.       Судя по всему, с прической он тоже не заморачивался. Потому как те были просто собраны лентой в низкий хвост — небрежно, на скорую руку, как делают те, кому лень возиться с волосами по утрам. А челка «удачно» прикрывала правый глаз. Очень удачно. Подозрительно удачно. Может, там шрам? Может, что-то, что он хотел скрыть? А может, просто такая прическа. Люси не знала и знать не хотела. Одежда не местная. Империи Сей. Она узнала этот покрой, эти ткани, эти цвета. Сколько раз она видела таких проходимцев на улицах? Достаточно, чтобы понять: ничего хорошего от них ждать не стоит. Обычно они либо шпионы, либо торговцы, либо те, кто ищет легкой наживы. Этот, судя по поведению, явно из последних.       Заприметив в «серой» толпе светловолосую макушку, Джиха быстренько поспешил к ней. Не хватало еще потерять такую красавицу. Его длинные ноги быстро сокращали расстояние, локти расталкивали прохожих, а улыбка снова расцветала на лице, как цветок после дождя. Он не привык, чтобы от него уходили. Не привык, чтобы ему отказывали. И это была его ошибка. Потому что Люси Хартфилия не была похожа на тех, кто сдается. Она не была похожа на тех, кто ведется на сладкие речи и красивые глаза. И если этот нахал думал, что она просто испугалась и убежала… он очень сильно ошибался. Она просто не хотела пачкать руки. Пока что.       И если сначала Люси не обращала на него внимания, успокаивая себя, что им может быть по пути, то после нервы не выдерживали. Она шла быстро, почти бежала, но этот зеленоволосый нахал не отставал ни на шаг. Его тень маячила где-то сбоку, то слева, то справа, то сзади, то снова спереди, когда он обгонял ее и поворачивался лицом, идя задом наперед, лишь бы продолжать смотреть. Она сжимала кулаки, сжимала зубы, сжимала всё, что можно было сжать, чтобы не развернуться и не врезать ему как следует. Но он не понимал намеков. Не понимал, когда она ускорялась. Не понимал, когда она замедлялась. Не понимал, когда она сворачивала в переулок, надеясь, что он отстанет. Он шел за ней, как привязанный.       Он буквально унижался перед ней, прося прощения, делая комплименты, даже на колени встать был готов! Она видела, как он склоняет голову, как разводит руками в стороны, как изображает раскаяние на своем лице. Но в глазах его читалось совсем другое. Не раскаяние. Азарт. Желание. Желание добиться своего. Любой ценой. Он говорил, что она самая красивая девушка, которую он когда-либо встречал. Что ее глаза — как звезды. Что ее волосы — как золото. Что он никогда не простит себе, если она уйдет, не сказав ему хотя бы пару слов. Сладкие, приторные, пустые слова, которые она слышала уже сотни раз от сотни таких же. Правда, разговорить ее у него так и не вышло. Она молчала. Шла. Смотрела прямо перед собой. Игнорировала. Потому что единственный способ победить такого — не дать ему то, за чем он охотится. Внимание.       Люси умело игнорировала назойливого человека. Пару раз, не стесняясь, ударила по некоторым «удобным» местам. Оправдываясь затекшими мышцами. Локоть — в бок. Пятка — по голени. Плечо — в грудь, когда он слишком близко подходил. Каждый удар был точным, выверенным, но не смертельным. Достаточно, чтобы было больно. Достаточно, чтобы он охнул и отступил на шаг. Но недостаточно, чтобы он ушел. Он возвращался. Каждый раз. Словно боль только подогревала его интерес. Словно он воспринимал эти удары не как предупреждение, а как флирт. И это бесило еще больше. Бесило до белого каления. Бесило до желания вытащить катану и показать, на что она способна, когда теряет терпение.       С каждым провалом зеленый дракон все больше входил в азарт. Еще бы! Первая девушка, что не велась на его красоту и дар обольщения. Таких еще надо было поискать! Его глаза горели. Губы растягивались в улыбке, которая становилась все шире с каждым ее отказом, с каждым ее молчанием, с каждым ее ударом. Он не привык, чтобы ему отказывали. Не привык, что его игнорируют. Обычно девушки падали к его ногам после первой же улыбки. Обычно им достаточно было одного комплимента, чтобы растаять. А эта… эта была другой. Она была крепким орешком. И чем сложнее становилась задача, тем больше ему хотелось ее решить. Это был уже не просто интерес. Это была одержимость. Маленькая, зарождающаяся, но уже пускающая корни.       Последнее, чего Джиха стал добиваться, причем очень упорно, — ее имя. Он спрашивал снова и снова. Перефразировал вопросы. Использовал разные подходы. То с нежностью, то с настойчивостью, то с мольбой в голосе. «Скажи мне, как тебя зовут, и я отстану». «Всего одно слово, и я исчезну». «Я не могу уйти, не зная, кому принадлежит это прекрасное лицо». Ложь. Всё это была ложь, и Люси это знала. Если бы она сказала имя, он бы не отстал. Он бы цеплялся за это имя, как за якорь. Он бы искал ее снова и снова. Поэтому она молчала. Шла. Терпела. И только когда они дошли до самого дома ключницы, когда ее рука уже легла на дверную ручку, когда нервы окончательно сдали — она развернулась. И сказала.       — Люси Хартфилия, а теперь оставь меня в покое, — произнесла она, и каждое слово было как пощечина. Холодная, звонкая, уничтожающая.       Закрыв дверь прямо перед носом парня, кареглазая чуть не зарядила тому по носу. Дерево глухо стукнулось о косяк, раздался тот самый противный звук, который она так не любила, но сейчас он был ей приятен. Потому что этот звук означал, что между ними теперь стена. Что он снаружи. Она внутри. Что можно выдохнуть. Люси даже как-то огорчилась своему маленькому провалу. Так ведь хотелось насолить! Ей казалось, что если бы дверь закрылась на долю секунды позже, если бы он не успел отшатнуться, то удар пришелся бы точно по цели. И этот хруст, этот вскрик, эта боль — они бы стали прекрасной точкой в этом дурацком вечере. Но не судьба. Не в этот раз.       Тот еле успел отскочить подальше. Его глаза расширились, когда он увидел, как дверь летит прямо на него. Инстинкты сработали быстрее разума — он отпрянул назад, споткнулся о ступеньку, едва не упал, но удержался. Иначе увесистый синяк бы у него точно остался. А может, и не только синяк. Люси, стоя за закрытой дверью, прижалась к ней спиной и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Глубокий вдох. Выдох. Еще раз. Тишина. За дверью было тихо. Значит, ушел. Или затаился. Но сейчас это было не важно. Она была дома. Она была в безопасности. Она могла наконец сбросить маску и позволить себе быть уставшей. Злой. Раздраженной. Настоящей. А завтра… завтра она подумает, что делать с этим навязчивым зеленым безобразием, если он посмеет появиться снова.

Конец Flashback

      После этого ее преследовали буквально на каждом шагу. Куда бы она ни пошла — он был там. Стоило ей выйти за порог дома — а вот и он, стоит у калитки, прислонившись к забору, с той самой дурацкой улыбкой на лице. Караулили у дома. Даже когда она вышла на работу, Джиха не спешил оставлять ее в одиночестве. Он приходил рано утром, когда магазинчик только открывался, и уходил поздно вечером, когда последний покупатель уже скрывался за дверью. А между этими часами он просто стоял. Иногда — у входа, прислонившись к стене. Иногда — напротив, через дорогу, наблюдая. Иногда — внутри, делая вид, что выбирает товар, хотя прекрасно знал, что ему ничего здесь не нужно.              Подолгу стоя у магазинчика, привлекая клиентов. И это была единственная вещь, за которую Люси могла быть ему благодарна. Потому что его странная внешность — эти зеленые волосы, эти фиолетовые глаза, эта вызывающая улыбка — действительно привлекала внимание. Люди заходили посмотреть на него, а уходили с покупками. Хозяйка была довольна. Выручка росла. А вот Люси… Люси была на грани.       Конечно, обильное количество покупателей ее радовало. Это были деньги. А деньги — это спокойствие. Это возможность помочь Наоми, купить детям сладостей, позволить себе лишний раз не думать о том, что будет завтра. Но вот общество бабника, как та уже его прозвала, нет. Оно было как заноза. Маленькая, но бесконечно раздражающая. Ее нельзя было не заметить, от нее нельзя было избавиться, и каждое движение причиняло боль.       Только не физическую. Душевную. Потому что этот человек не понимал слова «нет». Не понимал, когда она отворачивалась. Не понимал, когда молчала. Не понимал, когда прямо говорила ему уйти. Он просто не слышал. Или не хотел слышать. И это было хуже всего.       — Люси, ты в этом уверена? — Джиха следовал за Хартфилией по пятам, не желая отставать.       Его голос звучал где-то за спиной — такой навязчивый, такой назойливый, такой… знакомый. Нет, не он сам. А интонация. Та самая настойчивость, с которой он задавал свои вопросы, не принимая ответа, пока не услышит то, что хочет. Он шел за ней, не отступая ни на шаг, и каждый его шаг отдавался где-то в затылке глухим, раздражающим стуком. А еще, видимо, чтобы она не расслаблялась, каждые несколько минут задавал однотипные вопросы. «Ты точно не передумаешь?», «Может, дашь мне шанс?», «Почему ты такая холодная?», «Разве я тебе не нравлюсь?». Один и тот же набор фраз, которые она слышала уже десятки, сотни раз. И каждый раз отвечала одно и то же.       — Уверена, — в который раз повторяя одну и ту же фразу, девушка пыталась держаться стойко.       Голос ее звучал ровно, спокойно, без эмоций. Но внутри все кипело. Внутри бушевал ураган, который она сдерживала из последних сил. Как можно сохранить спокойствие, когда человек, которому ты уже отказал и не раз, все равно лезет к тебе? Когда он не слышит твоих слов? Когда он не видит твоего состояния? Когда он просто не хочет замечать ничего, кроме собственного желания? Мысли в голову лезли не самые лучшие.       Одна темнее другой. Одна страшнее другой. Она думала о том, как было бы хорошо, если бы он просто исчез. Как было бы хорошо, если бы она могла сделать так, чтобы он больше никогда не появился на ее пути. Как было бы хорошо, если бы она могла просто… взять и уйти. Далеко. Туда, где никто ее не найдет. Где не будет ни этого бабника, ни его глупых вопросов, ни его назойливого внимания.       Казалось, ее сердце было готово ухнуть вниз, когда уставшее сознание нарисовало вместо бабника — Нацу. Ее Нацу! Это произошло внезапно. Она шла по улице, слушала этот надоедливый голос за спиной, и вдруг — раз — и перед глазами уже не зеленые волосы, а розовые. Не фиолетовые глаза, а черные. Не навязчивый бабник, а тот, кого она потеряла так давно, что уже начала забывать его лицо. Тот, кто был ей дороже всех. Он тоже часто доставал ее, задавая странные, порой глупые вопросы. Бывало, даже по нескольку раз, если ответ не устраивал, либо тот не мог запомнить чего-то. «Люси, а почему небо голубое?», «Люси, а ты голодна?», «Люси, как думаешь, кто победит?». И она отвечала. Смеялась. Злилась. Иногда била по голове. Но никогда не хотела, чтобы он ушел. Никогда. Даже когда было слишком громко. Даже когда было слишком шумно. Даже когда она хотела побыть одна.       Да, было время. Светлое, теплое, полное жизни. Когда они бегали по заданиям, когда ели в обнимку, когда спали под открытым небом, когда дрались плечом к плечу. Но оно уже прошло. Заклинательница должна жить дальше. Дальше ради них! Ради тех, кто остался в прошлом. Ради тех, кто верил в нее. Ради тех, кто отдал свои жизни, чтобы она могла идти вперед. Она повторяла это себе каждое утро. Каждый вечер. Каждый раз, когда воспоминания накатывали слишком сильно. Но тогда почему все это снова посещает ее блондинистую головку? Почему она не может просто забыть? Почему каждый навязчивый дурак, каждый глупый вопрос, каждая назойливая улыбка возвращают ее туда — в прошлое, которого больше нет? Почему сердце болит так сильно, что хочется кричать, а слез нет? Она не знала. И, наверное, никогда не узнает. Но одно она знала точно: этот бабник — не Нацу. И никогда им не станет. А значит, нечего его терпеть. Нечего жалеть. Нечего бояться его обидеть. Пора ставить точку. Окончательную. Бесповоротную.

Человеческая память — странная вещь. Она упрямо хранит то, что хочется, как можно скорее забыть…

      Она пыталась. Так долго пыталась контролировать себя, запереть воспоминания на замок. Спрятать их куда-нибудь глубоко-глубоко, в самый дальний уголок сознания, завалить сверху другими мыслями, другими заботами, другой жизнью. И в то же время… их улыбки, смех, лица — они то, ради чего она живет. Забудь она их — что будет тогда? Смысл жизни резко исчезнет. Не постепенно. Не медленно. А резко, одномоментно. Без них она пуста. Без них она никто. Без них она просто кукла, которая ходит, говорит, улыбается, но внутри которой нет ничего. Ни огня. Ни тепла. Ни надежды.       Взять хотя бы ближайшие пару лет. Бывали дни, когда всё валилось из рук. Когда опускались руки, и не хотелось даже вставать с кровати. Когда казалось, что всё бессмысленно — и борьба, и жизнь, и эти бесконечные попытки двигаться дальше. Стоило ей отчаяться в жизни — как, вспомнив их, их слова и дружеские подколы, на сердце становилось легко. Не то чтобы легко-легко. Не то чтобы боль уходила полностью. Но появлялась та самая маленькая искра, которая разгоняла тьму. Та самая капля тепла в океане холода. Нацу… Эльза… Венди… Грей… Леви… Мастер… Мираджейн… Иксиды… Дождия… вся гильдия. Хвост Феи. Как же ей их не хватало. До физической боли в груди. До комка в горле. До дрожи в пальцах. Хотелось снова увидеть. Снова. Хотя бы раз. Хотя бы одним глазком. Хотя бы во сне — но так, чтобы запомнить. Чтобы потом, проснувшись, можно было хотя бы несколько минут лежать с закрытыми глазами и чувствовать, что они рядом. Что они не ушли. Что они всё еще здесь, где-то за поворотом, за следующим углом, за дверью, которую стоит только открыть.       Люси было не жалко за тот поступок, который она совершила. Ни капли. Ни на миг. Она знала, что это было правильно. Что иначе нельзя. Что если бы пришлось выбирать снова — она выбрала бы то же самое. Но это означало остаться одной в мире, полном неизвестности. Цена, которую она заплатила. И продолжает платить каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Потому что одиночество — это не когда ты одна в комнате. Это когда ты одна во всем мире. Когда вокруг сотни людей, но ни один из них не знает тебя настоящую. Не помнит, какой ты была. Не понимает, почему ты смотришь в пустоту и улыбаешься чему-то, чего нет. Это быть призраком среди живых. Или живой среди мертвых. Она так и не поняла, что хуже.       Очнувшись в этом мире, Хартфилия заводила новые знакомства, находила новых друзей. Она старалась. Правда старалась. Открывалась людям, тянулась к ним, давала шанс. Но они не задерживались надолго. Где-то люди разочаровывались в девушке — и просто оставляли ее одну. И именно в то время, когда поддержка других была крайне необходима, словно глоток свежего воздуха для умирающего от жажды. Когда внутри все рушилось, когда мир казался серым и чужим, когда нужна была хоть одна рука, которая сжала бы твою и сказала: «Я здесь. Ты не одна». Но этой руки не было. А некоторых забрала смерть. Внезапная, жестокая, несправедливая. Та, что не спрашивает разрешения. Та, что приходит, когда ее не ждешь, и забирает тех, кого ты успел полюбить. Оставляя после себя только пустоту и боль. И снова — одиночество. Бесконечное, как море. Глубокое, как небо.       Златовласка не менялась. Внешне она осталась той же самой восемнадцатилетней девушкой. Уж сколько лет минуло — а она не изменилась ни капли. Те же черты лица. Та же фигура. Те же глаза, в которых иногда мелькает что-то древнее, усталое, слишком взрослое для такой юной оболочки. Это была также одна из причин, почему она покидала всех. Рано или поздно. Дети росли — она нет. Взрослые старели — она нет. Данная аномалия пугала. Сначала людей это забавляло — «Ой, ты совсем не меняешься, наверное, хорошо ешь!» — но со временем забава сменялась беспокойством. Беспокойство — страхом. Страх — отвращением. И от нее предпочитали избавляться. Оставляя одну. Как ненужную вещь. Как сломанную игрушку. Как-то, что нарушает привычный порядок вещей. Люси не была виновата в этом феномене. Это не она выбрала быть такой. Не она просила об этом даре или проклятии — она уже не знала, как это называть. Тогда за что ей это? За что ей каждый раз смотреть, как уходят те, кого она успела полюбить? За что ей оставаться, когда все уходят? За что ей помнить, когда другие забывают? За что? Она не знала ответа. И, наверное, никогда не узнает. Но продолжала жить. Потому что другого выхода не было.       Эти люди, вторгнувшиеся в ее жизнь так неожиданно, изменили ее. Придали смысл. Братик — Рен, сестричка — Кира, а еще Наоми, человек, практически заменивший мать. Они стали для нее новой семьей. Не взамен старой. Дополнением. Еще одним домом, куда можно вернуться, когда устанешь от дороги. Еще одним причалом, где можно бросить якорь и не бояться, что тебя унесет ветром. Они не смогли заставить ее забыть. И не пытались. Они просто были рядом. Просто жили своей жизнью, впуская ее в свой круг, не задавая лишних вопросов, не требуя невозможного. Их общие воспоминания были словно новые страницы в ее истории. Старые же никуда не делись. Они остались там, в глубине, пожелтевшие, потрепанные временем, но такие дорогие. И те, и другие были частью ее. Частью того, кем она стала.       Она продолжала вспоминать свое старое прошлое. Оно не уходило. Не исчезало. Не стиралось, как она когда-то боялась. Оно просто… видоизменялось. Становилось менее острым. Более далеким. Как картина, на которую смотришь с другого конца комнаты — краски все те же, но детали уже не разглядеть. Случались и приступы, когда слезы просто не могли остановиться. Это накатывало внезапно — запах, звук, случайно оброненное слово, и вот уже ком в горле, и глаза щиплет, и дышать тяжело. Просто минутный порыв — и всё. Снова пустота. Не та, ледяная, бесконечная, которая была раньше. А какая-то другая. Теплая, но грустная. Одиночество просто забирало ее душу с собой потихоньку. По крайней мере, так было на протяжении долгих лет скитания. Раньше — да. Но сейчас… сейчас стало легче. Не намного. Но достаточно, чтобы не сдаваться.       — Эй, Люси, над чем задумалась? — Джиха опустил свою руку на плечо блондинки, призывая ее обратно в бренный мир.       Голос его вырвал ее из глубины мыслей. Она моргнула. Несколько раз. Медленно, словно просыпаясь после долгого сна. Похлопав слегка глазами и мотнув головой в разные стороны в знак отрицания, Хартфилия улыбнулась. Не той дежурной, вежливой улыбкой, которую она раздавала покупателям в магазине. Не той холодной, колючей усмешкой, которой она встречала его назойливые ухаживания. А другой. Теплой. Мягкой. Настоящей. Парень словно замер на время. На секунду. Одно мгновение. Она улыбнулась ему! Чисто и искренне! Не сквозь зубы. Не через силу. Не потому, что надо. А просто так. Потому что захотелось. Потому что внутри что-то оттаяло.       Джиха готов был поклясться, что сейчас перед ним стоял не человек. Не обычная девушка. Может, бог или ангел? А что? Она была похожа. Светлые волосы, развевающиеся на ветру. Мягкий свет в глазах. Такая умиротворенная, такая далекая от всего мирского. Ледяной тон и голос — всего лишь маска. Сейчас же она была настоящей. Он стоял и смотрел, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это мгновение, боясь, что она снова спрячется за своей холодностью и станет прежней — недосягаемой, неприступной, чужой. Но она не пряталась. Она просто стояла и улыбалась. И этого было достаточно.       — И все-таки, куда ты идешь? — спросил он, едва дыша.       Голос его дрогнул — впервые за все время их знакомства. Впервые он не был уверен в себе. Впервые он не строил глазки, не играл роль, не пытался казаться тем, кем не был. Он просто спросил. И ждал ответа. По-настоящему ждал. Не ради того, чтобы продолжить разговор. Не ради того, чтобы снова привязать ее к себе. А потому что ему было интересно. Потому что он хотел знать. Потому что она вдруг стала для ним чем-то большим, чем просто красивая девушка, которая не велась на его чары.       — Я направляюсь к холму, там, где можно увидеть всю красоту Авы… — не скрывая уже ничего и идя со спокойной, чистой душой, Хартфилия наслаждалась каждым моментом в обществе дракона.       Слова лились легко, свободно, без той привычной настороженности, которая обычно сопровождала каждое ее движение в присутствии этого человека. Она не знала, почему сейчас, почему вдруг. Может быть, устала быть одной. Может быть, слишком долго носила маску. Может быть, просто пришло время. Она еще с первого их знакомства узнала о его тайне. Хоть никогда и не говорила про это. А зачем? У каждого есть секреты. У каждого есть то, что он прячет от чужих глаз. И если человек сам не хочет рассказывать — значит, не время. Значит, не нужно. Значит, так надо. Она чувствовала это — то, что он скрывал. Какую-то другую сущность, спрятанную глубоко внутри, под слоями лжи и притворства. И это не пугало ее. Потому что она и сама была не тем, кем казалась. Потому что она знала, каково это — прятать свою настоящую природу, боясь, что тебя не поймут, отвергнут, изгонят.       Он принял ее такой, какой она стала. Не косился на ее странности. Не пытался залезть в душу, вытащить наружу то, что она хотела спрятать. Он просто был рядом. И этого оказалось достаточно, чтобы она почувствовала что-то вроде… доверия. Хрупкого, еще не окрепшего, но уже существующего. А она будет молчать о его секрете. Потому что это не ее тайна. Потому что она знает, как больно, когда кто-то раскрывает то, что ты хотел спрятать. Потому что она не хочет причинять боль тому, кто, возможно, стал ей небезразличен. Они шли к холму — двое, не похожих на других, связанных чем-то, что нельзя было объяснить словами. Впереди был закат. Впереди было море. Впереди была тишина, в которой не нужно было ничего скрывать. И этого было достаточно. На сегодня. На сейчас.