Королева

      Я не знал, сколько прошло времени — пробуждая от странного полусна, моего слуха коснулся звук, который я узнал бы, даже не слыша его вовсе, даже если бы он был одним лишь почти не ощутимым током воздуха.       Тихий шепот самой тишины, шелест вороньего оперения...       Еще не открыв глаза, повинуясь только своим инстинктам, попытался схватится за оружие — которого при мне, естественно, не было. Рывком поднялся и сел на постели, напряженно вглядываясь в темноту. Оплавленные чадящие свечи были бессильны разогнать густую чернильную тьму ночи, и тем более — явить взгляду того, кто принес с собой шелест вороньих перьев.       Вспышка гнева и ярости была острой, обжигающей — но едва ли не в тот же миг к моей спине мягко прижалось прохладное женское тело.       — Успокойся, милый, — ее шепот коснулся моего уха теплым дыханием, и по ее ясному голосу я понял, что она не спала. — Это всего лишь...       — Что он делает в твоей спальне? — перебил я ее, и вопрос вырвался прежде, чем я успел поймать за узду свою волю. Даже для того, кому самой королевой было дозволено несравнимо больше, чем другим, это было слишком!       Ответом мне был тихий смех.       Аннализа мягко оттолкнула меня и поднялась, небрежно набросила на плечи прозрачное неглиже — этот наглец, посмевший заявиться в спальню к королеве, даже не подумал отвернуться, но ее это, казалось, нисколько не смутило.       Одно невозможно долгое мгновение я пытался справиться с непонятным и непривычным чувством падения в пропасть — когда смог понять, что это за бессильное чувство.       Унижение. Липкое, парализующее унижение...       В темноте ночи всё казалось нереальным, призрачным, обманным как тени сна — и она, женщина, с которой я только что делил постель, и эта неуместная темная фигура... Я обвел взглядом сгусток тьмы, имевший очертания человека в плаще с вороньим оперением. Серебряная маска повернулась ко мне, отразив тусклый лунный блик, задержалась гораздо дольше, чем следовало. Однако он тут же отвернулся, едва только к нему приблизилась королева.       Ворон привычно опустился перед ней на одно колено, и Аннализа взяла из его рук маленькую бутылочку, поднесла к глазам, рассматривая.       — И это всё? — наконец спросила она с неудовольствием. Спрятала в шкатулку подношение Ворона, бросила на него недовольный взгляд. — Это не то, что ты должен был сделать.       Ответом ей был лишь треск догорающих свечей. Но королева будто ответа и не ждала, отвернулась, моментально потеряв к нему интерес. Лишь скучающе взмахнула рукой, указывая ему на дверь.       — Пошел вон.       Секунду Ворон помедлил, склонив голову еще ниже — и в этот момент он вдруг отчетливо напомнил мне пса, молчаливо просящего прощения у хозяйки за свой промах.       — Уходи, не утомляй меня, — повторила Аннализа, не удостоив его даже взглядом.       Ей не было дела до своего цепного пса.       В ночной мгле красная ткань балдахина казалась черной и такая же мгла медленно заволакивала мои мысли. Мне было мерзко. И так чуждо, что я — ставший свидетелем странного визита Кровавого Ворона — самому себе вдруг показался чужаком. Таким же цепным псом, как и он, продавшим себя порочной богине за одну лишь чувственную улыбку.              Снежная пыль порхала, сверкающими облачками взлетала в воздух из-под наших ног. Смешивалась с брызгами крови, словно украшая красные капли мертвым серебристым мерцанием.       Клинок пел, рассекая воздух — он тоже хотел крови, жаждал ее, как весь этот забытый и погребенный под снегом мир. Стройная фигурка охотницы стремительно двигалась, словно летала, почти не касаясь ногами снежного наста. Я уклонялся, иногда позволяя ей дотянуться до меня — и с удивлением понимал, что где-то внутри зашевелилось, просыпаясь, старое полузабытое чувство... радости? Упоения боем? Боем, который больше был похож на танец, где именно я задавал ритм и темп, а она — эта охотница — подчинялась, как послушная партнерша. Слушалась меня, безоговорочно принимала мои правила — и мы кружились в нашем смертельном танце, и даже я уже не знал, кого из нас заберут к себе мертвые снега Кейнхёрста...              — Скажи мне... С Лоуренсом в самом деле что-то происходит из-за его экспериментов с кровью?       Светлые волосы шелковым водопадом заструились вдоль ее обнаженного тела, упали на меня, рассыпались по подушкам.       — Я всего лишь охотник, — ответил я, с совершенно особым удовольствием пропуская между пальцев ее светлые локоны. — Наши пути не пересекаются.       Мне не понравился тот жадный интерес, с которым она спрашивала о Первом Викарии — и спрашивала уже не впервые, но я, внутренне поморщившись, не стал говорить этого вслух.       — Но ты же должен хоть иногда видеть его, — вкрадчиво заметила она. — Только не говори, что глава Палачей не имеет отношения к...       — Не имеет, — твердо сказал я, и отчего-то мне вспомнился минувший день.       «Кейнхёрст — отражение будущего и гибели нашего мира. Высокородные аристократы далеки от земной грязи» — корявым почерком было написано в записке, переданной мне нынешним утром младшим служителем Главного Собора. В дрожащих буквах едва угадывался почерк Первого Викария, словно ему было тяжело удерживать в руках перо. Но тогда моё сердце ёкнуло, забилось от глуповатого радостного ожидания — и все остальные мысли покинули меня со стремительностью падающей звезды.       Направляясь в Кейнхёрст снова, я уже даже забыл о том раздражении, с каким ехал сюда впервые. Сейчас я хотел видеть замок, его заснеженную каменную гармонию — и её... Королеву. Рвался к ней, как влюбленный мальчишка.       Не хотел признаваться себе в этом, но не мог перестать о ней думать. Кем бы ни была Аннализа, и кем бы для неё ни был я — мне это было безразлично.       «Кровавый Ворон? — однажды переспросила она меня с насмешливым удивлением, — Всего лишь марионетка. Он поклялся служить мне, и он будет это делать. Даже если я прикажу умереть за меня».       И пусть я, как и Ворон, продался ей за колдовское мерцание ее глаз или за сияние лунного света на ее обнаженном теле. И пусть я, как и Ворон, был для нее всего лишь игрушкой. В тот миг я знал лишь, что она хочет видеть меня — и это наполняло радостью и восторгом.       И гневом, злостью на самого себя, отчаянием... Но и это ничего не могло изменить.       Аннализа опустила пальцы в мой кубок, позволила нескольким каплям вина упасть мне на грудь. И во мгле, грубо размешанной скудным светом оплавленных свечей, они расплылись кровавыми пятнами.       — Значит, ты не знаешь, что за новая игрушка могла настолько увлечь мастера Виллема?       Разговор зашел в опасное русло, и даже смутное раздумье об этом уже заставляло вдвойне тщательно подбирать свои слова.       Я знал о том, чем занимается Бюргенверт. В конце концов, я воочию видел — Лоуренс сам отдал им то отвратительное нечто, что королева назвала «новой игрушкой». Это было настолько мерзко, что картина из прошлого до сих пор стояла у меня перед глазами — прозрачный сосуд со слизистым комком внутри, пропахшим солью и рыбьими потрохами. Но самое омерзительное было то, что этот комок имел очертания ребенка — и когда сосуд поворачивали, то казалось, что эта мерзость как живая шевелила ручками и ножками и издавала хлюпающие задыхающиеся звуки.       Вспомнить об этом было неприятно.       — Думаю, что Первый Викарий знает об этом лучше меня.       Она снова опустила пальцы в вино, и еще несколько багровых капель упали на меня, слились в тонкий ручеек, который медленно потек вниз по груди и животу. Аннализа наклонилась — ее волосы укрыли меня мягкой атласной пеленой — и проворно поймала язычком влажную кроваво-красную дорожку.       Я выдохнул — внутри всё поджалось в ожидании продолжения ласки. Но она неожиданно остановилась, с мстительной усмешкой подняла на меня свои изумрудные глаза.       — Лоуренс? — переспросила королева. — Ах, но я не видела его так давно... — капли вина на ее губах блестели как кровь, и она облизала их, — И спросить у него не могу. Но раз уж ты здесь вместо него...       Не справившись с раздражением, я запустил руку ей в волосы, намотал их на кулак, стиснул, не позволяя отодвигаться.       — Вместо него — в Кейнхёрсте? Или в твоей постели?       Аннализа ахнула, по ее телу прошла дрожь.       — Какая разница? Я могу решить, что ты ревнуешь, — прошептала она, с туманной улыбкой прикрывая глаза.       Стерва. В открытую сравнивала меня с другим — и вожделение уже привычно смешивалось со злостью и... ревностью?       — Ответь.       — Ты меня утомляешь... Это так скучно.       Я разозлился не только из-за того, что меня так нахально сравнивали с другим мужчиной. Из-за многого... А ведь я только недавно был согласен с тем, чтобы королева считала меня своей игрушкой.       Отпустил ее волосы и почти грубо отодвинулся. Рывком поднялся с постели, даже не заботясь о том, как это может выглядеть.       — Полагаю, мне пора... ваше величество, — не сумев сдержать тон, резко выговорил я. Но Аннализу, казалось, это только позабавило.       Она перевернулась на живот, оперлась подбородком о ладонь — и каждое ее движение было исполнено такой невероятной грации, что это почти лишало меня собственной воли. Наверное, я мог бы смотреть на нее вечно.       — Сбегаешь? — насмешка отчетливо прозвенела в серебристой трели смеха. Донеслась до меня, ударилась как будто о самое сердце, отдавшись вглубь яростью и отчаянием.       На один невозможно короткий миг мне довелось забыть обо всем, как доводилось забывать всегда — о цели моего очередного визита в Кейнхёрст, о том, кто она есть. Стоило лишь ей позвать меня...       Поманить к себе как своего верного пса.       И я сам позволял этой ведьме втянуть себя в иллюзию — как позволил тогда, когда впервые оказался в этой самой спальне, и как позволял каждый раз, когда меня звал к себе этот взгляд зеленых глаз.       — Я не делю постель ни с кем, кроме тебя. Ты мне не веришь, любимый? — Аннализа снова повернулась на спину, не сводя с меня взгляда. Мерцание её глаз, посеребренное лунным светом, околдовывало и завораживало.       И реальность, напомнившая о себе болезненным и колким холодом, вдруг снова отступила, когда королева протянула ко мне руки, призывно распахнула объятия.              Снег взлетал, кружился вокруг нас, смеялся над нами — метель и ветер взвихряли холодное пушистое серебро, раскидывали его радугой на фоне белых замерзших небес. Стремительный металл клинков со свистом сшибался, зло шипел, преисполненный гнева и восторга. Кровь окропляла белый наст, брызгала во все стороны — но разве могли мы заметить хоть что-то кроме друг друга?              — Церкви что-нибудь известно о последних изысканиях Бюргенверта? — приподнявшись надо мной, она заглянула мне в лицо.       Алый шелк смятой постели прошелестел, когда Аннализа выбралась из моих рук. Лукаво-капризная улыбка удивительно шла ей, делая ее похожей на игривую нимфу — а разве нимфа может о чем-то спрашивать серьезно?       — Я же говорил тебе — только глухой не слышал о том, что марионетки Бюргенверта выкопали из-под земли какую-то очередную мерзость. — улыбаясь в ответ, ответил я. Откинулся на подушки и закинул руки за голову, — И кроме этой мерзости мастера Виллема больше ничего не интересует.       Аннализа медленно повернулась ко мне.       — Стало быть, Церковь знает о Запретной крови?       — Первый Викарий делится со мной далеко не всем... — я невольно прикипел взглядом к стройному женскому телу, проскользил вверх и вниз, обводя глазами безупречные формы Аннализы, — Запретная кровь... С каких пор интересы Кейнхёрста начали совпадать с интересами Церкви или Бюргенверта?       Свет догорающих свечей матовой дымкой охватывал ее стан, золотил кожу. Не сводя с меня глаз, она подняла руки, не спеша собрала волосы, перекинула их за спину, словно убирая всё, что могло скрывать ее от меня.       Она не озаботилась тем, чтобы одеться — и я, глядя на нее, тяжело сглотнул. Каждый раз, когда я смотрел на нее, испытывал какое-то мальчишеское волнение, словно впервые видел женское тело.       И даже теперь, спустя много ночей, проведенных в ее спальне, меня это все еще удивляло.       — Бюргенверт не ведет больше никаких раскопок. С тех пор, как у них произошел несчастный случай с теми двоими... — она качнула головой, обрывая себя на полуслове, и я в который раз подумал о том, насколько же больше, чем мне, известно ей. — Но ты ошибаешься, любовь моя — их новая игрушка не из подземных лабиринтов. И во всяком случае, эта, как ты выразился, мерзость — ключ ко многим тайнам, — сказала она с легкой улыбкой. — Где бы они ее ни взяли... — добавила она после секундного раздумья, — Возможно, не напрямую, но... да, это в интересах Кейнхёрста.       О да, не из подземных лабиринтов — и это я знал, но не счёл нужным говорить вслух. Сколько времени миновало с тех пор, я уже не смог бы припомнить... Но двое охотников — из тех вольных, что не подчинялись никому, кроме Первого Викария — вернулись тогда со своей страшной находкой.       Что они делали на Побережье — известно одним лишь Богам, но с тех пор о них больше не было известно ничего. Ни о суровом молчаливом охотнике, ни о его юной ученице.       Энтузиазм мастера Лоуренса тогда быстро угас, и, если бы я был склонен предполагать в Первом Викарии страх, то решил бы, что он... хм... боялся? А иначе как бы я мог еще объяснить его сумрачную угрюмость и внезапно появившуюся привычку запирать двери.       — Например? — спросил я.       Аннализа взяла со столика кувшин с узким горлышком и резной золотой кубок, преувеличенно-легкомысленно пожала плечами.       — Не знаю... Правители Кейнхёрста всегда были немного... эксцентричны. Взять хотя бы историю вот этой короны, — она указала кувшином на одну из картин. — Один из наших предков создал предмет якобы для защиты Кейнхёрста от вторжений извне... Корону.       «Вторжений извне... — зачем-то повторил я про себя, — Уж не их ли стал бояться Первый Викарий, когда начал выставлять охрану возле дверей своих покоев? Или чего-то другого?»       Я не знал, чем может быть это «другое». Первый Викарий запирался у себя, но по ночам, когда он тревожно засыпал в кресле, мы все, кто был его охраной, слышали бессвязное бормотание. Мастер Лоуренс вскрикивал во сне, призывал бояться нечистой крови, а потом принимался визгливо плакать как безумный старик. Палачи могли оградить его от любой угрозы извне, но против угрозы, порожденной его собственным разумом, мы были бессильны.       — Чем она должна была отпугнуть предполагаемых захватчиков? — я деланно-легкомысленно усмехнулся. — Своим глупым видом?       — Мастер Виллем в чем-то прав, — улыбнулась она, налила в кубок вино и подала его мне, — Ах, любовь моя, ты даже не пытаешься понять... Дело не в самой короне, а в том, кто носит ее. Для тех, кто не связан с нами кровными узами, замок будет иллюзией. И войти можно будет лишь двумя путями. Либо стать одним из нас, либо надеть корону.       — Прекрасная детская сказка. Ты позвала меня только за тем, чтобы рассказать об этом? — я одной рукой принял кубок, другой — поймал Аннализу за узкое запястье.       Ах, до чего же прекрасна была она, моя нимфа, моя лунная богиня!.. Как далека она казалась мне от той грязи, что творилась в разуме ученых!       — Возможно, — лукаво улыбнулась она, позволяя мне привлечь себя. — А возможно и нет. — и спросила, в один момент став несравнимо серьезнее: — Скажи... Отчего ты не доверяешь мне, любимый?       — Я доверяю. Но зачем ты рассказываешь мне о мастере Виллеме, Бюргенверте? Корона связана с его изысканиями?       Тронутый серьезным и немного наивным тоном, с каким мне был задан тот вопрос о доверии, я ответил со всей серьезностью и — Боги милосердные! — в тот момент я почти верил ей.       — Конечно же нет. Но мне нравится сама идея о том, чтобы создать свою сказку. А среди всех лишь ученые Бюргенверта ближе других к этому... Знаешь ли ты, что в Кейнхёрсте всегда был лишь один правитель? — внезапно спросила она.       Я замер. И от удивления смог лишь неопределенно пожать плечами.       — Но это не значит, что я не могу выбрать себе супруга, — продолжала она.       — Выбрать... себе..?       Королева засмеялась тихим мелодичным смехом, забралась на меня верхом. Взяла со смятой постели маленькую подушку, со смехом же шлёпнула меня ею.       — Ах, мастер Логариус... ну какой же ты скучный!       — Совершенно верно, — ответил я, выдергивая из ее рук подушку и запуская куда-то в угол. Опрокинул Аннализу на постель и чуть придавил своим телом.       Хватит разговоров.       Дальнейшее происходило без слов, но не в молчании — и лишь лунный свет был свидетелем стонов и вздохов, растворяющихся в ночной тиши.              Метель давно сорвала шелковую повязку с лица охотницы, открыв мне ее тонкие благородные черты. Белокурые волосы трепетали на ветру, и боль словно украшала собой изумрудное мерцание ее глаз. С угла рта побежала тонкая струйка крови — и даже это было частью нашей смертельной гармонии.       Наш бой, быстрый как сама мысль, сближал нас, делал единым существом, заходящимся в восторге агонии — и мы сами стремительно летели к самому краю пропасти, за которой нас ждал лишь Хаос...              Клубы остывающего черного дыма еще долго застилали небо, даже когда улеглось раскаленное марево пожара. Поднимались нехотя, словно лениво, растекались по изломанной линии горизонта, и иногда ветер приносил запах... нет, не дыма. Безысходности, мрачного и обреченного обещания того, что это еще не конец. И даже теперь, когда стих рев огня, полыхавшего над Ярнамом много дней и освещавшего горизонт красным заревом, ветер по-прежнему нес с той стороны еще горячую пепельную пыль.       Как и все вокруг, я тоже понимал — это только начало.       Начало, имеющее горький привкус гари и горелой шерсти.       «Первый Викарий... Охотники... Приказ...» — шептались вокруг, опасливо косились на меня, расступались, давая дорогу. Но шептались тихо, не говоря ничего вслух или тем более не говоря ничего в лицо мне или моим ребятам. Это было мудро — сожжение не было нашей работой, но если бы приказ был отдан Палачам, то мы выполнили бы его.       Я шел быстро, почти бежал, и на бегу уже не смотрел на рваные клочки пепла, что ветер трепал над останками Ярнама, хотя со ступеней Главного Собора они были видны особенно отчетливо. Что-то подгоняло меня, тащило, заставляя торопиться всю дорогу из Кейнхёрста, гнать почти без остановок. И оно же гнало меня сейчас, вынуждало перепрыгивать через две ступеньки лестницы, ведущей в Главный Собор.       Может быть, меня подгоняли черные клубы дыма, поднимающиеся из-за горизонта. Или странное чувство, скрипящее на зубах пепельной пылью, а сейчас — непривычно притихшая толпа, собравшаяся не у самого Собора, а на некотором отдалении. Или почти слившиеся с сумерками фигуры моих ребят, которые замерли в строгом порядке между толпой людей и дверями Собора, словно защищали что-то или кого-то. Только я не смог понять, что или кого — и от чего они защищали.       Остывающая гарь смешивалась с обильно хлынувшим мне в лицо запахом крови, становилась все гуще и будто бы липла к коже по мере того, как я приближался к Собору. Ворота были открыты, и из них рекой лилась вонь крови и сырой звериной шкуры — я давно привык и к тому, и к другому, но сейчас неясный ужас поднимался откуда-то из глубины, колыхался где-то у самой поверхности сознания, грозил прорваться сквозь тонкую и зыбкую грань...       «...не знаю, что дадут Церкви эти визиты в Кейнхёрст, — клочком дыма всплыли в памяти слова последней записки, написанной дрожащим размашистым почерком, словно мастер Лоуренс окончательно разучился писать. — Но опасайся. Не Бюргенверта. И не Кейнхёрста. Но — того, что они могли бы получить друг от друга...»       Тогда я мало что понял из написанного. Теперь же...       — Знание?! — заходилось кричащим смехом существо, сидя на полу Главного Собора. Вокруг него разливались целые озера крови, шевелились, когда он, смеясь, шлепал по ним руками, поднимая фонтаны красных брызг. Свалявшийся мех существа был почти черным от пропитавшей его крови, и поначалу могло показаться, что в Главный Собор непонятно как пробралась одна из жертв чумы.       — Это — ваше знание? — выкрикнуло существо, и его тело забилось в новом приступе смеха, густо размазывая по полу лужи крови.       В разные стороны вновь полетели красные брызги — и мои люди, далеко не зеленые юнцы, никогда не видевшие крови, почти одновременно качнулись назад. Это было бы странно — то, что эти закаленные ночной охотой парни, сейчас буквально цепенели от ужаса. Было бы... Если бы это безумное существо действительно было одним из тех, кого мы вырезали целыми десятками.       Но в тот момент перед нами на полу бесновался не зверь. Это был человек, закутанный в лохматое одеяние из мокрой от крови шкуры. Странного вида головной убор покачивался на его голове в такт содроганиям безумного хохота.       Когда я приблизился, хохот моментально стих. Безумец поднял голову, придерживая одной рукой свой чудовищный наряд, а в другой сжимая что-то. Из-под шкуры, распространяющей сырую вонь, на меня сверкнули глаза, сиявшие двумя звездами на фоне бледного лица.       Я знал его... Все мы знали. Один из вольных охотников Церкви — тех, кто охотился в одиночку и смеялся над верой в нечеловеческое знание. Тех, кто верил лишь в силу своего оружия.       — Вот оно, знание, — отчетливо сказал он и помахал в воздухе маленьким колокольчиком. — Но мы ведь хотели этого, да? — колокольчик не издал ни звука, да и слова безумца прозвучали спокойно, почти равнодушно, словно что-то вдруг утихомирило его.       Взгляд его горел той чистой нечеловеческой мудростью, которая открывается лишь тем, кто кого окончательно покинул рассудок.       Его звали Брадор. Когда-то — не теперь, ибо у безумца, обагренного кровью, больше не было имени.       Некоторое время было тихо. Сошедший с ума молчал, в упор глядя на меня, мы все тоже молчали, не в силах совладать с гнетом страшной тишины.       — Мы желали бессмертия, и будет нам даровано... — с чудовищным спокойствием сказал он, — И станет оно нашим истинным проклятием.. Наша жажда крови станет неутолимой, наша охота станет вечной, и мы не сможем обрести покой — ибо даже смерть сочтет нас недостойными.       Он выпростал из-под шкуры руку и бережно отставил в сторону маленький колокольчик без языка. Опустил руку в лужу крови и толкнул в мою сторону. Невольно и я отшатнулся назад. Не от того, что к моим сапогам лениво покатилась багрово-кровавая волна, и не от того, что исходившее от шкуры омерзительное звериное зловоние стало совершенно невыносимым.       — Где Первый Викарий? — отрывисто спросил я, оглядываясь на своих людей. Вопрос прозвучал твердо и уверенно, чего на самом деле я не испытывал. Все мыслимые чувства тонули и задыхались от надвигающегося откуда-то из глубины неясного страшного предчувствия с примесью животного ужаса, парализующего волю.       Ко мне повернулось несколько бледных как лунный свет лиц, но вслух никто не произнес ни слова, как будто и у них все силы ушли на то, чтобы осознать... осознать что-то...       — Слушай! — внезапно пронзительно выкрикнул безумец и покачал молчащим колокольчиком, — Слышишь? Ты слышишь?       Я молча развернулся и опрометью бросился в покои мастера Лоуренса, которые в последние дни были наглухо заперты, и вслед мне нёсся смех безумца, многократно отраженный от стен Главного Собора.