Фетишисты.

Стрелки часов, висевших на стене туалета, показывали семь часов восемнадцать минут. А это значило, что их начнут искать минимум через сутки. Как оказалось, взорвали лестничную клетку меж третьим и четвертым этажами. Именно там, где стоял парень и перепуганные подростки. Но подняться наверх вроде как можно, хотя и опасно. За целую ночь, проведенную в этом туалете, сюда, как ни странно, никто не заходил. А когда и вовсе отключили свет и послышались женские крики, Руслан начал еще сильнее паниковать. Все-таки его любимую ебучую Настю забрали. Ну а хотя волноваться было за кого — раз уж эти уебки убивают подростков, то без проблем убьют и их друзей. Надо было действовать. — Я пойду искать Настю, — не унимался Руслан, пытаясь встать на ноги, но кровоточащее колено явно было против этой идеи. Как и Юлик. — Так, стой, — парень помог сесть Руслану обратно на пол. — Настя, ровно как и Лиза с Даней, взрослые люди. А ты, блять, ранен. Нам нужно идти, ты прав, но... — Юлик сделал паузу, сглотнув слюну, — нам нужно спрятаться. Видел, на каждом этаже есть по парочке магазинов? Сейчас зайдем в один из них и спрячемся там. А на месте разберемся, что делать дальше. Руслан неуверенно кивнул, принимая помощь от Юлика: он его поднял, надел на него куртку и закинул руку на плечо, чтобы Тушенцову было проще передвигаться. Юлик, помогая Руслану идти, открыл дверь и выглянул наружу. Вроде, никого. Лишь на первом этаже мелькал свет фонариков. Эти самые террористы сами себя выдают. Они пошли, стараясь делать это как можно тише. Было прекрасно видно, что происходит на первом этаже: пол был усыпан телами людей, вокруг которых ходили мужчины в черной одежде, с фонариками и автоматами в руках. С третьего этажа раздавались редкие выстрелы, женские визги и грохот. А вот и он. Магазин. Красивые девочки-манекены за стеклянным покрывалом — смотри, но не трогай, пока не покажешь продавцу, что у тебя есть деньги. Бери, пожалуйста. Как хочешь, где хочешь и сколько хочешь, но сначала, будь добр, коснись, будто случайно, кармана пиджака, чтобы был слышен перезвон блестяшек медной чеканки. Здесь нет ни единой живой души, лишь пара трупов — продавец и консультанты. «Черное на белом». Славное название, въедается в память даже. Но вот почему-то очень сложно разобрать, где здесь черное, а где белое. Юлику кажется, что вокруг непроглядная темнота, которую можно пропустить сквозь пальцы, лизнуть, ощущая приторно-горький вкус, очень напоминающий водку. А потом, когда на первом этаже зажигается тусклый свет, Юлик понимает, что темнота, к сожалению, не вокруг — внутри него. Где могут быть Лиза и Даня? С ними всегда было уютно и безопасно. Не так, как здесь. Все светлые воспоминания унеслись куда-то. Порой Юлику думалось, будто их и не было вовсе. На самом же деле, они испуганно сбились в кучку где-то в закромах сознания и не желали вылезать. Им тоже было страшно. Запах шалфея, которым окуривали каждый уголок магазина, лип к волосам, впитывался в кожу. Ребра, ключицы, тазобедренные кости — всё будто было готово к детальному изучению анатомического строения человека. В свете первого этажа можно было заметить здесь дверь, за которой была подсобка. Возможно, можно даже закрыться изнутри. Так оно и было. Юлик щелкнул механизмом, не давая возможности свету пробраться в эту маленькую комнатку с ящиками комиксов и одеждой для косплея. И осторожно, будто глотая костистую рыбину, с несвойственной ему дикой нежностью, Юлик помогает Руслану сесть на пол. На время комната погрузилась в звенящую тишину. Секунда. Две. Девятнадцать. — Что дальше? — боязливо спросил Руслан, опуская увлажнившиеся глаза в пол, дрожащей одной рукой обхватывая пострадавшее колено, второй — прижимая нагретую куртку Юлика к холодному телу. Никакого ответа. Только почти ощущаемый ожог от прикосновения его руки к хрупкому запястью. Он сел рядом, предлагая себя как собеседника. Предлагая самый обычный разговор. Такой, какой обычно случается ежеминутно за стенами здания. А Руслан отвык. Не мог. И снова руками потянулся к колену, чтобы отвязать рубашку и посмотреть, насколько глубока рана. — Нет, Руслан, — строго сказал Юлик, отбрасывая непослушные руки. Юлику отчаянно хотелось слушать монотонный хриплый голос Руслана, ловить подобие жизни, пробовать на вкус и от наслаждения прикрывать глаза. И всем телом жаться к Тушенцову, чувствуя стальные объятия. Без фальши, содрав с себя вместе с мясом прибитую ржавыми гвоздями театральную маску, протяжно выстанывать знакомое имя в потолок, выпуская наружу свой грех. Целовать. Сильнее. Больше. Чаще. И сегодня. Руслан молчал. Он просто молчал и смотрел в одну точку, сдерживаясь, чтобы прямо сейчас не зареветь, как ребенок, от этой пронизывающей боли в колене. А Юлик... Юлик все прекрасно понимал. Тушенцов откидывает голову, полностью оголяя шею, и Юлик зависает. Опять. Потому что это, однозначно, лучшее, что он видел когда-то. Он смотрит на Руслана. Вглядывается в каждый его мускул, каждую родинку, каждый шрам, пусть и совсем маленький. И действует. Юлик приближается своим лицом к лицу Руслана. Снова сглатывает, когда тот смотрит на Юлика ошарашенно и облизывает губы. Эти губы... эти идеальные губы складываются в звуки его имени, когда Руслан выдыхает свое «Юлик» раз за разом, от чего током шибает и адских усилий стоит, чтобы позорно вслух не застонать, прикрывая от наслаждения глаза. Не выдерживает. Будто что-то внутри него порвалось. И резким движением накрывает губы Руслана своими, кладет ладонь на кисть Тушенцова, которая лежала на пострадавшем колене. На что Руслан закрывает глаза и шипит, но отвечает. Целует глубоко, чувственно, с л ю б о в ь ю. Его теплое тело, горячее дыхание, рваные выдохи. Все эти образы мягко ласкали внутренности, отдаваясь кисло-сладким привкусом на языке. Руками. Километрами кинопленки, на которой было запечатлено вульгарное, но такое искреннее кино. Миллиардами касаний. Еле ощутимых и почти болезненных. Хрустом в костях. Резьбой по мышечным тканям. Именами, слетающими с влажных губ. Комнатой с серыми стенами. — Блять! Руслан отрывается и снова шипит, бьет ладонью по каменному полу и жмурится. — Какого хуя? — смотрит прямо в глаза. Так, будто бешеный. Смотрит, молчит, вглядывается, а Онешко не понимает. Ничего не понимает. — Какого хуя, Юлик?! Переходит на крик. Но тут же умолкает, прислушиваясь. Шаги? Выстрелы. Над головой. Значит, его не услышали. Ну вот и хорошо. Блять. — Вот я еблан, — выпаливает Юлик и вскакивает с холодного пола. Медленными шагами идет к противоположной стене и бьет по ней. Снова кровь. Снова боль. Снова немой крик и сглатывание слез. Пиздец. Разворачивается и смотрит на Руслана, замечая в его глазах не отвращение, а... непонимание и сочувствие, наверно. Но в темноте было сложно разобрать, и Юлик этому был рад. — Просто, блять, забудь, — приподнимает правую руку и стоит боком, шаря другой рукой по карманам джинс, и продолжает дрожащим голосом. — Я... это случайно, окей, да? Забудь. Замолкает резко, как будто лишнего сболтнул. А потом натыкается пальцами в кармане на пачку, выбивает щелчком сигарету. Зажимает губами и прикуривает, зло щуря глаза. Смотрит мимо куда-то. У Руслана руки трясутся и сохнет во рту, когда он видит, как смыкаются на фильтре губы. Как Юлик затягивается, выпускает колечко в воздух и тут же снова наполняет легкие вонючими клубами. И снова голову запрокидывает, вглядывается в потолок. Мнет в пальцах недокуренную сигарету, крошит под ноги табак. Чертыхается еле слышно, а потом медленно опускает глаза на Руслана. Исподлобья. Насквозь. В самую душу, сука. Нужен. Хочу. — Юлик... — К черту, Руслан. Времени с каждым мгновением все меньше, а ты такой... Не могу не касаться, блять... и так мало. Блять, в последний раз. Возможно, через пару часов нас тут нахуй всех перестреляют. Разреши в последний раз и забудь. Пальцем — на пропахшие сигаретами губы. Прижать, обрывая поток бессмысленного, сбивчивого бреда. Охнуть, когда обхватят, затянут во влажную глубину. Лизнет чуть шершавым кончиком языка, и Руслан выдохнет, глухо застонет, уже не сдержавшись. Юлик отнимет руку и наконец-то запустит пальцы в темные, торчащие, как солома, волосы. Так, как мечтал. Все, как хотел. И все то же тихое «Юлик» — на этот раз точно в губы, — которое слизывает, глотает, впускает в себя. Люблю тебя, Руслан. Я люблю тебя. Я тебя просто так долго люблю. Руслан отрывается и, хромая, уходит к противоположной стене. Не глядя бросает: — Это больше не повторится. Никогда.