You, salvation

Зима

      Он вздрагивает от холода, который медленно поднимается выше и сковывает все тело. Бурлящая вода пенится и шумит кругом, волны подталкивают в спину, заставляя идти вперед, не оглядываться. – Джеймс.       Барнс едва может различить тихий голос за шумом воды. Он все-таки находит в себе силы повернуться и его взгляд натыкается на Стива, которого разбушевавшаяся стихия едва не сбивает с ног, тянет за собой. – Ты куда, Джеймс? – мальчик смотрит на Барнса темными напуганными глазами, с трудом держится на поверхности.       У Барнса ком в горле и губы удается разлепить с трудом, чтобы прохрипеть: – Идем, Стив, – мужчина хочет подчиниться бесконтрольному желанию отдаться кипящему водовороту. – Но Джеймс... – Роджерс съеживается от злости, которая звучит в голосе Барнса. – Я сказал – идем! – несдержанно рявкает Барнс, быстро сокращает расстояние между ними и грубо хватает мальчика за потяжелевший от воды рукав. – Нет, Джеймс! Что ты делаешь?! Джеймс, остановись! Пожалуйста... Джеймс! – Стив тщетно пытается вырваться из стальной хватки, захлебывается собственным криком и рыданиями.       Безотчетная ярость застилает Барнсу глаза. Он с силой дергает мальчика так, что у того голова резко мотается в сторону. Джеймс больше не отдает себе отчет в том, что делает. Он снова дергает Роджерса за руку, в этот раз на себя, и когда мальчик виснет безвольной куклой, вцепляется ему в тонкую шею. Смыкает скованные холодом пальцы на бледной коже и хрипит, глядя в обезумившие от ужаса глаза: – Ты идешь со мной. Я веду тебя... – Куда? Куда ты меня ведешь? – вдруг вкрадчиво спрашивает Стив, пристально глядя в почти прозрачные глаза напротив. – Что ты делаешь, Джеймс? Что ты?..       Роджерс не успевает договорить. Барнс топит его; воет, как от боли, но продолжает удерживать вырывающегося из последних сил мальчишку под водой. Стив пытается дотянуться до лица мужчины, оттолкнуть его руки, но ничего не получается. Джеймс склоняется над водой и видит, как мутнеют глаза, чувствует, как спазматически сжимается горло под одеревеневшими пальцами. Руки мальчика с громким плеском безвольно падают в воду, которая тут же обнимает худое тело и скрывает в бездонной глубине. – Стив? Стив! – Джеймс не знает, что делать. Он вцепляется в свои волосы, задыхается от ужаса.– Сейчас, сейчас, подожди... – Шепчет потерянно в пустоту.       Шум воды оглушает. Джеймс оглядывается и видит, что течение меняет свое направление. Волны все выше и выше, все сильнее. Джеймс больше не может и не хочет сопротивляться. Он отдается на волю стихии. Очередная волна, как дикий зверь набрасывается на Джеймса, и погребает его под собой.

***

– Чтобы развести костер, используй еловые ветки, которые растут у самого ствола. Там они всегда сухие. Наломай, длиной примерно с карандаш, и свяжи в пучок. Поджечь можно от сухой бересты. А когда пламя разгорится, можно добавить еще веток. – Понял, – кивает Стив и подкидывает еще дерева в костер, над которыми жарится большой кусок оленины. Джеймс снегом смывает с рук красные разводы. Глубоко вдыхает морозный воздух и выдыхает облачко пара в медленно темнеющее чистое небо.       Стив присаживается около огня и принюхивается к пленительному запаху жареного мяса. У него рот наполняется слюной и живот предательски урчит. – Скоро будет готово, – Барнс переворачивает ветку с остро выточенным концом, чтобы мясо равномерно прожарилось со всех сторон.       Они молча едят. Стив голодно впивается зубами в нежно-розовое мясо с хрустящей, поджаренной корочкой. Обжигает язык, но продолжает отрывать большие сочные куски, торопливо пережевывает, прикрыв глаза от удовольствия. – Жаль, соли нет, – невнятно сетует Джеймс, утирая жир с губ. – Все равно очень вкусно, – облизывая пальцы отвечает Роджерс, сыто приваливаясь к плечу мужчины. – Сходить к реке, набрать воды? – ледостав только начался, у берега еще можно увидеть темную, почти черную воду. – Нет, – Джеймс напрягается. Он не хочет, чтобы Стив приближался к большой воде. Чтобы они со Стивом приближались, – уже темнеет. Наберем снега. – Хорошо, – мальчик пожимает плечами, поднимается, нехотя отлипая от чужого крепкого плеча, и принимается собирать посуду.

***

      Барнс вообще не замечает, в какой именно момент это происходит. Они просто сокращают расстояние между друг другом. То есть, если сначала мужчина занимает самую выгодную позицию с точки зрения наблюдения и охраны, и за всю ночь спит от силы часа три-четыре, да и те с частыми беспокойными пробуждениями, то со временем расстояние становится все меньше.       В середине осени они спят метрах в двух друг от друга, Джеймс размещается лицом к двери, Стиву велит укладываться у дальней стены, у себя за спиной. К концу осени, когда заметно холодает, они устраиваются по соседству – буквально на расстоянии вытянутой руки. Зимой, когда декабрьские ночи особенно холодны, они лежат, прижавшись друг к другу спинами. С тех пор спят рядом. Все ради того, чтобы сохранить тепло, уверен Барнс.       В самом начале их пути, после отбоя Джеймс сразу же начинал нести дежурство: обходил еще раз место, в котором они устроили очередной привал, из окон внимательно осматривал прилегающую местность – нет ли кого чужого, а после патрулировал близлежащую территорию. Подобная привычка была продиктована не только безопасностью, но осталась с далеких времен, когда Барнс служил. Тогда он часто дежурил в ночь.       Убедившись, что все тихо, мужчина позволял себе несколько часов прерывистого сна. Но благодаря частым пробуждениям, он мог еще несколько раз за ночь проверять все ли спокойно. В общем, подобный порядок действий был заведен с первого же дня, но однажды Барнс отправляет мальчишку спать, а сам устраивается неподалеку, проверяет ножи и количество припасов. Стив все ворочается и сопит. – Мешаю? – наконец отрывается от своего дела мужчина. – Да нет, – Роджерс подкладывает под щеку ладонь и с интересом наблюдает за ловкими движениями не особо-то проворных на вид рук. – Почему не спишь? – Не знаю. Барнс что-то неразборчиво бормочет себе под нос и замолкает. – Знаешь, какое сегодня слово я вычитал? – Стив вновь подает голос, когда Джеймс заканчивает с оружием, раскладывает его по местам, приближается к своей лежанке и прячет под «подушку» нож.       Вряд ли Барнсу действительно интересно, но он садится лицом к мальчику и молча ждет продолжения. – «Ностальгия», – Стив по памяти выразительно диктует значение слова. Вопросительно смотрит на мужчину, ожидая реакции. – Здорово. – Ты скучаешь по тем временам, ну, которые были «до»?       Роджерс не знает, что заставляет его задать этот вопрос. Сначала он жалеет, что вообще спросил, потому что уверен – Барнс не будет обсуждать с ним ничего подобного, а после Стиву становится немного грустно – он бы хотел узнать чуть больше об этом самом «до».       Джеймс, готовый уже было встать и отправиться на проверку, принимает прежнюю позу, задумывается на несколько секунд, а после неопределенно пожимает плечами: – Вряд ли. Я был ребенком, когда все началось. Не особо много успел увидеть. – Сколько тебе было лет? – Стив по-детски любопытен. Пока у его проводника хорошее настроение, нужно пользоваться. – Одиннадцать, – помедлив, отвечает Барнс. – Ты такой ста...взрослый? – в последний момент Роджерс успевает проглотить слово, готовое сорваться с языка. – Да, я такой старый, Стив, – лицо мужчины абсолютно непроницаемо. Он поднимается на ноги и идет к двери, – отбой. – Спокойной ночи, – лепечет смущенно мальчишка, ему неловко, но он почему-то уверен, что Джеймс не обиделся.       С того дня, Стив каждый вечер сначала делится с Барнсом словом, которое прочитал в своем словаре, а потом пытается разговорить мужчину. Барнс тот еще молчун, поэтому чаще всего Роджерсу приходится наслаждаться звуками своего голоса. Он рассказывает о жизни в приюте, о своих немногочисленных друзьях, точнее, всего об одном друге. – Его звали Сэм. Он был отважным, смелым и самоотверженным. Представляешь, однажды мы с ним...       Барнс не спрашивает про это «был», во-первых, он не дурак и прекрасно все понимает, а во-вторых, что-то ему подсказывает, что придет время и об этом Стив тоже расскажет.       Больше Роджерсу вспоминать особо нечего. Из его историй Джеймс узнает, что в приюте мальчику жилось не очень-то сладко. Другим обитателям этого места нужен был кто-то вроде козла отпущения. И в силу своих физических данных, а еще, видимо, в силу врожденного чувства справедливости и невозможности мириться с угнетением слабых, Стив только и делал, что страдал за весь род людской. Не это удивляет мужчину, это, скорее, даже то, что он ожидает услышать. Нет, его поражает то, как обо всех этих вещах говорит Роджерс: он не жалуется, не сетует на судьбу, не винит и не проклинает тех, кто его обижал или издевался над ним. Стив спокойно воспринимает то, что случилось, пытается анализировать произошедшее, оценить свои поступки с разных сторон, понять, что сделал не так, и как вообще стоило поступить.       С одной стороны, Барнс думает, что Роджерс тот еще наивный дурак и терпила, но с другой, он понимает, что в Стиве есть стержень, есть принципы, которые для мальчика первостепенны и непоколебимы. Джеймс вроде как с неохотой признает, что начинает смотреть на Роджерса, щуплого, слабенького, но только физически слабенького Роджерса, с уважением.       Потом Стив переходит на пересказ того, с чем их знакомили во время «школьного обучения». Информации опять же кот наплакал. Сам мальчик оказывается любознательным и ищет любой способ узнать что-то новое вне учебного процесса. Стив умудряется находить какие-то старые газеты, брошюры, журналы, книги. Как-то раз ему попадается в руки учебник по квантовой физике. Откуда он взялся в их приюте, Роджерс понятия не имеет. – Я вообще не понял, о чем там речь, – искренне признается он, сияя честными глазами.       Барнс в ответ хмыкает. Общение между ними сложно назвать диалогом. Стив говорит и говорит, а Джеймс слушает и изредка вставляет какие-нибудь междометия, вроде «хм», «мда», «ну и ну», и тому подобное. Но Роджерсу этого достаточно, он уверен, что Барнс слушает, а не делает вид. Джеймс ненавязчиво поправляет его, когда Стив говорит что-то неправильно, бывает, что объясняет какой-то момент или какое-то событие, о котором у мальчика сложилось ложное впечатление или если он что-то недопонял. Даже с таким молчаливым собеседником Роджерс узнает много нового.       О себе Барнс предпочитает не распространяться. Но Стив не требует от него какой-то подноготной. Роджерс вообще не признается, что последнее время затевает подобные посиделки не столько для того, чтобы выговориться, сколько для того, чтобы мужчина выспался.       Джеймс устраивается на своей скромной «постели» около мальчика, закидывает руку за голову, уставившись в потолок, изредка поглядывая на Стива, который восседает на своем ложе и увлеченно вещает о чем-то, размахивая руками. Барнс правда слушает. Он помнит все истории про лучшего друга Роджерса, может назвать имена и фамилии всех преподавателей и обитателей приюта. А про себя до сих пор посмеивается над случаем, когда мальчишка впервые узнал про гороскопы, но каким-то образом упустил из виду, что лев, как знак зодиака, и лев, как представитель семейства кошачьих – это два разных слова. Стив тогда с жаром доказывал Сэму, что он «лев... ну лев! Это большая кошка! С гривой! Что же тут непонятного, Сэм?! Он рычит!». Какое отношение он имеет к рычащим большим кошкам, Сэм тогда так и не понял. Джеймс и это объясняет Роджерсу, тот в ответ краснеет и смеется над собой. – Глупо получилось, – говорит он, с улыбкой глядя на мужчину.       Только вот в качестве благодарного слушателя Барнса хватает ненадолго. Голос Стива усыпляет его. Джеймс следит за ходом повествования очередной истории примерно полчаса или даже минут сорок, а потом и сам не замечает, как начинает дремать. Мальчик замолкает, обращая внимание, что глаза Барнса закрыты. – Нет-нет, я не сплю, – хрипловато спешит заверить его мужчина, тут же просыпаясь, как только голос Стива затихает, – я слушаю, рассказывай дальше.       И Роджерс снова принимается за свои истории. Вскоре он улавливает закономерность: Джеймс, после начала их вечерних разговоров, бодрствует минут двадцать-тридцать, а потом начинает проваливаться в сон. За этот промежуток времени, Стив делится той информацией, которую действительно хочет, чтобы мужчина услышал и запомнил, в этот же период Барнс дополняет некоторые его изречения, а порой и высказывает свое мнение по поводу некоторых вопросов. В общем, эти бесценные минуты целиком и полностью принадлежат Стиву. Все остальное время он говорит только для того, чтобы дать Джеймсу поспать. Роджерс давно заметил, что у мужчины проблемы со сном. Он поздно ложится, долго ворочается, не может уснуть, хоть и устает за день. Потом, наконец заснув, опять же ерзает, вертится с боку на бок, иногда бормочет что-то неразборчиво. И вскоре просыпается. Сидит несколько минут на постели, не шевелясь, потом поднимается и тихо выходит из комнаты. Несколько раз Стив просыпался ночами, поэтому знает, что происходит с Джеймсом. Точнее, хоть он и видит, что что-то не так, но помочь ничем не может, ведь мальчик даже заговорить об этом не имеет права. Он уверен, стоит ему только открыть рот по этому поводу, как Барнс тут же спрячется в свою раковину, отгородится, и это зыбкое, только начавшее зарождаться между ними общение вновь сойдет на нет. Стив дорожит этими крохами, поэтому молчит и пытается помогать хотя бы таким образом – забалтывать мужчину пока тот не уснет.       Одну ночь Роджерс специально не спит. Лишь притворяется, когда Барнс возвращается с проверки. Мальчик слушает, как тот пытается устроиться на твердой лежанке, потом внимательно считает, сколько же Джеймс пребывает в царстве Морфея. Стив насчитывает две тысячи сто семнадцать секунд, то есть тридцать пять – почти тридцать шесть – минут. Через тридцать пять минут Джеймс просыпается, какое-то время лежит, глубоко дыша, потом тяжело встает, и Стив уже готов к тому, что Барнс привычно покинет комнату, но тот вдруг замирает по пути к двери и смотрит куда-то в левый угол. Стоит неподвижно, вглядываясь в темноту, качает головой, чертыхается тихо и выходит из комнаты. Роджерсу страшно, но не за себя, а за Джеймса. Что с ним происходит и как ему помочь? У мальчика нет ответа ни на один из этих вопросов.

***

      По занесенной снегом дороге идти не так легко и на морозном воздухе дышится тяжелее. Джеймс в какой-то момент отвлекается на размеренный, успокаивающий скрип снега под ногами и не замечает, что Стив перемещается к нему за спину и немного отстает. А потом Барнсу в плечо летит снежок. Джеймс вздрагивает скорее от неожиданности, чем от того, что мелкие комочки от разлетевшегося в разные стороны шарика попадают за шиворот. Вздрагивает и по привычке тянется к оружию. – Стив... – он сдерживает ругательство, – Стив.       Смотрит строго на улыбающегося мальчишку, который в уже покрасневших от холода ладонях катает следующий снежный снаряд. – Прости, я целился в спину, – у Роджерса совсем не виноватый вид.       Он улыбается от уха до уха, шмыгает красным носом и прищуривается, когда солнце, стоящее в зените, ярко отражается от белого полотна, которое укрывает всю землю.       Мужчина поводит плечами, поджимает губы и недоуменно хмурится. Он не будет играть с мальчишкой. Еще чего. – Идем, – бросает он и снова поворачивается спиной к Стиву.       На этот раз Роджерс попадает точно в цель. Снежок опять разлетается в разные стороны, стоит ему только встретиться с крепким телом, а Барнс фырчит и отряхивается, как большой пес. – Стив, – грозно тянет мужчина, оборачивается и успевает заметить, как Роджерс быстро загребает снег и снова скатывает шарик, – даже не думай, я...       Договорить он не успевает. Мальчик прицеливается, прищурив один глаз и высунув кончик языка, и бросает снежок. Довольно метко, признает Барнс, отряхивая с груди остатки белой пыли.       Роджерс в ответ на негодующий взгляд лишь весело пофыркивает и сверкает голубыми глазами. Шумно выдыхает облачко белого пара, упирает руки в боки и ждет ответного хода. Джеймс, конечно же, делать ничего не собирается. Тогда Стив пожимает плечами, сдвигает шапку с помпоном на затылок и с вполне ясными намерениями наклоняется всем корпусом вперед. – Нет, – качает головой мужчина, – не глупи, Стив...       Он даже не покачивается, когда Роджерс врезается в него. Смотрит сверху вниз на пыхтящего мальчишку, который упирается острым даже сквозь несколько слоев одежды плечом ему куда-то под ребра, перебирает ногами по земле, но никак не может сдвинуть Барнса с места.       Джеймсу вдруг становится смешно. Этот Стив такой упрямый, вечно что-нибудь выдумывает, лезет на рожон и попадает в неловкие ситуации. Вот и сейчас продолжает уперто делать свое. Джеймс в который раз качает головой, едва удерживаясь от того, чтобы не возвести обреченно глаза к небу, а потом приподнимает Роджерса за шкирку, как нашкодившего котенка. Стив ойкает от неожиданности, когда ноги теряют опору, вскидывает голову и смотрит снизу вверх на мужчину, между бровями которого по-прежнему пролегает глубокая складка, но глаза насмешливо блестят, и губы Джеймс поджимает скорее для того, чтобы скрыть улыбку, проглядывающую в самых уголках яркого, почти вишневого рта. – Я предупреждал, мелкий, – он отпускает мальчишку, и пока тот стоит, не понимая, что происходит, делает подсечку.       Стив не успевает отреагировать ни на вновь обретенную землю под ногами, ни на новое обращение со стороны Барнса, ни уж тем более на этот прием из арсенала мужчины.       Джеймс придерживает его за куртку, чтобы он не плюхнулся со всей силы в сугроб. Вхождение получается почти нежным. Стив валяется на спине, утонув в пушистом снегу. – Так нечестно, Барнс! – он стряхивает с лица колкие снежинки и заливисто смеется, счастливо глядя на стоящего рядом мужчину. – Атаковать со спины тоже нечестно, – парирует Джеймс, усмехаясь уголком рта. Протягивает руку и подгоняет мальчика, – давай, поднимайся. Не лежи долго на снегу.       Стив цепляется за протянутую ладонь и Барнс выдергивает его из белого плена, рывком ставя на ноги. – Руки ледяные, – бормочет мужчина, неодобрительно качая головой, – не хватало еще, чтобы заболел.       Он быстро отряхивает спину мальчика от прилипшего снега, одергивает на нем куртку и бросает на худую фигурку обеспокоенный взгляд. – Все нормально, Джеймс, – восклицает Стив, всплеснув покрасневшими руками, – я совсем не замерз. – Да ну, – Барнс подбирает хворост, за которым они вообще-то и ходили, и который он выпустил из рук, когда на мальчишку напало игривое настроение. – Ну да, – Роджерс поправляет шапку и прячет ладони в карманы. – Небо такое чистое, – замечает он спустя какое-то время.       Джеймс тоже поднимает голову и смотрит на высокое небо, кажущееся особенно ярким на фоне белеющих, заиндевевших верхушек елей и сосен. У Барнса появляется одна идея. Главное, чтобы к вечеру небосклон не затянуло облаками.       После ужина Стив привычно тянется к словарю, и когда в комнату заходит Джеймс с чистой посудой в руках, собирается спросить у него букву, но мужчина не дает ему заговорить: – Одевайся, – и в ответ на удивленный взгляд поясняет, – хочу показать кое-что.       Роджерс проворно вскакивает с места и с любопытством смотрит на Барнса, который накидывает куртку, и ждет, пока мальчик будет готов. – Что мы будем делать, Джеймс? – Стиву не терпится узнать, что задумал мужчина.       Они выходят на улицу. Кругом довольно светло за счет белеющих сугробов и мягкого – будто даже мистического – лунного света. – Знаешь сказку «Гензель и Гретель»? – Нет, – Стив все больше и больше удивляется. Барнс сегодня на себя не похож. – Жаль.       Он замолкает и обходит дом, будучи полностью уверенным, что мальчик пойдет следом. Стив и идет, все больше и больше сгорая от нетерпения и любопытства. – Мы полезем на крышу?! – Да, мы полезем на крышу.       Как только они остановились в этом доме, Джеймс сразу заприметил довольно шаткую на вид, старую деревянную лестницу, которую, видимо, использовали для починки кровли. – Ты уверен, что… – Нет, я не уверен, что это безопасно. Но если лестница и крыша выдержали меня, то и тебя они выдержат тоже.       С этими словами Барнс уверенно, но аккуратно начинает взбираться по скрипящей лестнице. Залезает, достает фонарик и светит вниз – на нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу Роджерса. – Осторожней с седьмой перекладиной, не посади занозу.       Стив довольно проворно взбирается наверх. Джеймс помогает ему подняться на ноги. – Будем надеяться, что каркас не окончательно прогнил, – «подбадривает» Барнс, светя под ноги.       Роджерс в ответ только хмыкает и потихоньку двигается следом за мужчиной. – И зачем мы здесь? – спрашивает он.       Барнс молча указывает куда-то наверх, Стив послушно задирает голову и замирает, изумленно охнув. – Созвездие Орион, – тихо начинает рассказывать Барнс, ведя пальцем по звездному небу, – если соединить между собой все звезды, которые входят в это созвездие, ну, и подключить немного фантазии, то можно разглядеть скрытую фигуру охотника. С юго-востока он указывает на Сириус – самую яркую звезду, видишь? – Стив кивает, заворожено глядя на небо и внимательно слушая мужчину, – а с северо-запада на Альдебаран. Имя этой звезде дали арабы, оно переводится как «последователь» или «идущий вслед за…».       Джеймс неторопливо продолжает рассказ. Он удивлен, что все еще что-то помнит. – Наташе больше всего нравилась Кассиопея, – вдруг добавляет мужчина в конце, – это созвездие никогда не заходит за горизонт, представляет собой букву «W», ну или «M», зависит от того, как на него смотришь. Сейчас его не так хорошо видно, – Джеймс вглядывается в россыпь мигающих огоньков на небе, – лучше за ним наблюдать осенью, когда созвездие почти упирается в зенит.       Он замолкает, и они проводят какое-то время в тишине. Даже ветер, кажется, перестает играть с верхушками деревьев. – Ты правда не веришь, что там кто-то есть? – все же спрашивает Стив. – Правда, – отвечает, помедлив, Джеймс. – И значит, не веришь, что после смерти попадешь в рай?       Барнс хмыкает и насмешливо смотрит на мальчика: – Конечно нет, Стив. Никакого рая. – А что тогда? – Роджерс не отступает. Он пристально вглядывается в лицо мужчины. – Ничего. Ты просто умираешь и все. Больше ничего нет. – То есть, ты скорее поверишь в мифы и гороскопы, и в черт еще знает что, но не в бога? – Язык, – беззлобно передразнивает Джеймс, – и да, я скорее поверю в гороскопы, чем в сказки о мужике, который сидит на небушке и внимательно бдит за сыновьями своими. – Но это глупо, Джеймс! – Стив не понимает. Очень хочет, но не может понять Барнса. – Согласен, гороскопы тоже та еще херня, – покладисто отвечает мужчина, – но вот они, – он указывает пальцем на небо, сам безотрывно глядя на мальчика, – все эти звезды, планеты, галактики – они все существовали задолго до нас, до наших религий и богов. И они переживут нас всех. И всех «бессмертных» богов переживут тоже, потому что боги были созданы людьми и живы только до тех пор, пока люди в них верят. Так что я лучше действительно соглашусь с тем, что Близнецы несовместимы с Девами, чем с тем, что кто-то когда-то создал нас по образу и подобию своему. – Хотя, – неожиданно продолжает мужчина, когда они уже возвращаются в дом и готовятся отойти ко сну, – если, если, – выделяет он интонацией, – бог все же есть и он правда создал людей по своему подобию, то это многое бы объяснило. – Что ты имеешь в виду? – Стив, до этого лежащий на спине, поворачивается лицом к Барнсу. – Только лишь то, что бог – тот еще мудак. – Язык, Барнс, – устало тянет Роджерс.       Он подкладывает озябшие ладони под щеку и хмуро думает о сказанных Джеймсом вещах. – Ты не можешь знать точно, – вдруг произносит мальчик.       Барнс думал, что Стив уже давно спит. Он покашливает, прочищая горло, но голос все равно хриплый от долгого молчания: – Не могу. Но… – А я не могу заставить тебя верить в то, во что верю я, – Роджерс открывает глаза и смотрит в темноту, пытаясь разглядеть очертания мужчины, – да и смысла в этом нет. Думай как хочешь, Джеймс, но придет время и мы посмотрим, кто был прав.       Мозг Барнса медленно фильтрует слова и не сразу воспринимает посыл. А когда до сонного мужчины доходит, он лишь насмешливо хмыкает: – Посмотрим, Стив. «Было бы только на что смотреть». – Но вот… – мальчик больше не хочет спать, – все же, во что ты веришь? Я имею в виду… даже если мы говорим не о жизни после смерти и всем таком, а просто о… о чем-то… в общем? – глаза Стива сверкают в темноте. – Не знаю. Ни во что, – Джеймс как-то неуверенно пожимает плечами и Роджерсу не нужно видеть, чтобы знать, что он кривит губы, – сейчас не те времена, чтобы верить, мелкий. Главное выжить, а там… неважно, что дальше.       У Роджерса радостно екает сердце, когда он слышит это хрипловатое «мелкий». И Джеймс благодарен, что Стив не задает никаких вопросов и вообще не акцентирует внимание на этом – вырвавшемся в первый раз случайно – «мелком». Барнс тогда сам не успел понять, как слово, которое в его сознании накрепко привязалось к мальчишке, сорвалось с губ. – Но разве тебе не нужно что-то, ради чего ты выживаешь? Ты же борешься за что-то каждый раз, – мальчик подпирает голову рукой.       Барнс не знает, как объяснить. Борьба за жизнь – это инстинкт, он делает это каждый раз рефлекторно, как само собой разумеющееся, просто потому что не хочет умирать. Но если начать задумываться, то выходит, что ответа на главный вопрос «зачем я так цепляюсь за жизнь, для чего?», у него нет. – У меня есть привычка все откладывать. Я просто откладываю свою смерть. Хочу получше подготовиться к встрече, – мужчина пытается свести все в шутку, но понимает, что делает это не особо удачно. Стив хмыкает, но Барнс видит, что тот не верит ни единому слову. – Вру, конечно, – вдруг признается он, – к ней нельзя быть готовым, она просто приходит и все. Ты не знаешь, когда это произойдет, но надеешься, что не скоро. – Хотел бы я знать, когда кто умрет, и помогать людям избежать этого, – Стив как всегда наивен и преисполнен благими намерениями. – Мне кажется, что все происходит тогда, когда должно произойти. На все свои причины. – Терять близких ужасно, поэтому нужно использовать любую возможность, каждый шанс, чтобы это предотвратить. – Всему свое время, – убежденно повторяет Барнс, – если тебе суждено жить долго и счастливо, а это, конечно, маловероятно, то ты будешь жить долго и счастливо. Ну, а если тебе суждено умереть в самом расцвете сил, то ничего ты с этим не поделаешь. К чему грусть? Жив – хорошо, а мертв – поздновато спохватился и грустить уже бессмысленно. – Ты ужасен, Джеймс Барнс, – Стив обреченно качает головой, но в голосе слышится смех.       В этой грубой, простецкой, даже несколько примитивной правде, Роджерс теперь видит некий смысл. Такой же жестокий и неотвратимый, как сама жизнь, как тот мир, в котором они вынуждены выживать изо дня в день. Выживать, но вместе с тем – жить. – Какой есть, – Джеймс усмехается в бороду и садится, – обойду все еще раз, проверю. – А… – Мелкий… – …заткнись? – прерывает на полуслове и продолжает за него Стив. – Да, – носогубная складка становится не такой жесткой. Барнс почти улыбается. – Заткнись и засыпай. – Хорошо, – Стив послушно кивает, укладывается на спину и натягивает тонкий плед до подбородка, – возвращайся скорее. – Спи.       Барнс быстрым движением подтыкает края пледа под бок мальчика, поднимается на ноги и бесшумно выскальзывает из комнаты.

***

– Это как? – пораженно спрашивает Джеймс на утро. – Вот так, – неловко пожимает плечами Стив, разводит руками и бросает виноватый взгляд на мужчину. И шмыгает заложенным носом.       Барнс несколько растерянно проводит рукой по спутанным волосам и с тревогой смотрит на мальчишку, который зябко кутается в плед. Еще с вечера все было в порядке, а на утро Стив проснулся с кашлем и температурой.       Мужчина молча протягивает свой плед Роджерсу, а сам лезет в рюкзак за аптечкой. – Вот, запей большим количеством воды, – Барнс кладет на протянутую ладонь белую таблетку и наливает в кружку кипяченую воду. – Что это? – сипло спрашивает Стив, послушно запивая препарат. – Ацетаминофен, – Джеймс торопливо надевает куртку. – Ты куда? – мальчик порывается встать, но Барнс останавливает его. – Лежи. Скоро вернусь.       Роджерс больными глазами смотрит вслед широкой спине, укладывается обратно на свое место и с едким разочарованием думает о том, что от него одни проблемы.       Барнс быстро отходит от дома, останавливается и нервным жестом запускает пальцы в волосы. – Блять, блять, блять, – зло выплевывает он, стремительно направляясь к ближайшим еловым деревьям.       Как он умудрился допустить, чтобы Стив заболел? Ну конечно, додумался кидать мальчишку в снег, а потом еще и ночью в холод потащил его на крышу, любоваться на звезды. – Романтик сраный, – желчно бормочет себе под нос Барнс, ножом ловко срезая молодые еловые веточки.       Он злится на себя и собственную глупость. А если Стив окончательно разболеется? Если это начало чего-то серьезного? Барнс загоняется и понимает, что так недалеко и до паранойи.       Торопливо возвращается обратно, но сбавляет темп, когда заходит в дом – не разбудить, если мальчик уснул.       Роджерс не спит. Приподнимает голову и лихорадочно блестящими глазами смотрит на мужчину, который наскоро ставит воду над горелкой и принимается отделять хвою от веток. – Народные средства, – отвечает Барнс на немой вопрос, старательно сдерживая дрожь в руках.       Стив лишь кивает и вяло наблюдает за тем, как мужчина добавляет хвою в кипящую воду. Минут через двадцать снимает отвар с огня, сливает часть темной воды в кружку и осторожно подает ее Роджерсу, который неловко приподнимается с постели. – Фу, – морщится мальчик, сделав небольшой глоток. – Знаю, – Джеймс подсаживается ближе, – но надо выпить все, Стив.       Роджерс хрипло вздыхает и послушно пьет терпкую, горьковатую жидкость, которая вкусно и свежо пахнет елью. – Молодец, – хвалит Барнс, забирая опустевшую кружку из слабых рук, – остальное выпьешь в течение дня. И еще таблетки, – напоминает он. – Хорошо, – покладисто кивает мальчик, устало опускаясь обратно. Внутри разливается согревающее тепло, и горло вроде саднит не так сильно.       Он довольно быстро засыпает, а Джеймс сидит рядом и тревожно вслушивается в тяжелое дыхание.       Через несколько часов Стив просыпается и Барнс чуть ли не силой впихивает в него еду. – Но я не голодный, Джеймс, – отнекивается мальчик, растирая ноющую грудь холодной ладонью. – Надо поесть, – не терпящим возражений тоном настаивает мужчина.       Роджерс полусонно жует кусок оленины, глотает протянутую таблетку, снова пьет еловый отвар и опять засыпает.       Ночью, когда Стив сопит забитым носом и изредка кашляет, Джеймс выбирается из дома и срывает еще веток, чтобы наутро приготовить свежее питье. Возвращается, внимательно оглядывает Роджерса, накрывает его двумя пледами, которые мальчик сбил в ноги, и ложится рядом, натягивая рукава куртки на замерзшие ладони.       Следующий день проходит точно в таком же режиме. Еще через день Стиву легче. Нос почти дышит, а горло, если верить словам мальчика, не так скребет и глотать вроде бы не больно. Барнс снова готовит хвойный отвар, следит за тем, чтобы Роджерс вовремя его пил, не забывал про таблетки и еду. К вечеру температура если и есть, то совсем не высокая. Стив выглядит более оживленным и к нему возвращается привычная болтливость, так что Джеймс успевает вздремнуть перед ночным обходом.       Когда он возвращается, Стив уже спит. Барнс бесшумно проходит и укладывается рядом. Он слушает тихое сопение мальчика и тоже пытается уснуть. Что-то терзает его. Мужчина не привык копаться в себе, разбирать собственные чувства и эмоции. На это просто нет времени. Да и желания особого, откровенно говоря, тоже нет. Потому что Барнс знает – стоит только раз углубиться в собственное сознание, тут же увязнешь среди прошлого, а потом только и останется, что сожалеть. Поэтому он заставляет себя не думать. Абстрагироваться от всего. Барнс шумно вздыхает и замирает в напряжении, когда Роджерс начинает поворачиваться. Сначала Джеймс думает, что разбудил его, но Стив просто вертится во сне. Сбивает плед в ноги и замирает, прижавшись к Барнсу.       Джеймс напряжен. Он ждет чего-то, но сам толком не знает чего. В комнате темно, но они лежат совсем близко, и Барнс может разглядеть непослушные вихры на затылке, гладкий высокий лоб и даже подрагивающие длинные ресницы.       Вдруг мужчина поддается какому-то необъяснимому внутреннему порыву и прижимается губами ко лбу мальчишки. Прикосновение длится всего несколько мгновений, пару секунд, но для Барнса они бесконечны. Он касается прохладной кожи своими обветренными горячими губами, колет жесткой отросшей щетиной. И даже в этом «не поцелуе» видна вся разница между огрубевшим, черствым Барнсом и мягким, юным, полном жизни Роджерсом. И именно Барнс ведет Стива туда, где его жизнь оборвется. Знает ведь, что ведет на гибель, и продолжает вести. А Роджерс продолжает идти за ним. Мужчина гонит от себя сравнения, приходящие на ум. Стив не святой, нет. Но Барнс не может отделаться от мысли, что повторяет сюжет, который уже был разыгран когда-то.       Он просыпается среди ночи, но пробуждение непривычно. На этот раз он не чувствует себя так, будто во сне его перемололи, пропустили через мясорубку очередного кошмара, в котором вновь и вновь ему дробят кости с левой стороны тела. Голове непривычно легко, но рука все равно гудит. Только это не выкручивающая кости, сухожилия и суставы застарелая боль, это Стив уснул на его левой руке, отчего та затекла. Барнс не двигается. Вся ситуация в целом для него непривычна. Он не помнит, когда последний раз просыпался с ощущением чужого тепла рядом, и – что наиболее важно – чужое присутствие не раздражает. Мужчина слегка морщится и подумывает, как лучше убрать руку, но мальчишка вдруг начинает возиться и Барнс слышит, как он недовольно хныкает, когда своеобразную «подушку» пытаются вытащить из-под головы. Джеймс замирает и ждет, затаив дыхание, пока Стив перестанет ворочаться. Наконец Роджерс успокаивается и около уха вновь раздается безмятежное сопение. Джеймс еще какое-то время лежит, уставившись в потолок. Смиряется с участью «подушки», натягивает плед Стиву на плечи и вскоре снова засыпает.

***

– Но Джеймс, ты же обещал! – Стив стоит в криво надетой шапке и с укором смотрит на мужчину, который закидывает ружье на плечо и ни в какую не хочет поддаваться на уговоры Роджерса. – Я обещал, что возьму тебя с собой, если будет не очень холодно, – напоминает Барнс, серьезно глядя на сердито сверкающего глазами больного. – Но… – Стив, – не терпящим возражений тоном, прерывает его мужчина, – на улице мороз, ты только перестал кашлять, еще позавчера у тебя была температура. Улавливаешь? – Да, – буркает Роджерс, стягивая шапку. – Отлично. Нож? – мальчишка послушно демонстрирует холодное оружие, заботливо заточенное Барнсом накануне. – Пистолет? – Роджерс вытаскивает из-за пояса Кольт. – Хорошо, но это… – На крайний случай, – заученно повторяет Стив. – Верно, – Джеймс доволен, – скоро вернусь. – Ага.       Головой Стив понимает, что Барнс прав: рано ему еще идти с ним на охоту, все равно придется провести на улице довольно продолжительное время, а он только более-менее поправился. Но на душе неспокойно. И Роджерс не понимает почему. Не в первый раз ведь остается один.       Уже на выходе Джеймс вдруг останавливается и будто неуверенно смотрит на мальчишку. Можно было бы назвать это волнением, но Барнсу слишком хорошо знакомо это чувство – почти животное чутье. Что-то будет. – Я правда быстро, – он не хочет, чтобы Стив волновался. Не из-за чего. Перебрасывать свою паранойю и подозрительность на него не стоит. – Знаю, – если мальчик и удивлен, то не подает виду, – буду ждать тебя, – тихо бормочет он себе под нос, когда Джеймс уходит.       Он все никак не может сосредоточиться. Выслеживает не очень крупного молодого оленя, но мыслями пребывает не здесь. Ожидание выматывает сильнее, чем обычно, и Джеймс неосознанно начинает постукивать пальцем по холодному металлу оружия.       Он следит за добычей из густо заросшей низины. Летом, когда все кругом цветет, тут, должно быть, вообще не пройти, но сейчас крепкие, переплетенные между собой ветви, припорошенные снегом – хороший наблюдательный пункт.       Спустя довольно продолжительное время Барнс, наконец, выпрямляется и поднимает ружье. Вдруг над его головой с резким трубным криком в серое низкое небо взмывает птица. Мужчина наклоняет голову, чтобы в лицо не попал снег, упавший с потревоженных ветвей, ругается беззвучно. Вновь выпрямляется, удобнее перехватывает оружие и замирает, глядя на вскинувшего голову и смотрящего прямо на него зверя. Олени плохо видят, но у них отлично развиты слух и обоняние. Барнс почему-то не может избавиться от ощущения, что темные влажные глаза следят за ним. Он длинно выдыхает и с силой трясет ближайшую ветку. Снег осыпается на землю, деревья начинают шуметь, а олень тут же срывается с места, длинными прыжками увеличивая расстояние между собой и неудавшимся охотником. – К черту. – Джеймс торопливо выбирается из низины.       Его будто силком кто-то тянет обратно. Нервное волнение становится физически ощутимым – в районе солнечного сплетения собирается тугой комок и Джеймса начинает мутить. Барнс с торопливого шага переходит почти на бег. Он слышит, как скрипит снег под ногами, как вздыхают и постанывают заиндевевшие деревья, слышит свое прерывистое дыхание и учащенное сердцебиение. Вот Стив посмеется, когда Барнс примчится словно бесами гонимый. Встревоженный, обеспокоенный…да что там обеспокоенный? Напуганный. Еще и с пустыми руками. Ладно, это не страшно: у них есть запас мяса, на пару дней хватит. А послезавтра они уже вместе со Стивом пойдут охотиться. Джеймс ему еще раз объяснит и покажет, как выслеживать добычу, как подстреливать и как свежевать.       Ему почти удается успокоить себя, но когда он уже совсем близко, так, что видно крышу их дома, Джеймс сразу понимает – что-то не так. Он понимает это спинным мозгом, самым нутром. Тем самым пресловутым звериным чутьем, которое столько раз спасало ему жизнь. У него сердце пропускает удар и холодные руки спазматически сводит при мысли, что он опоздал и со Стивом что-то случилось.       Барнс срывается с места, ни секунды не думая о том, что окажется как на ладони, станет почти идеальной мишенью.       Он подбегает к дому, успевая заметить, как в двери мелькает силуэт. А потом внутри раздаются выстрелы.       У Джеймса в ушах будто белый шум, а в голове ни единой мысли – только одно имя бьется набатом в висках.       Барнс залетает в дом, на ходу подстреливая первого человека. Словно в замедленной съемке видит, как тело начинает оседать на пол бесформенным мешком, но резко дергает его на себя и прикрывается, как щитом. В труп тут же летят пули, предназначенные Барнсу. Джеймс с холодной яростью и расчетом пережидает, и когда наступает пауза, он резко отталкивает изрешеченное тело от себя и твердой рукой стреляет несколько раз во врага, который опрометчиво показывается из укрытия. – Стив!!! – он и так нарушил все правила. Теперь уже ничто не важно. Он должен услышать Стива. Убедиться, что не опоздал. – Джеймс! – слышится со второго этажа ломкий, напуганный голос.       Барнс подлетает к лестнице, когда вдруг ему на затылок обрушивается удар. Джеймс дезориентирован, он теряется на какое-то мгновение, а в следующую секунду чувствует толчок такой силы, что перехватывает дыхание и судорогой сводит легкие, а потом наступает странное онемение. Его ведет в сторону, и следующая пуля, которая, очевидно, должна была быть контрольной, попадает в голову чужаку, находящемуся у него за спиной.       Джеймс не слышит, как зло матерится тот, кто стоит на лестнице. Джеймс будто видит все со стороны и будто все звуки выключены. Он с трудом сглатывает вязкую слюну, которая скребет по пересохшему горлу, а потом неуверенной рукой, почти не целясь, выпускает сразу три пули в того, который снова вскидывает пистолет.       Кто-то резко выворачивает звук на полную. Барнс глохнет от громоподобного шума, с которым тело летит с лестницы, и глохнет от чудовищной, страшной боли, которая вдруг резко, бесконтрольно распространяется по всему телу. От пробитого затылка до ватных ног. Джеймс хватается рукой за стену, инстинктивно пытаясь опереться на что-нибудь, слышит торопливые шаги наверху и из последних сил порывается поднять пистолет. На площадке второго этажа появляется Стив. Он замирает на мгновение, увидев внизу распластанные тела, а потом, когда переводит взгляд на Барнса, ползущего вдоль стены, глаза на его бескровном лице становятся неправдоподобно огромными и темными. Мальчик кубарем скатывается вниз.       Он заваливается в комнату, выбивая дверь плечом, и падает на пол. – Джеймс! – Стив залетает следом, отбрасывает пистолет в сторону и бросается к мужчине. – Я в порядке, в порядке, – спешит успокоить его Барнс, зажимая рану слабеющей рукой. – Тебя ранили! – испуганное лицо Стива маячит над ним. – Да? А я-то думал, что это?.. – Джеймс пытается шутить, впрочем, неудачно, как и всегда.       Поначалу он даже не почувствовал боли, наверное, дело в адреналине или еще чем-то таком. Но сейчас, оказавшись пусть и в относительной, но все же безопасности, Барнс чувствует, как она накатывает волнами и медленно, но верно подчиняет себе сознание. – Сейчас, подожди, – мальчишка уже вскочил на ноги и суетится рядом, – давай, я помогу.       Он начинает стягивать с мужчины тяжелую куртку. Стив старается все делать медленно и предельно аккуратно, но Джеймсу все равно больно. Он стонет сквозь стиснутые зубы. – Прости! Прости, Джеймс! – Ничего, все нормально, – Барнсу душно, и еще ему вдруг кажется, что в правом боку проворачивают нож. Он пытается дышать медленней. И вдруг до него доходит, он беспокойно вскидывает голову и пытается поймать взгляд Стива. – А ты? Ты не ранен?       Мальчик смотрит на него, как на помешанного, видимо думает, что это горячка на подходе. – Нет, – он отрицательно мотает головой и вновь начинает тараторить, – ты должен лечь. Нужно тебя осмотреть.       Стив быстро освобождает место у ближайшей стены, перетаскивает туда потрепанный матрас, на котором спал эти дни, и подходит к Барнсу: – Сейчас я тебя перенесу, потерпи чуть-чуть, хорошо? – Все нормально, я сам, – Барнс напоказ беспечно машет свободной рукой и с видимым трудом подползает ближе к матрасу.       Стив все же помогает, вновь опускается рядом с мужчиной, и Барнс вдруг с удивлением отмечает, что бледное, объятое страхом лицо мальчика расплывается перед глазами. – Откуда ты… ты знаешь, как оказывать первую помощь? – еще и язык начинает заплетаться. – Были курсы в приюте, – коротко бросает Стив, приподнимая рубашку и начиная осматривать место ранения.       Вместо ножа в бок загоняют раскаленный гвоздь. – Джеймс, – спустя время произносит Роджерс. Ему кажется, что у него дрожит все: голос, руки, ноги. Да у него зуб на зуб не попадает. – Есть две новости, хорошая и плохая.       Барнса тоже трясет, он с трудом фокусирует взгляд на лице мальчишки и разжимает побелевшие губы: – Хорошая. – Пуля прошла навылет, – Стив даже пытается улыбнуться, только вот получившаяся гримаса не вселяет особой надежды на лучшее. – Плохая? – Если задело кишечник, то ты умрешь, – Роджерс с трудом выдавливает из себя эти слова, губы совсем не слушаются. – Охеренная новость, просто охеренная. Спасибо, мелкий.       Мужчина откидывает голову назад и тихо хрипло стонет. – Джеймс, – Стив чувствует себя беспомощным ребенком, – я не знаю, что делать. Что мне делать?!       Он жалко всхлипывает и испуганно пялится на свои испачканные руки – все до запястий в крови Барнса. Роджерс бессильно кусает губы и продолжает зажимать рану. – Стив, послушай, – Барнс захлебывается словами, пытается справиться со сковывающей все тело болью, – ты все знаешь, только…не паникуй. Успокойся. Это же не тебе продырявили брюхо.       Из груди Роджерса вырывается истеричный смешок. – Мелкий, – Джеймс едва шевелит пепельно-серыми губами, – возьми себя в руки. Все будет хорошо, только не бойся, ладно?       Стив кивает в такт словам, смотрит перепуганными глазами и того и гляди заплачет. Мужчина порывается еще что-то сказать, но с губ не слетает ни звука, его поддернутые болью глаза закатываются, а голова безвольно падает набок.       Роджерс остается совсем один. Осознание этого сковывает его, он сидит и широко открытыми, застывшими глазами смотрит, как сквозь пальцы течет густая темная кровь. Он даже не дышит, будто это в его теле остановились все процессы, будто это действительно он – Стив Роджерс, получил смертельное ранения.       «Приди в себя, черт возьми!», – вдруг отчетливо звучит у него в голове твердый, ровный голос Барнса, каким он обычно объясняет ему элементарные вещи – «хватит сидеть и любоваться, чего ты прижимаешь к этой дыре свои ладошки? От этого кровь не перестанет хлестать, знаешь ли». Стив вскидывает голову и изумленно смотрит на бессознательного мужчину. – Я идиот, Джеймс. Сейчас, подожди, я все сделаю.       Он наконец-то берет себя в руки. В голове вдруг все встает на свои места, появляется четко упорядоченный план действий.       Пальцы почти не дрожат, когда Роджерс осторожно, но быстро поднимает рубашку и прижимает к ране кусок ткани, который несколько секунд назад был его футболкой. До того, как Стив разрезал ее ножом на несколько продольных полос. – Так, хорошо. Сейчас… сейчас нужно найти аптечку. Он встает и хватает рюкзак Барнса. – Прости, Джеймс, я не хочу рыться в твоих вещах, но так нужно. Он перерывает все вверх дном, вытряхивает содержимое на пол и начинает быстро перебирать вещи в поисках аптечки. – Да где же она, черт бы тебя побрал, Барнс! Ему попадается все, кроме того, что нужно. Запасная одежда, жестяные банки с едой, коробки со спичками, пара коробок с патронами, нож и отмычка, карты, помятая фляга. – Алкоголь! – восклицает мальчик. Это пригодится для того, чтобы обеззаразить инструменты, которыми Стив будет обрабатывать рану, и которых у него пока что нет. – Да где же аптечка?! Еще коробок со спичками, кусок мыла, завернутый в бумагу, бритва. Еще один пистолет. Стив быстро отбрасывает от себя все эти ненужные мелочи. И, наконец, натыкается на небольшую железную прямоугольную коробочку, хватает ее и торопливо пытается открыть, ломая ногти о плотно прилегающий край крышки. – Барнс, это ты чертов идиот! – рявкает мальчишка, когда железо все-таки поддается. – Ты называешь это аптечкой?! Внутри жалкие крохи: четыре упаковки стерильных бинтов, несколько ампул с пенициллином, вата, фурацилин и пара тройка таблеток анальгина. И…зеленка? – Знаешь, что? – Стив хватает все, что есть и находит среди раскиданных вещей складной нож. – Я сейчас спасу тебя только для того, чтобы потом убить. Научить собирать нормальные аптечки и убить. Он возвращается к мужчине. Аккуратно разрезает ткань рубашки, чтобы та не мешалась, убирает в сторону уже пропитавшийся кровью лоскут, тут же зажимает кожу рукой, быстро берет новый кусок ткани и плотно прикладывает к ране. – Так, – сердце бешено колотится, но сознание абсолютно ясное, не замутненное паникой. Барнс прав, сейчас не время истерить, – нужно остановить кровь, ты и так какой-то бледный. Это все нехватка витамина D. Роджерс чувствует себя спокойнее, когда озвучивает свои действия вслух, проговаривает шаг за шагом. Его голос звучит решительно. Будто он и правда уверен в том, что делает. Стив торопливо собирает переносную горелку. Ставит над огнем алюминиевую кастрюльку, наливает туда воду. Ждет, пока она станет теплой, после кидает в нее две таблетки фурацилина и начинает быстро перемешивать. – Вроде бы раствор должен настояться, а еще его нужно процедить, но у нас нет на это времени, извини, – он кидает виноватый взгляд на Джеймса. Того вряд ли сейчас волнуют подобные нюансы.       Мальчик макает кусок ткани в получившийся желтый раствор, слегка дует, чтобы было не сильно горячо, и осторожно, едва дыша, начинает обрабатывать кожу вокруг раны. Входное отверстие от пули совсем небольшое, Роджерс бы даже сказал – аккуратное. В общем, ему кажется, что все выглядит не так плохо. Если не смотреть на землисто-серое лицо Барнса, конечно. И не брать во внимание, как тяжело он дышит. И как конвульсивно порой подрагивает его левая рука. – Все нормально, – преувеличенно бодрым тоном произносит мальчик, – мы промыли рану, теперь ее нужно прижечь. Он отбрасывает окровавленные тряпки, отставляет посудину с раствором и берет в руки складной нож. – Я тут подумал, и решил оставить твой виски в покое. Вообще, было бы лучше засыпать в рану порох и поджечь его, это не только бы помогло обеззаразить ее, но и сразу бы остановило кровотечение… Но я не знаю, как достать порох из пули, – извиняющимся тоном признается Стив, – поэтому прижгу края ножом.       Он с волнением облизывает пересыхающие губы, пока смотрит, как над огнем раскаляется лезвие. Когда Роджерсу кажется, что сталь достаточно накалилась, он подползает ближе к мужчине. – Сейчас будет немного больно, Джеймс, – он касается бледной щеки дрожащими пальцами, оставляет кровавые следы, – прости, пожалуйста.       Барнс крупно вздрагивает и вымученно стонет, когда обжигающий металл оставляет на воспаленной коже ожог. – Прости, прости, прости меня, – умоляюще шепчет Стив, придерживая мужчину за плечо, не девая ему сильно шевелиться, и твердой рукой продолжает прижигать края ран.       Барнс на какое-то мгновение открывает стеклянные, абсолютно невменяемые глаза, с его губ срываются тяжелые хрипы, и он сильнее начинает метаться под рукой мальчика. – Мы почти закончили! – Стив откладывает нож, он пока не нужен. – Ты молодец, Джеймс. Все хорошо. Правда, ты отлично держишься.       Ему хочется верить, что Барнс слышит его и так переносить боль чуточку легче. И еще Стив хочет верить, что делает все правильно, потому что чем ближе он приближается к тому, чтобы наложить повязку, тем больше ему кажется, что он делает все совсем не так, и вообще убивает Джеймса своими действиями, а не спасает его.       Но Роджерс гонит от себя подобные мысли. Он снова обрабатывает раны раствором. После подтягивает к себе чистые полоски ткани, немного неуклюже сворачивает их и прикладывает первый кусок к входному отверстию. Лоскут довольно быстро промокает, а Барнс вновь надорвано стонет. Мальчик замирает на мгновение, после вскидывается и с надеждой и затаенным страхом вглядывается в лицо мужчины. Джеймс снова без сознания. Стив, упрямо сжав зубы, вновь принимается за работу. – Так-так-так, – бормочет он, когда и входное и выходное отверстия оказываются накрыты чистой тканью. – Осталось только замотать все бинтом, и считай, что мы закончили!       Стив берет упаковку стерильных бинтов в дрожащие от усталости и нервов руки. Эта дрожь не унимается все то время, пока Роджерс обрабатывает выходное отверстие. Наконец, он старательно заматывает все бинтом. Действует осторожно, пытаясь как можно мягче касаться измученного мужчины, который обливается потом и почти неслышно дышит. – Вот и все, Джеймс. Все закончилось. Ты молодец.       Он аккуратно приподнимает голову мужчины, чтобы удобнее пристроить ее, но тут его пальцы ощущают какую-то влагу на затылке. Стив испуганно замирает, перемещается и с ужасом смотрит на рану из которой уже медленно сочится кровь.       Стиснув зубы, Роджерс обрабатывает ее, аккуратно убирая слипшиеся от крови волосы, после забинтовывает голову.       Стив подкладывает Джеймсу под голову свой рюкзак, предварительно вытащив оттуда все необходимое, накрывает двумя пледами, а сверху еще пристраивает куртку, потому что Барнс холодный, как ледышка, и плюхается около него на колени. – Вот и все, – бормочет мальчик, не отрывая глаз от изможденного лица, – вот и все…       Он продолжает что-то бессвязно шептать себе под нос, покачиваясь из стороны в сторону. Переводит затравленный взгляд на свои руки в засохшей крови и чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Он вскакивает, и, спотыкаясь, выбегает из комнаты. Хватается за стены в коридоре, но ноги не держат. Стив падает на колени и тело сотрясает спазматическая дрожь. Его рвет желчью. Он надсадно кашляет, ощущая отвратительный привкус во рту, бессильно валится набок. Лежит, пытаясь справиться с дыханием. Утирает рот и тут же чувствует запах чужой крови на своей коже.       Стив перестает бороться с собой. Он подтягивает колени к груди и исступленно рыдает от страха, прижимая перепачканные ладони к глазам, чтобы не видеть остывающие и коченеющие тела, разбросанные по всему дому.

***

      Следующие дни Стив не отходит от Барнса. Позволяет себе отлучиться только для того, чтобы набрать снег. Он растапливает его над огнем горелки, остужает и переливает в бутылки. Осторожно приподнимает голову Джеймса и тонкой струйкой вливает кипяченую воду между пересохших губ. Снова и снова обрабатывает раны, меняет повязки. После таких перевязок, все еще находящийся без сознания Барнс начинает стонать и метаться. Роджерс бережно придерживает его, боясь, что мужчина нанесет себе вред.       Наконец, агония сходит на нет; Стив нагревает воду, растворяет в ней таблетку анальгина и вновь поит Джеймса, надеясь, что это принесет хоть немного облегчения. Когда Барнс временно успокаивается, Роджерс садится на колени рядом с ним, кладет прохладный компресс на лихорадочно пылающий лоб, и берет мужчину за сухую горячую ладонь. Стив кусает губы и неистово молится. Правда, не знает кому. Не то чтобы он особо верит. А уж Джеймс в бога не верит и подавно. Стив же обещает этому самому богу, который якобы вершит их судьбы и знает все наперед, что если Барнс неверующий выкарабкается, то Стив Роджерс навсегда останется в долгу перед всевышним. Он не уверен, что возносит молитвы правильно, и что сделки с богом заключаются именно так, да и заключаются ли вообще? Но в одну вещь Стив верит яростно и безудержно: даже если бог решит не внимать его просьбам, а Джеймс окажется сломлен борьбой, то Стив Роджерс один будет биться за его жизнь, вырвет этого упрямого мужика из рук старухи с косой, если понадобится. Но уж точно никому не позволит забрать Барнса у себя.       Такие воинственные настроения сменяются апатией и усталостью. Через четыре дня после ранения жар не спадает. Компрессы почти мгновенно высыхают, стоит только приложить их к горячей коже. Порой мальчику хочется плакать от бессилия и своей бесполезности, но он не может позволить себе быть слабым. Сейчас он должен оставаться сильным ради Джеймса. Кто знает, сколько времени потребуется Барнсу для полного восстановления? Тем более что за эти дни он потерял в весе. Вообще, Стиву кажется, что Джеймс тает на глазах, но в действительности потеря веса не критична и не опасна, это естественный процесс при серьезных ранениях.       Еще через два дня температура наконец-то спадает. Стив радуется, как ребенок, несмелая улыбка появляется на его губах, когда целая ночь проходит спокойно. Он думает, что самое страшное позади, что теперь начнется период выздоровления. На седьмой день Барнс начинает бредить. – Стив… Стив! – Барнс мечется. То едва слышно шепчет имя Роджерса, то кричит. – Я здесь, Джеймс, все хорошо, – у мальчишки напуганные глаза. Он только было подумал, что Барнсу стало легче, но спустя несколько часов жар вернулся.       Он мягко гладит его по спутанным грязным волосам, утирает тряпкой пот со лба и кладет прохладную ладонь на лихорадочно пылающую кожу. Он думает, что готов отдать все словари в этом мире, лишь бы Джеймс выкарабкался. – Стив. Роджерс отвлекается от своих мыслей и внимательно смотрит на притихшего мужчину. – Что, Джеймс? – он наклоняется ниже, чтобы не пропустить ни единого слова.       Мужчина тянется к нему навстречу, крепко стискивает тонкое запястье дрожащими пальцами, быстро проходится распухшим языком по бледным губам, сухо сглатывает, и на секунду мальчику кажется, что острый кадык разорвет кожу изнутри. Роджерс только хочет сказать что-то успокаивающее и снова промокнуть лоб, но Барнс вдруг нервно дергается, нерешительно и с тревогой косится в левый угол. Тянет Стива за руку ближе. – Не отдавай меня ему. – Ч-что? – мальчик не замечает стальной хватки. Страх и мольба в голосе Джеймса оттесняют все на задний план. – Не отдавай меня ему, – повторяет мужчина. Смотрит серьезно в глаза, только вот в этом взгляде нет ни грамма осмысленности. – Джеймс… – Он пришел за мной, – Барнс твердо кивает и, не мигая, смотрит на дальний угол комнаты, – ждет меня.       Стив чувствует, как к горлу подступает истерический смех. Все дело в лихорадке, мало ли что там привиделось Барнсу? Это все жар, твердит себе мальчик. Все из-за температуры. – Тут никого нет, Джеймс. В комнате только мы с тобой, – он медленно проговаривает эти слова, чтобы убедить не только мужчину, но и себя.        Джеймс всегда видел и замечал больше, чем Стив. Так кто знает, что пропустил Роджерс, выпустил из виду? Не обратил внимания. Он не знает, что там – в голове у Барнса. Что он видит? Стив не знает, как защитить Джеймса от того, чего нет. От того, что существует только в сознании мужчины. – Он уже здесь. Он всегда здесь, – повторяет Джеймс, – не дай ему забрать меня. – Никто не заберет тебя, Барнс, – Стив кладет ладонь на покрытый испариной лоб, – я никому не позволю забрать тебя. Все хорошо, тшш…       Он гладит прохладными пальцами кожу, ведет самыми кончиками вдоль глубоких морщин, будто хочет разгладить их, стереть с лица печать, оставленную временем, но по большей части лишениями и болью.       Барнс, наконец, успокаивается, затихает под хрупкой ладонью. – Вот так, – шепчет Роджерс, продолжая успокаивающе оглаживать лицо мужчины, – здесь только мы с тобой. Остались только мы, и никого больше.       И правдивость сказанных слов вдруг наваливается на него со всей силы, придавливает к земле, потому что Стив знает – он говорит не только об этой комнате. Во всем изуродованном, перевернутом мире у Стива есть только Джеймс, а у Джеймса – Стив, и никого больше.

***

      Когда он в очередной раз приходит в себя, мальчика нет рядом. – С-Стив?.. – мужчина хрипит и закашливается, тут же застонав – правый бок, а затем и всю брюшную полость обжигает болью. – Стив? – Снова слабо завет он спустя какое-то время. – Он ушел.       Барнс замирает и, не мигая, смотрит на обшарпанный, местами обсыпавшийся потолок. Закрывает воспаленные глаза и пытается дышать медленно, чувствует, как бешено колотится сердце.       Из угла раздаются тяжелые, шаркающие шаги – кто-то подволакивает ногу и медленно, но неотвратимо приближается к мужчине. Замирает около матраса, на котором пластом лежит Барнс, неуклюже опускается рядом. Джеймс обостренным слухом улавливает подозрительный хруст и как о деревянный пол что-то скребет. Какое-то время рядом еще раздается шебуршание, шорохи, хрипы и, наконец, лица Барнса касается затхлое, смрадное дыхание разлагающейся, гниющей плоти. Он дергается, пытается отползти в сторону, но тут же глухо вскрикивает от резкой, острой боли, и не чувствует ничего, кроме нее. Не чувствует, что под бинтами становится мокро, и не замечает, как по серой материи расползаются алые пятна. Вдруг на место сковывающей боли приходит не менее беспощадная, титаническая слабость. Смена ощущений происходит так быстро и так внезапно, что у Барнса не остается сил сопротивляться. Он обессилено обмякает и так и остается лежать – наполовину съехав с матраса на пол, неудобно подвернув под себя руку. Дышит загнанно и поверхностно, обливается потом, вымученно выдыхает сквозь зубы. – Не стоило тебе двигаться, – булькающие, невнятные слова раздаются над самым ухом, – твой мальчишка потратил много времени, чтобы остановить кровотечение.       Барнс отворачивается и зажмуривается. Ему хочется орать от страха и беспомощности. Ему страшно, потому что Он никогда раньше не выходил из темноты, не приближался, не находился настолько близко – руку протяни и коснешься. – Тебя нет, – затравленно шепчет мужчина, – ты ненастоящий. Тебя здесь нет. – Как это нет? – собеседник искренне удивлен. – Здесь только мы с тобой. Остались только мы, и никого больше, Баки.       Джеймс вздрагивает, когда слышит свое имя. Имя, которым его звали много-много лет назад. Когда он еще был другим человеком. Кем-то, кто не убивал друзей. – Посмотри на меня. Мы так давно не виделись.       Барнс собирает все силы и все остатки былого мужества в кулак, поворачивается и медленно открывает глаза.       На секунду ему кажется, что он не сможет сдержать испуганный вопль полный отвращения, но он крепко стискивает зубы, так, что те начинают скрежетать, и старается дышать через раз.       Капитан когда-то был очень красивым. Но теперь – спустя десяток лет – от былой красоты ничего не осталось. Изодранная форма висит лохмотьями точно так же, как и изорванная в лоскуты кожа, покрытая трупными пятнами. Тело, некогда сильное, полное жизни тело, разлагается, и полуистлевшие мышцы развороченной щеки открывают взгляду челюсть с правой стороны лица. Зубы на фоне темного мяса кажутся кипенно-белыми. На верхней челюсти не хватает клыка, на нижней – коренных зубов. Сквозь получившиеся дыры виден почерневший язык. Барнс пялится на представшие перед ним зрелище и не может выдавить из себя ни звука, ком в горле становится все больше. – Зубы выбило при падении, – верно истолковывает его остекленевший взгляд Капитан.       Что же, теперь Джеймсу понятно, почему слова старого друга звучали так шепеляво и нечетко. «Ага, дело только в недостающих зубах», – думает про себя Барнс. – Ну, как тебе? – снова обращает на себя внимание гость. Хотя все внимание Джеймса и так сосредоточенно на нем и только на нем.       Мужчина опускает взгляд ниже, старательно избегая смотреть в белесые, покрытые пленкой глаза, останавливается на шее и груди. В принципе, Барнс никогда не был особым любителем анатомии, поэтому вполне мог бы обойтись и без того, чтобы в нескольких сантиметрах от себя увидеть вены, сухожилия, мышцы и сломанную ключицу, прорвавшую кожу. Он вновь опускает глаза и понимает, что за скрежет и царапанье слышал: левая нога вывернута под неправильным углом и малоберцовая кость (если скудные знания Джеймса его не подводят) острым осколком упирается в пол.       Это нелепо, безумно, но именно эти гладкие белые кости, виднеющиеся то тут, то там, кажутся Барнсу очень интимной картиной, тем, что нужно скрыть от чужих глаз. И именно эта деталь заставляет его смутиться, потупить взгляд. И, пожалуй, вот тут-то Джеймс и понимает, что окончательно поехал крышей. – Выглядишь стремно, – признает он, все же набравшись смелости и взглянув в незрячие глаза напротив, – и от тебя воняет. – От тебя тоже, – невозмутимо парирует собеседник. Голос сдавленный, звучит будто из бочки, – но я-то мертв, уже одиннадцатый год пошел, а ты живой… вроде как. – Давно не мылся, – поясняет Джеймс и вновь думает, что сошел с ума.       Он разговаривает со своим больным воображением. И его подлое, нездоровое сознание услужливо воссоздает для него образ лучшего друга, которого Барнс последний раз видел десятилетие назад. И которого убил, чтобы спастись самому. Кинул в лапы зараженных, чтобы успеть унести ноги. Вот такой Джеймс «Баки» Барнс друг.       Капитан кивает, будто соглашаясь с чем-то, и удобней устраивается рядом с лежанкой раненого. Все никак не может уложить изувеченную ногу, кость то и дело шкрябает об пол. – Это тоже при падении? – вдруг спрашивает Барнс, не в силах отвести глаза. – А, да, – Кэп растерянно оглядывает свою конечность, будто впервые видит. – Переломало меня, с приличной высоты упал. – Знаю, я тоже, – Джеймс неуклюже пытается вытащить левую руку из-под собственного ватного, непослушного тела.       Она затекла и внутри неприятно покалывает, да и около старых переломов опять все ноет и тянет. Барнс чувствует себя настоящей развалиной, когда на то, чтобы вскарабкаться обратно на постель, ему – судя по ощущениям – требуется не меньше пяти минут. Пятно крови на бинтах становится больше и боль от раны стремительно распространяется по всему телу. В затылке пульсирует тупая боль. Джеймс устало откидывает голову на подушку, облизывает распухшим языком бледные губы, и вновь поворачивается к терпеливо ждущему гостю. – Когда нас нашли, никого не удивило, что мы оказались разбросаны по разным частям цеха? Я – около котлов, ты – в безопасном месте за решеткой, где тебя не могли достать зараженные. – Не знаю, – мужчина пожимает плечами, – вопросов как-то особо не задавали. Тогда из всего отряда остались только мы с Рамлоу. – И ни один не спросил, как это так вышло, что неразлучные друзья, да что там друзья? Практически братья! На этот раз не разделили одну участь на двоих? – Я соврал, – Джеймс давится кашлем, – у меня было много времени в госпитале, чтобы все продумать, чтобы история звучала складно. – И какова легенда? Уверен, это что-то выдающееся. Помню, как красиво ты лил сахарный сироп в уши своим многочисленным обожателям. – Мы отступали. Ты прикрывал меня, пока я искал выход из окружения. Но, в конце концов, когда ты понял, что зараженных слишком много и сдержать их не получится, а значит, вдвоем нам не уйти, ты решил пожертвовать собой: заманил их на мост между платформами, и подорвал его, рухнув со всей этой сворой вниз. – Я такой благородный, Баки, с ума сойти, – бывший друг пораженно качает головой, прижимая истлевшую руку к небьющемуся сердцу. – Самый настоящий герой, – подтверждает Барнс. – Умер, но дал шанс выжить лучшему другу. – Да, так все и было. – Нет, не было. – Не было, – снова соглашается мужчина.       Грызущее чувство вины, ненависти и презрения к самому себе бьет Барнса под дых. – Это я подорвал тот чертов мост, пока ты еще был на нем. Я мог спасти тебя, вытащить, ты же успел зацепиться за перекладину, висел там – над этой пропастью. Но я сбежал. Увидел, что из четвертого сектора появляются новые зараженные, и сбежал, пока коридор был еще чист.       Джеймс судорожно хватает ртом воздух, сознание медленно заволакивает густым туманом. Боль в животе отголосками звучит где-то на самом краю, вдалеке, помогает цепляться за реальность. – Но… второй мост, который вел к… к выходу, он был проржавевший. Не выдержал меня, тоже рухнул. И я вместе с ним. Только я выжил… Выжил, но как жить с этим, не знаю.       Джеймс Барнс давится слезами и горечью, отчаяньем и стыдом. Захлебывается облегчением, потому что впервые за долгие годы он говорит о том, что произошло. И будто с каждым произнесенным словом из него вытаскивают шипы, иглы, которые намертво вросли в него, из-за которых Джеймс все это время гнил изнутри. – Я приходил за правдой, Баки, – капитан поднимает лишенные зрения и цвета глаза, – и я рад, что наконец-то ее услышал.       Он склоняется над мелко дрожащим, судорожно сжимающим кулаки мужчиной. Их глаза встречаются в последний раз; Джеймс замирает, смотрит куда-то сквозь молочно-белое бельмо. – Мне страшно. Где Стив? Где же он? – мужчина порывается сесть, но ледяные истлевшие пальцы касаются лба, удерживают на месте. – Он совсем рядом, не бойся, – голос звучит почти нежно. Будто мать уговаривает больное дитя успокоиться.       Джеймс пытается еще что-то сказать, его губы лихорадочно дергаются, но тут стылая рука ложится на глаза, закрывает их. Барнс последний раз спазматически вздыхает и его тело, наконец, обмякает.       Призрак прошлого неторопливо поднимается, и медленно, подволакивая искалеченную ногу, бредет к двери. Останавливается напротив худой, угловатой фигурки, замершей в проеме. Смотрит сверху вниз на того, чьей воле теперь подчинена вся дальнейшая жизнь Барнса. Проходит сквозь Роджерса и навсегда покидает эти стены.

***

– Эй, поднимайся. Слышишь? Вставай, блять, разлегся тут. Джеймс морщится от громкого голоса, который звоном отзывается в гудящей голове. – Ну?! Щеку обжигает коротким, но хлестким, хорошо поставленным ударом. – Какого?.. – Джеймс никак не может прийти в себя. Он с трудом открывает глаза и в висках тут же будто разрывается бомба. Барнс прижимает ладони к лицу и хрипло стонет. – Да ты вообще никакой. Джеймс знает этот голос. – Какого хрена? – он все же открывает глаза и фокусирует взгляд на человеке, склонившемся над ним. Уголок рта, приподнятый вверх шрамом, ползет еще выше. – Не ожидал? – хмыкает в своей привычной ехидной манере Рамлоу. – Нет, – честно признается Джеймс и пытается оглядеться. Вокруг ничего не видно, все затянуто плотной черной пеленой. – Вот и я не ожидал, что ты окажешься таким слабаком. – Рамлоу… – «Иди нахуй».       Отношения с сослуживцем у него не складывались. Рамлоу был тем еще сукиным сыном, но – надо отдать ему должное – хорошим наставником и тренером. Он многому научил Барнса, пусть и передавал знания с излишней жестокостью и жесткостью. – Я здесь не для того, чтобы учить тебя. И так кучу времени потратил на такого неблагодарного мудозвона, как ты. – Я… я вообще ничего не помню. Не понимаю. Где мы? Откуда ты здесь? Где… Я должен сопровождать одного… одного человека. – Ага, – Брок с колючей насмешкой смотрит на распластанного мужчину, – но я здесь не для того, чтобы выслушивать все это. – А для чего? – Джеймсу хочется спать. Голова гудит и кружится, во рту сухо, и все тело сковывает неприятная, болезненная слабость. Сил на то, чтобы перепираться с языкастым Рамлоу, у него совсем нет. – Для напоминания, – улыбка, больше похожая на оскал, становится шире. Лицо, левая половина которого перекошена шрамами от ожогов, приобретает холодное, почти хищное выражение. – Послушай… – Тебе пора вернуться в клетку. – Что? – Пора возвращаться в клетку. – Я не… – Джеймс не понимает.       Если Рамлоу решил вдруг вспомнить старые времена, когда тренировал его, Барнса, в октагоне, то сейчас не подходящий момент. Джеймс порывается сказать об этом, но сильный удар в лицо не дает ему этого сделать. Прежде, чем окончательно потерять сознание, Джеймс видит охваченного пламенем Рамлоу.

***

– Эй-эй-эй, все хорошо, Джеймс! Это я! Барнс вскидывается от собственного крика и тошнотворной боли в районе живота. – С-стив? – он неосознанно хватается за хрупкую руку, будто эта рука – единственное, что способно удержать его от стремительно поглощающего безумия. – Да, Джеймс, – медленно и терпеливо проговаривает мальчик, на которого мужчина – впервые за последние дней десять – смотрит вполне осмысленно. – Все хорошо, не бойся.       У него уже почти не остается сил. Вообще ни на что. И он едва сдерживает судорожные всхлипы, которые того и гляди вырвутся из груди, когда Барнс приходит в себя.       Джеймс прибывает в ступоре. Он приподнимает гудящую голову, и, поморщившись, пытается разглядеть себя. Неуверенно ощупывает лицо, будто все еще чувствует боль от удара Рамлоу. Внимательно изучает руки, так привычно исполосованные царапинами, белеющими шрамами на костяшках. Опускает взгляд на свое тело, укрытое пледами. Барнс сухо сглатывает и с едва заметной дрожью стаскивает ткань в сторону, несгибающимися пальцами поднимает рубаху и без единой мысли, абсолютно бездумно пялится на перевязанный серыми разлезшимися бинтами живот. Поднимает растерянный, почти напуганный взгляд на Стива, который внимательно наблюдает за действиями мужчины, готовый в любой момент остановить его, если вдруг что-то пойдет не так. – Почти ничего не помню, – хрипит Джеймс.       Его больной взгляд мечется по лицу Роджерса. Барнс на автомате отмечает заострившиеся черты, бледную, почти синюшную кожу, темные круги и уставшие, воспаленные глаза. – Они пришли, когда тебя не было, – Стив не уверен, что сейчас нужно говорить об этом, но рано или поздно придется все рассказать. – Не знаю, кто это, Джеймс. Я потом обыскал их карманы и сумки, при них было только оружие, кое-какая еда, немного вещей…да и все, пожалуй. Бандиты, наверное. Не знаю.       Он измождено пожимает плечами и с беспокойством продолжает следить за мужчиной. Он так хочет верить, что Джеймс вернулся. Вменяемый, привычный. Его Джеймс, по которому он так соскучился, истосковался. – Я их сначала услышал. Они особо не скрывались. Знаешь, так странно. Будто были уверены, что тут никого нет, а если и есть, то им ничто не угрожает, – Стив скользит по мужчине растерянным взглядом, поправляет одежду, накрывает пледами и привычно – абсолютно машинально – кладет узкую ладонь поверх ткани. Будто успокаивая. – Я взял оружие и спрятался на втором этаже. Думал, может они пройдут мимо. Глупо, конечно, – он усмехается уголком рта и виновато смотрит на Барнса. – Нет, все правильно, – Джеймс почти не дышит, внимательно слушает Стива. – Если есть возможность… – Уйти от драки, то ее нужно использовать, – кивает мальчик.       Чувствует, как внутри ослабевает узел, который сдавливал грудь. Его Джеймс точно вернулся. – Но не вышло, – заключает мужчина. Опавшее лицо становится замкнутым, мрачным. – Не вышло. Но ты… ты… если бы не ты… – Стив кусает губу, хмурится и его пальцы нервно, хаотично скользят по ткани пледа. – Я боялся, что опоздал, – вдруг признается Джеймс. Стискивает зубы, но заставляет себя продолжить, – думал, что эти четверо добрались до тебя, – он невесело усмехается, вспоминая, как один из них пристрелил своего же, – Стив, я… прости, что оставил тебя одного. Я не должен был.       Мальчик отводит глаза и нервно трет шею, синяки с которой уже успели сойти.       Джеймс не узнает, что их было пятеро. Он не собирается перекладывать еще и этот груз на мужчину, который на своих плечах тащит непомерное чувство вины за ошибки прошлого. Хватит с Барнса собственных демонов и призраков, с которыми, Стив хочет верить, он справился. Поэтому вовсе необязательно Джеймсу знать о том, что первые два выстрела сделал Стив, убив человека, который загнал его в угол и пытался задушить. – Все нормально. Правда, Джеймс, – настаивает Роджерс, когда Барнс с сомнением хмыкает, – мы в порядке. И это я больше не оставлю тебя одного. – Пытается свести он все в шутку.       Барнс задумывается о чем-то на мгновение, качает головой, а потом говорит: – Остаемся или уходим вместе? – и будто смущенно смотрит на мальчика. – Да, – ни секунды не сомневаясь, кивает Стив, – остаемся или уходим вместе.       Они какое-то время сидят в тишине. Роджерс с упоением вслушивается в спокойное, размеренное дыхание мужчины, а сам Барнс неосознанно, интуитивно накрывает чужую ладонь своей все еще слабой рукой, будто в поисках опоры и покоя. – Тебе надо поесть, – Стив аккуратно высвобождает свою руку, напоследок успокаивающе проведя пальцами по шероховатой коже, – а потом спать. Пора идти на поправку, Джеймс.       Мужчина съедает жестковатую холодную зайчатину и быстро засыпает, чувствуя выматывающую, тупую боль во всем теле.

***

– Она такая себе, я знаю, – смущенно оправдывается мальчик, поднося ко рту Джеймса очередной кусок темного мяса. – Зайчатина всегда жесткая и довольно сухая, – успокаивает его Барнс, неторопливо жуя, – а так, курица курицей. Спасибо, Стив.       Вообще, Джеймс может и сам поесть, но мальчик настаивает на том, чтобы помочь. В мозгу Барнса возникают какие-то едва уловимые, мимолетные ассоциации, когда Стив кормит его с рук, но он как-то не особо на этом зацикливается.       Ему хочется уже быстрее встать на ноги, он залежался, но Стив, стоит Барнсу про это заикнуться, меряет его таким суровым взглядом, что Джеймс благоразумно решает еще пару дней побыть послушным пациентом. Вот и получается, что все, что делает Барнс – ест и спит. Роджерс даже менять повязки самостоятельно ему не разрешает. Сам возится с износившимися, почти прозрачными бинтами, которые все это время кипятил и снова пускал в дело, потому что больше перевязочного материала нет. – Вроде бы нормально заживает, – задумчиво бормочет мальчик, аккуратно опуская голову Барнса после осмотра обратно на свои колени, – думаю, у тебя сотрясение. Это, по крайней мере, объясняет, почему ты так долго находился в отключке.        Мужчина издает какой-то нечленораздельный звук, чтобы дать понять, что он услышал, но говорить о том, что видел, когда был без сознания, Джеймс пока не готов.       Он какое-то время лежит, закрыв глаза, и его грудь размеренно поднимается и опадает под ладонью Стива. Вдруг Барнс начинает возиться, задирает голову, чтобы видеть лицо Роджерса и неожиданно спрашивает: – Где ты спал? – А? – Стив жутко тормозит и сначала не понимает, о чем вообще речь. – Пока я был в отключке, – терпеливо поясняет Джеймс, – где ты спал? Где твой матрас?       Он вертит головой, оглядывая комнату, будто ожидает увидеть внезапно материализовавшееся из воздуха спальное место. – А… – Роджерс пожимает плечами и его худенькая физиономия вдруг становится виноватой. – Я спал около тебя.       Барнс еще раз оглядывается, потом осматривает свое ложе, и судя по тому, как вальяжно он раскинулся по всему периметру матраса, для Стива места нет и не было за все то время, что они здесь. – Постой-ка. Стив… – Что? – мальчишка с замиранием сердца вслушивается во вкрадчивые нотки в голосе мужчины, и гадает, как сильно Джеймс недоволен. – Ты… – Барнс проглатывает слово, готовое сорваться с губ, – дурачок? – Нет, – старательно пытаясь сохранить серьезную мину, отвечает Роджерс.       Мужчина сам понимает, как нелепо и бестолково прозвучал его вопрос, но он правда растерян и немного сердит на мальчишку за то, что тот совсем не думает о себе. – Ты же мог снова простыть, – продолжает мужчина. – Почему ничего не подстелил? Что ты вообще ел, пока я тут валялся? И что… – Джеймс, – останавливает поток вопросов Стив, – все нормально, серьезно. Я ел, спал, дышал свежим воздухом, в общем, прекрасно проводил время. Находился и нахожусь в добром здравии, в отличие от некоторых.       Барнс поджимает губы и одним только взглядом дает понять, что думает о попытках свести все в шутку. – Я тоже в добром здравии, – бурчит он в итоге, потому что Роджерс остается абсолютно равнодушен к безмолвным посылам мужчины. – Да, я так и понял, – мальчишка кивает и машинально, на автомате поглаживает Барнса по спутанным волосам, будто заставляет расшалившегося пса присмиреть.       Джеймс зависает на какое-то время. Вроде как, он был тут главным и все такое… И вдруг Роджерс командует парадом. Наверное, Барнсу не мешало бы сделать…что? Возмущаться, что-то там выяснять и о расстановке каких-то там сил говорить не то что не хочется, а вообще не имеет никакого смысла. Джеймс с удивлением обнаруживает в себе невесть откуда взявшееся смирение и покладистость. Поэтому он молча сдвигается ближе к краю матраса и хлопает ладонью по освободившемуся месту. – Прошу, – он выжидающе смотрит на замершего мальчика, который все еще сидит, затаив дыхание от своего опрометчивого поступка, – пора спать.       Стив неуверенно косится на мужчину, будто ждет, что тот скажет, что это была шутка, но Барнс не двигается до того момента, пока Роджерс осторожно не устраивается рядом. Накидывает на затихшего мальчика плед, ложится удобнее, стараясь не тревожить рану. Стив лежит ни жив, ни мертв, и боится пошевелиться лишний раз – вдруг заденет Джеймса. Мужчина скептически смотрит на «статую», пристроившеюся с краю, которая, кажется, даже дышит через раз, перекидывает через заметно похудевшее тело правую руку, и подтягивает мальчишку ближе к середине. Роджерс ойкает и оглядывается через плечо. – Спокойной ночи, – невозмутимо произносит Барнс, поправляя плед на остром плече. – Спокойной ночи, – шепчет Стив, все еще пребывая в изумлении.       Он уже начал забывать, как тепло рядом с Джеймсом, как спокойно и уютно засыпать, когда прижимаешься к сильному телу. Только надо быть осторожней, чтобы не задеть бок, успевает подумать Стив, быстро проваливаясь в крепкий, безмятежный сон.

***

– Тебе бы побриться. Да и подстричься не мешало бы, – Стив оглядывает нетвердо стоящего на ногах мужчину. – Да, – Джеймс касается жесткой бороды, ощупывает похудевшее лицо. Он никогда так не зарастал. Ну, разве что в госпитале, тогда, десять лет назад. – У нас осталось мыло? – Совсем немного, но думаю, тебе хватит побриться несколько раз.       Джеймс, несмотря на протесты Стива и его увещевания, сам идет на улицу, набирает снег и вопросительно, с мягкой насмешкой смотрит на мальчика, замершего в дверях, и сложившего руки на груди. Роджерс не хочет вести себя, как истеричная женушка, но Барнс вообще не думает о своем здоровье в той мере, в которой следовало бы. – Вообще-то, было бы неплохо, придерживайся ты постельного режима, а не рассекай тут толком не одетый, – ворчит Стив, пропуская мужчину в дом и идя за ним следом. – Да ладно тебе, мелкий, – Джеймса с едва сдерживаемой улыбкой смотрит на возмущенного мальчишку, – все нормально, я как новенький. Благодаря тебе, кстати.       Он усмехается в бороду, когда Стив вздыхает, но больше ничего не говорит, лишь подготавливает горелку, чтобы мужчина мог разогреть воду для бритья.       Когда вода готова, Барнс осторожно опускается на квадратную покосившуюся тумбу, которую они используют вместо стула, а Роджерс встает напротив него, держа на уровне лица Джеймса небольшое карманное зеркальце. – Может ее надо почаще затачивать? – Стив не может сдержать иронию в голосе после того, как на лице Барнса появляется третий порез. – Мофет пыть, – невнятно отвечает мужчина, пальцами левой руки натягивая кожу под челюстью, медленно ведя бритвой сверху вниз.       Джеймс никогда не отличался особой сноровкой в этом деле, а сейчас еще и в руках едва ощутимая слабость и дрожь, поэтому времени на бритье уходит достаточно. – Нормально? – он отклоняется назад, снова меняя позу. Рана не дает долго находиться в одном положении. – Ага, – Стив выпускает зеркало из затекших рук.       Видеть Джеймса без бороды или хотя бы щетины довольно… непривычно. У него мягкая форма подбородка, которая визуально кажется более округлой из-за бороды. И милая ямочка. Хотя, наверное, только Роджерсу в голову могло прийти слово «милый», когда речь идет о Барнсе. И яркие, почти алые губы. Пухлая нижняя и четко очерченная более тонкая верхняя. Глупо, конечно, но именно по губам Стив определяет самочувствие мужчины. В самый тяжелый период они были бледные, посиневшие, будто иссохшие. А сейчас, когда Барнс более-менее пришел в себя, они снова приобрели насыщенный оттенок. Абсолютно бесстыдные губы, думает вдруг с замиранием сердца Роджерс. Взволнованно вздрагивает от этой мысли и торопливо отводит глаза. Не замечает, как горестная складка у рта становится глубже, когда Джеймс замечает эту – кажущуюся ему странной – реакцию. – Подстричь тебя? – вдруг спрашивает он, после того, как срезает свои отросшие волосы, которые уже касались плеч, сантиметров на пять. – С ножом я управляюсь уверенней, да и заточен он лучше, чем бритва.       И правда, со стрижкой Джеймс справился за считанные минуты. – Ну, – неуверенно пожимает плечами Стив, касаясь рукой довольно длинных вихров, – хорошо, давай, – все же решается он, занимая место на тумбочке.       Его ноги не достают до пола и он болтает ими в воздухе. Хотя это скорее проявление нервозности, чем беззаботности. Ему все еще неловко и стыдно за ту непрошенную мысль. – Не дергайся, мелкий, – говорит Барнс и кладет горячую ладонь на основание шеи, удерживая Роджерса в неподвижном состоянии.       Стив застывает и задерживает дыхание. У него по загривку – прямо от грубоватой, тяжелой ладони – бегут мурашки, и в животе что-то с волнением ухает вниз. – Знаешь, не особо ровно, но вроде… сойдет, – констатирует мужчина через какое-то время, сосредоточенно колдуя над светлыми, не особо чистыми волосами. – Сейчас, челка осталась.       Он обходит тумбу и встает напротив мальчика, который сидит, сгорбив плечи и зажав ладони между коленей. – Приподними голову, мелкий, – Джеймс поглядывает на съежившегося Роджерса и с глухой тревогой думает, что сделал что-то не так. Почему Стив закрывается?       Он ждет, пока мальчик робко вскинет подбородок, при этом отводя растерянные глаза. Стив старается не смотреть на мужчину, но взгляд то и дело скользит по увитым венами рукам, которые действительно гораздо более ловко и умело обращаются с остро заточенным ножом, чем с бритвой. В конце концов, Рожерс упирается взглядом в грязную рубашку, от которой пахнет потом, кровью и лекарствами. – Готово, – негромко оповещает его Барнс, быстрым движением стряхивая оставшиеся волоски с плеч мальчика.       Стив проводит рукой по остриженным волосам. Если верить прикосновениям, то действительно получилось не очень ровно, но так правда удобнее – пряди не мешаются, не щекочут шею и челка больше не лезет в глаза. – Спасибо, Джеймс, – как-то смущенно бормочет мальчик, – я тут все уберу. Он коротко смотрит мужчине в лицо, облизывает пересохшие губы и дарит Барнсу сдержанную улыбку. – Хорошо, – тянет Джеймс, пристально глядя на мальчика, который торопливо начинает прибираться.       Ему вдруг отчего-то становится неловко, почти стыдно. Барнс надеется, что у них со Стивом не развивается парное помешательство.

***

– Перед выходом надо бы нормально помыться, – говорит Джеймс, обгладывая косточку. – Надо бы, – соглашается Стив, прямо глядя на мужчину.       К вечеру его вроде бы отпускает. Дневной инцидент, которого, если так подумать, даже и не было, кажется смехотворным. Просто психика Роджерса была немного перегружена за последние несколько недель. Вот и чудится всякое. Глупости разные. – От меня несет так, будто я все-таки умер и разлагаюсь. – Барнс, – мальчик закатывает глаза, – я бы, конечно, приготовил для тебя джакузи, но чего не имеем, того не имеем. Увы. – Увы, – согласно хмыкает мужчина.       Он знает, что пока был не в себе, Стив делал для него все возможное. И ему неловко, что он взвалил все это на мальчика. По сути, оставил его одного почти на две недели. Храбрый, отважный Роджерс. Бесстрашный мелкий, с внезапной нежностью думает Барнс. И тут же стыдит себя за – как ему кажется – абсолютно неправильное чувство. Он ведь обещал себе, обещал держать все под контролем. И отношение к мальчику тоже. – Нужно проверить припасы, оружие, и насчет одежды… – Я все проверил, Джеймс, – торопливо отвечает Стив. – Взял у них все, что было возможно.       У одного, которого Барнс использовал как живой щит, Роджерс из сумки вытащил майку и кофту с длинным рукавом. Стянул с них куртки, чтобы когда Джеймс очнется, мог посмотреть – подойдет ему что-нибудь или нет. Все незнакомцы оказались гораздо крупнее Стива, что, в общем-то, было вполне ожидаемо. Поэтому для себя он взял две рубашки и пару носков, которые на вид были худо-бедно чистыми, хотя один из них оказался дырявым.       Забрал оружие, небольшое количество патронов. Всю еду, что была в банках. Нашел кусок мяса, завернутый в бумагу, но его брать не стал. Вспомнил слова Джеймса: – Не ешь незнакомое мясо, – в один из вечеров сказал ему мужчина. – Потому что оно может быть отравлено? – Потому что ты не знаешь чье это мясо, – невесело усмехнувшись, пояснил Барнс. Стив понял и зарубил это правило себе на носу.       Мальчик не хочет вспоминать, как обшаривал карманы мертвецов. Он снова чувствовал это – диссонанс между тем, что диктует разум и между тем, что заполошно бьется в груди. Головой понимает, что они все мертвые, закоченевшие уже, но дотрагиваться до них страшно, и спиной поворачиваться страшно. Глупо, но Стив ничего не может поделать с этим иррациональным страхом, никак не может побороть это в себе.       И как каждого, по очереди, за ноги вытаскивал из дома, тоже вспоминать не хочет. Выбиваясь из сил, потому что каждый мужик, судя по ощущениям, весил как здоровенный боров. На последнем дыхании тянул за измызганные, заскорузлые штанины, которые то и дело выскальзывали из напряженных, сведенных судорогой пальцев.       И как вдруг Стив не выдержал, разрыдался все же, хоть и давал себе обещание не плакать, когда дотащил того – со второго этажа – до лестницы и столкнул его вниз. Тело, напоминающее ростовую неуклюжую куклу, с душераздирающим грохотом скатилось по ступенькам, и уже почти в самом низу что-то оглушающее хрустнуло. Стив стоял на верхней площадке и беззвучно плакал, зажмурившись и прижав ладони к губам. Он сам едва не свалился с лестницы, пока спускался вниз, безуспешно стараясь не смотреть на мертвеца, который, неестественно вывернув шею, будто следил за каждым его движением. Роджерс, переборов себя, подхватил его за ноги и поволок по полу, на котором остались бурые пятна крови, как единственное напоминание о той бойне, что произошла в этих стенах, которые, кстати, тоже были в крови.       Когда все пять тел оказались вытащены на улицу и разложены в шеренгу, Стив, обливаясь холодным потом и сдирая обмороженную кожу на руках, перетащил каждого поочередно за дом, сложил друг на друга. У него мелькнула мысль, что надо их или предать земле, или сжечь. Но сил больше не было, да и необходимого инвентаря тоже: ни лопаты, ни спичек и бензина, которые мальчик мог бы так необдуманно тратить.       Поэтому он оставил все, как есть, но каждый раз, проходя мимо окна, которое выходило на задний двор, отводил глаза от объемного сугроба. Природа сама создала ледяную гробницу для этих людей. – Там не на что больше смотреть, – настаивает Стив, – не стоит тратить время. – Хорошо, как скажешь, – Барнс не хочет спорить.       Он виноват перед Стивом. И он понимает, что для мальчика это было нелегко. Рожерс отказался рассказывать ему подробности, ограничился коротким: «Я убрал тела из дома». Джеймс понимает, и Джеймс винит себя в том, что не смог уберечь Стива от всей этой грязи. Но Барнс утешает себя мыслью, что Стив не замарал руки кровью – он ведь никого не убил.       Стив не соврал, когда решил утаить некоторые вещи от Джеймса, он всего лишь не дал ему страдать еще больше. – И еще кое-что, Джеймс, я… – Мальчик мнется и не торопится продолжить, но раз уж разговор зашел о неприятном, то самое время признаться. – Что? – мужчина обеспокоенно вскидывает голову.       Это все последствия ранения и сотрясения, спешит убедить себя Барнс, вся эта нервозность из-за них. – Я потратил почти все патроны для ружья, – признается, наконец, Стив. Нервно теребит в руках какую-то тряпку и не смеет поднять взгляд. – Это ничего, мелкий, – Барнс облегченно выдыхает. Он уже было подумал, что мальчик заболел или поранился. – У нас есть патроны для пистолета. Дойдем до города, может, найдем что-нибудь. – Просто я никак не мог попасть в зайца… и в оленя. Вообще ни в кого не мог попасть.       У него будто из головы вылетело все, чему Джеймс его учил. Он просто палил по цели. Подстрелил, правда, одного довольно крупного оленя, но попал не в шею или голову, как говорил ему Барнс, а в живот. И про то, что нужно выждать время, а не гнаться тут же за раненным зверем, потому что, чувствуя погоню, он убежит дальше, – про это тоже забыл. Бродил потом какое-то время, отыскивая следы ярко-красной крови, но вскоре понял, что сам заблудится, а подстреленного оленя, который умирал в муках, не найдет.       Потом все же приноровился, и несколько раз удалось достать зайцев и белок.       Стиву еще учиться и учиться. Не ровня он Джеймсу. Ни в чем не ровня. – Я понял. Не переживай, – Барнс не хочет, чтобы мальчик расстраивался. Нехватка патронов – в этом, конечно, нет ничего хорошего, но они что-нибудь придумают. – Извини, – все же бормочет Стив, пряча глаза, хоть Барнс и не выглядит недовольным.       Джеймс не говорит ничего, просто треплет его по светлым вихрам. На губах Роджерса появляется несмелая улыбка. – Я тут… – Стив вдруг подскакивает, вспомнив что-то, и начинает рыться в рюкзаке, – кое-что припас, так, мелочь, но все же.       Вытаскивает небольшой сверток и протягивает Джеймсу. Барнс отставляет кружку с кипятком, берет кулек и разворачивает. – Почему, кхм, – в горле отчего-то начинает першить, – почему сам не съел? – Подумал, что вдруг ты тоже все же захочешь, – мальчишка пожимает плечами и неуверенно косится на мужчину.       Барнс аккуратно берет дрожащими пальцами гладкий квадратик шоколада. Джеймс думает, что этот шоколад, заботливо оставленный Стивом, – самое вкусное, что он когда-либо ел.