Глава 1.
7 августа 2017 г., 00:39
Самое ужасное, Реджина уверена, что это происходит не в первый раз. Они придерживаются выработанного годами распорядка дня: вернувшись из школы, Генри отправляется прямиком в свою спальню и принимает душ. Он ездит на велосипеде, потому что ездить с матерью — это в высшей степени не круто. И, конечно же, Эмма приняла его сторону, а не Реджины.
Обычно, когда в холле слышится поспешный топот ног сына, Реджина остаётся в кабинете. Утром Генри сущий ангел (и в кого он такой?), а во второй половине дня, когда стремительно растущий организм требует отдыха, а режим подразумевает активность, он превращается в беспокойного озорника. В прошлом сентябре, после трёх недель почти беспрерывных споров, она поняла, что лучше всего не тревожить сына до без сорока пяти минут шести, когда он неизбежно спускается вниз, крепко обнимает и спрашивает: «Что на ужин?»
Прошло два года, а она всё ещё рада возможности получить добротное объятие взамен на час своего молчания.
Но сегодня Реджина умудрилась пролить на себя послеобеденный ромашковый чай, поэтому, когда хлопает входная дверь, она, сменив блузку на чистую, только начинает спускаться по лестнице и сталкивается с Генри.
— Привет, мам, — бормочет он хрипло и пытается проскочить мимо.
Реджина протягивает руку, преграждая путь, и буравит проницательным взглядом, пока плечи сына не поникают.
— Генри, — ласково произносит она и, подцепив его подбородок пальцами, вынуждает посмотреть на себя: — что случилось?
Он вымученно улыбается. Припухшая губа растягивается, являя взору три глубоких пореза с левой стороны рта.
— Ничего. Упал с велосипеда. Не велика беда.
Реджина окидывает взглядом его рубашку, руки, джинсы. Никаких признаков падения не видно.
— Генри.
Генри смотрит прямо в глаза. Он вытянулся, стал сантиметров на тридцать выше по сравнению с тем временем, когда всё вокруг разваливалось на части. Вроде бы мелочь, но всё кажется другим. Они сами кажутся другими.
— Я упал. С велосипеда, — он стоически выдерживает её взгляд, и его глаза — прекрасные карие глаза — заклинают поверить.
Реджина вздыхает, убирает руку, но тут же плотно смыкает пальцы на его запястье.
— У тебя разбита губа. Туда могли попасть гравий и земля. Пойдём со мной.
Генри сидит поразительно тихо, пока она обрабатывает рану салфеткой, слегка смоченной спиртом. Разве что жмурится время от времени. А потом, пока она подготавливает масло с витамином Е, он делится подробностями прошедшего дня, всем тем, о чём обычно рассказывает за ужином: на следующую неделю задали написать сочинение по «Одиссее», историчка пообещала внеплановую контрольную, а в ненавистной биологии вообще нет никакого смысла. Во-первых, в ней нет никаких последовательных правил. Во-вторых, им даже препарировать никого не разрешат до следующего учебного года.
— А в каком предмете есть последовательные правила? — спрашивает она, промывая рану маслом, и торопливо добавляет: — Точно не в английском языке.
— В математике.
— Подожди, вот столкнёшься с комплексными числами… — Генри добродушно улыбается, и рана снова кровоточит. — Прижми ваткой. Как перестанет кровить, ещё раз смажешь маслом.
Поцеловать сына в лоб, пригладить волосы и не бояться быть отвергнутой — настоящая роскошь.
— Спасибо, мам, — бормочет Генри и снова обнимает её.
Реджина оставляет его в душевой, а потом возвращается в кабинет, где около двух минут не сводит взгляда с телефона, прежде чем снять трубку и набрать номер.
***
Спустившись вниз и увидев у кухонного острова Эмму, Генри теряется, но ничем не выказывает своего удивления. — Привет, ма, — он слегка поддевает её плечом и, подхватив стакан, шагает прямиком к холодильнику. — Останешься на ужин? И что на ужин? — Останется, — отвечает Реджина, — и свиные отбивные. — Запечённые или жареные? Реджина закатывает глаза. — Жареные, — Эмма и Генри вскидывают кулаки в торжествующем жесте. — Они всё равно постные. И с салатом, а не рисом. — Фууу, мам, не надо! — За что меня-то наказывать? Я вообще гостья! — За плохое влияние, — парирует Реджина, в ответ на что Генри посмеивается. Эмма хмурится и возвращается к нарезанию тех немногих овощей, от которых никогда не откажется: морковь, огурцы и красный перец. — Смейся-смейся, пацан, не у меня повышенный уровень холестерина. — Слегка повышенный. Доктор сказал, что он слегка повышенный, — повторяет Генри с нажимом, поставив пачку апельсинового сока обратно в холодильник. — На бумаге показатели вышли порядочные. И теперь мы все вынуждены страдать из-за твоего пережора «Твинки». — Жора скорби! Их перестали выпускать. — Ты слишком расстраиваешься из-за кончины нездоровой пищи, способной выжить в ядерной войне, — мягко подмечает Реджина. Поставив на стойку пиалу с вымытой руколой, без стеснения берёт стакан сока, до которого рукой подать, и отпивает глоток. — Ты никогда не пробовала, — Генри возвращает себе сок, — ты не можешь судить. — Разумеется, не пробовала, ведь ты съел все бисквиты в штате Мэн. И потом, от одной штуки уровень холестерина не поднимется. У тебя в целом тяга к нездоровой пище. Достанешь зелёный контейнер из холодильника? Генри отворачивается. Эмма перехватывает её взгляд и едва заметно кивает. У Реджины внутри всё сжимается, но когда сын протягивает ей стеклянный контейнер с отбивными и маринованным луком, она улыбается в ответ. И принимается за готовку, позволяя Эмме и Генри болтать о предстоящем футбольном матче, о повреждённой лодыжке Лероя, которая может и не зажить до субботы. Реджина опускает в разогретую сковороду вторую отбивную, когда слышит за спиной совершенно невозмутимый голос Эммы: — Что за чертовщина случилась с твоим лицом? Тактичность Эммы оставляет желать много лучшего. Реджина накрывает сковороду силиконовым ситом и поворачивается, чтобы посмотреть на внезапно притихшего Генри. — Вот почему ты здесь? — спрашивает он, а потом переводит взгляд на неё. — Ты позвонила ей? Взгляд Эммы как бы говорит ей, что всё отлично, что она может и должна быть строгой с ним. Поэтому Реджина просто скрещивает руки на груди и поднимает бровь. — Мать задала тебе вопрос, Генри. — Я упал, — повторяет он, и голос его звучит низко и жёстко. — С велосипеда. Реджина поджимает губы. Очень хочется бросить в ответ хрень собачья, но она сдерживается. Потому что сейчас слово за Эммой. — Хрень собачья, пацан. Попробуй ещё раз. — Я упал… — Ни повреждений на велосипеде, ни потёртостей на обуви, да и одежда по словам твоей мамы выглядела опрятно. И на руках тоже ни царапины. Что, совсем не попытался избежать падения и, как настоящий мужчина, принял удар в лицо? Реджина, не сдержав резкого выдоха, бросает на Эмму привычно гневный взгляд. Они договаривались не использовать избитых клише, вроде того же «как настоящий мужчина». Не в отношении их мальчика. — Прости, — ворчит Эмма, — как обдолбанный идиот. Лучше? Реджина сжимает пальцами переносицу, но Генри смеётся, и оно того стоит. Отвернувшись к плите, она поднимает сито и переворачивает отбивные. — Генри, мы просто… хотим, чтобы ты рассказал правду. Мы не сделаем ничего… — Да прямо ничего! — прерывает Эмма. — … что могло бы тебя смутить, — Реджина бросает на неё ещё один короткий взгляд. — Но если у тебя проблемы, мы должны о них знать. Всегда легче признавать, что нуждаешься в помощи, когда никто на тебя не смотрит. Поэтому они условились провести воспитательную беседу, пока Реджина будет готовить ужин, и именно поэтому Эмма продолжает буравить взглядом разделочную доску, а не их ребёнка. Надо, чтобы Генри сам сказал, что нуждается в них, а то он не осмеливался ни о чём просить с того памятного дня, когда матери подняли его совсем бесчувственного из чарующих вод Русалочьей Лагуны на борт «Весёлого Роджера». — Я упал, — повторяет он упрямо. Эмма никак не реагирует, но Реджина знает, что она тоже сдерживает вздох. — Хорошо, — голос её звучит до тошноты грустно. — Но… если ты снова упадёшь. Скажешь нам об этом? На мгновение воцаряется тишина, нарушаемая лишь шипением масла на сковороде, недостаточно громким, чтобы скрыть заминку в дрожащем от эмоций, а не от мутации голосе. — Скажу. Хоть что-то. Как бы ужасно это не прозвучало. — Накрой на стол, милый, — Реджина освобождает сковороду для следующих двух отбивных. — И захвати побольше салфеток для своей матери. — Эй!***
Эмма дремлет на диване в гостиной, когда Реджина приносит ей пластиковый контейнер с остатками ужина и дымящуюся кружку с ароматным кофе. — Прости, что разбудила тебя звонком, — она вручает ей кофе, а контейнер ставит на край стола. — Я думала, что он хотя бы тебе расскажет правду… — Нет, нет, ты правильно поступила. Я рада, что ты позвонила, — торопливо заверяет Эмма. Садится на диване и делает осторожный глоток. — Боже… это… точно не хочешь открыть кофейню? Реджина выразительно выгибает бровь и садится в кресло возле двери. — Массовое обслуживание крестьян? Мисс Свон. Эмма с улыбкой подмигивает. — А как насчёт одного департамента шерифа? — Персональное обслуживание крестьян? Мисс Свон, — но Реджина возвращает улыбку, подбирает под себя ноги и просто наслаждается моментом, ведь ей не надо притворяться. — Если бы ты переехала вместе с родителями, могла бы забегать сюда каждое утро перед работой. — Не ты ли мне заявила, что жить со сказочными родителями после тридцати лет — вредно для становления моей независимости? Реджина посмеивается, одёргивает рукава свитера и натягивает на пальцы. — Я ни слова не говорила о твоей независимости. Я переживала из-за Генри. — Ммм, нет, единственное, что ты сказала о Генри… Если Белоснежка начнёт вмешиваться в мои методы воспитания, я уничтожу… — Замолчите, мисс Свон, — перебивает Реджина. Попытка передразнить её просто ужасна. У неё и вполовину не такой пронзительный голос. Эмма лишь смеётся. Откидывается на спинку дивана, ставит кружку себе на ключицу и, прикрыв глаза, с наслаждением вдыхает аромат. — В общем, — говорит она спустя несколько мгновений. — Я тут подумала, что могла бы ближе к окончанию учебного дня брать патрульную машину, поездить пару дней вокруг школы, присмотреться. Реджина хмурится, смахивает пушинку с бедра. — Когда ты хочешь начать? У тебя ночные смены до следующей ротации. — Завтра, — отвечает Эмма таким тоном, будто это само собой разумеется. — Уроки в школе заканчиваются во второй половине дня. — Да. — Ты спишь. — Я могу встать. Реджина прикрывает глаза, но не может не улыбнуться. — Эмма. Одно дело, если бы ты дежурила, но Генри знает твой график. Если ты засветишься возле школы до вторника, он поймёт, что ты за ним следишь. — Ну и пусть. — Эмма. Ноздри Эммы разочарованно раздуваются, но она лишь закатывает глаза и отводит глаза. — Ладно. Тебе идея не нравится. Что ты предлагаешь? — По-моему, идея с патрулированием неплохая, но ты не должна заниматься этим сама, — мягко говорит Реджина и, когда Эмма неохотно пожимает плечами, спрашивает: — Кто дежурит днём? — Мулан, — в департаменте числится пять помощников шерифа, и они обе знают, что Эмма назвала первое пришедшее на ум имя. — Я бы доверила ей наблюдать за ним. И информировать нас. А ты? И Реджина не прогадала. Эмма доверила бы Мулан даже жизнь сына, если бы того потребовала ситуация, а для простого наблюдения много ума не надо. Да и Мулан, вероятно, единственный человек, кто понимает, насколько важна безопасность. — Честно говоря, — медленно произносит Эмма. — Я думала, что ты отнесёшься более практично. Ну, знаешь, посмотришь в волшебное зеркало, нашлёшь на маленьких засранцев какое-нибудь заклятие, все дела. Это мог бы сказать, кто угодно, но только Эмма рассуждает о магии настолько буднично, что Реджина не в силах сдержать улыбки. — Ммм. Я как-то не разжилась пока ядовитыми яблоками, может, ты что-нибудь найдёшь? Эмма фыркает прямо в кружку и качает головой. — Проклятые яблоки. Продолжишь говорить о ядах и мне придётся включить шерифа. — Боже упаси! — подкалывает Реджина. Бросает взгляд на древние настенные часы, отмечая про себя, что прошло полчаса. — Ты попросишь её? — Да. Попрошу, — Эмма со вздохом запрокидывает голову на спинку дивана. — Я знаю, что ты права. И всё сделаю. Так, конечно, лучше, но… Генри наш пацан, Реджина. Мы должны действовать вместе. Прошло два года, больше не так больно, но беседовать с Эммой о доверии другим людям в вопросах, касающихся Генри, всё ещё непривычно и отчасти тошно. — Нам уже приходилось полагаться на других людей. По крайней мере, на этот раз речь идёт о ком-то… благородном. Эмма снова жмурится, и если бы не лёгкий трепет ноздрей, Реджина подумала бы, что она скорбит. Вряд ли ей пришлась бы по душе скорбящая о пирате Эмма. — По крайней мере, да, — соглашается она и допивает кофе. — Мне пора работать. Спасибо за ужин. И за завтрак, — добавляет, подхватывая со стола контейнер. — Прибереги до ужина. — У меня дома полно еды. — Арахисовое масло и желе — не еда, мисс Свон, — застенчивая улыбка Эммы говорит сама за себя. Реджина глубоко вздыхает и качает головой. — Я серьёзно. Тебе нужно лучше питаться. — Говорит женщина, которая готовит всё на жире и масле. — Продолжай жаловаться и больше никогда не получишь объедки. Эмма открывает рот, чтобы возразить, но тут же его захлопывает. Впрочем, молчание не затягивается. Остановившись у двери, она всё же пытается оставить последнее слово за собой. — Я не неряха. — Два часа — минус одна скатерть. — А вот и нет! Просто… всё идёт наперекосяк, когда я лакомлюсь твоей… Реджина поворачивается и видит совершенно ошалевшее лицо Эммы. Явно выпалила, не подумав, раз теперь яростно краснеет и кривит губы в немой мольбе о том, чтобы её слова не были услышаны. — Стряпнёй! Подразумевалось слово стряпня! Реджина ухмыляется. — Да заткнись ты, — ворчит Эмма и пулей вылетает из дома.
