Глава 2.
13 августа 2017 г., 19:30
Во вторник Генри тихо прикрывает за собой дверь, но велосипед оставляет на лужайке прямо напротив окон, и Реджина решает, что сегодня сын не пытается избежать с ней встречи. Напротив. Через несколько мгновений он стучит в дверь её кабинета три раза. Реджина закусывает губу, чтобы не расплакаться, откладывает в сторону кодекс города, над поправками к которому работала, и бросает короткое:
— Входи.
У Генри опухшая скула, синеющий фингал под глазом и кровоточащий порез над левой бровью. Больно, но первая осознанная мысль, пришедшая в голову, что он будет похож на Эмму. Реджина подмечает тонкую струйку засохшей крови на щеке, усыпанные мелкими царапинами локти, перепачканные грязью брюки и рубашку.
Генри осторожно садится на диван, и Реджине приходится сложить руки на коленях, чтобы сын не увидел, что они предательски дрожат.
— Я снова упал, — с досадой говорит он.
Проглотив всхлип, Реджина качает головой в попытке собраться с мыслями.
— Я позвоню Эмме, — она поднимается с кресла, — и принесу аптечку.
Генри трясёт головой, морщится.
— Я послал ей сообщение.
— Она спит и не увидит его.
— Не буди её, мам.
— Генри.
— Не надо. Она…
— Генри, — с нажимом повторяет она. Сын окидывает взглядом её стиснутые дрожащие кулаки, а потом отводит глаза и откашливается. Реджина понимает — он её ни о чём не попросит и не позволит ситуации сломать себя. — А ещё я принесу тебе воды, — проходя мимо Генри, она позволяет себе ласково коснуться пальцами его шеи.
Эмма отвечает после третьего гудка грубоватым «Рджина», что она распознаёт, как своё имя.
— Ген?
— У Генри фингал. Он как-то скованно двигается, — Реджина наливает в стакан воды из графина, вытаскивает из холодильника пакет с кубиками льда, один из тех, что обычно кладёт в его ланч-бокс. — У него порез над бровью. Совсем как у тебя.
Она почти слышит, как Эмма взволнованно вздрагивает, отталкивается локтями и садится. Говорящий звон — наручники, ключи, нелепая пряжка — подсказывает, что она натягивает джинсы.
— Проверь, нет ли синяков на рёбрах. Он терял сознание?
— Не знаю.
— Спроси. Не парься из-за его синяков, мы отвезём его в больницу. Крови много? Порез очень глубокий?
— Нет. Не знаю.
До её слуха доносится шорох одежды.
— Реджина. Держи себя в руках, хорошо? Всего один час. Пока его не осмотрит доктор. Продержись час ради меня, идёт?
— Со мной всё нормально, — врёт она и берёт с полки над раковиной аптечку. — Просто… Поторопись.
— Выезжаю.
Генри сидит с закрытыми глазами, откинувшись головой на спинку дивана, и он так сильно напоминает ей Эмму… Но в то же время он — её маленький мальчик. Её малыш, которому сделали больно, а разве не в этом заключался смысл магии? Чтобы никто и никогда больше не мог причинить ей боль?
Реджина вставляет ему в руку стакан, на мгновение крепко сжимает пальцы, а потом присаживается на край кофейного столика.
— Мы отвезём тебя в травмпункт, — она говорит намного спокойнее, чем себя чувствует. — Ты терял сознание?
— Нет, — отвечает Генри, сделав глоток воды.
— Эмма попросила посмотреть твои рёбра.
— Всего пара тумаков, — выпаливает он и тут же прикрывает рот ладонью. — То есть…
Реджина какое-то время смотрит на него, касается щеки.
— Всё хорошо, малыш, — шепчет она, хотя на самом деле ей хочется слёзно умолять: — «Просто поговори со мной».
Генри накрывает её ладонь своей, снова закрывает глаза.
— То есть, — продолжает он, — я не сильно упал.
У Реджины перехватывает дыхание, но она лишь кивает и возвращает себе руку.
— Можно мне посмотреть? — Генри молча задирает футболку. Взгляд Реджины цепляется за три небольшие ссадины справа от пупка. За редкие волоски на его груди, появившиеся в прошлом году, и она ловит себя на мысли, что хорошо помнит то время, когда сынишка был очаровательнейшим пухляшом. — Ладно. Обработаем порез?
Он не глубокий, просто уродливый и широкий, поэтому Реджина не торопится. Делает минутные паузы, во время которых прикладывает к его скуле пакет с кубиками льда. К тому времени, когда она заканчивает, израсходовав три антисептические салфетки, поворачивается ключ в замке входной двери, и вскоре в кабинете появляется Эмма. Нахмурившись, молча берёт Генри пальцами за подбородок и приподнимает ему голову.
— Что с рёбрами? — спрашивает она.
— Три ссадины, — докладывает Реджина.
— Сознание терял?
— Ничего я не терял, — бормочет Генри, и голос его поразительно тихий.
— Сможешь дойти до машины без моей помощи?
— Сам дойду, — огрызается он, и никто не удивлён.
— Хорошо, пошли, — Эмма всё равно помогает ему подняться на ноги.
***
Врачи планируют сделать томографию, и пока Генри переодевается в больничную рубашку, Эмма выходит в коридор, чтобы позвонить Мулан и выяснить хоть что-нибудь. Когда открывается занавеска, поражённая Реджина видит, что медсестра толкает перед собой инвалидное кресло с сидящим в нём Генри. Они направляются прямиком в длинный коридор, ведущий в лабораторию, но сын выглядит таким бледным и замученным, что Реджина преграждает им дорогу и, присев на корточки, крепко сжимает его руки. — Всё будет хорошо, дорогой. Это всего лишь коридор, и он намного больше магнитного томографа. — Но он нереально огромный, да? — Да. Огромный и неуютный. Коридор намного лучше, — Генри кивает в ответ. Черты его лица слегка смягчаются. Медсестра деликатно покашливает, и Реджина, выпрямившись, отступает в сторону. После того, как они исчезают за дверью лаборатории, она мельком оглядывается на Эмму, которая продолжает приглушённо и гневно выговаривать что-то в телефон. Она не может разобрать ни слова, впрочем, какая-то её часть не хочет ничего знать. Да и какая разница? Напали на него на школьном дворе или на задворках улицы. Прошляпила Мулан драку, пришла минутой позже или ушла минутой раньше… Почти невесомое прикосновение к спине заставляет её вздрогнуть и резко развернуться. В шаге от неё стоит Эмма с неизменной хмурой складкой на лбу. — Генри сел на велосипед и поехал в сторону Карнарвон-стрит. Один. Его никто не преследовал. Это всё. — И что это значит? — шипит Реджина. У неё голова идёт кругом, когда Эмма, пробежавшись пальцами по её бедру, убирает руку. Так сильно ей не хватает этого прикосновения. — Если они не шли следом, значит, поджидали где-то. Засада, — Реджина закрывает глаза и снова чувствует руку на своей спине. — Пойдем, присядем. Они приведут Генри, когда закончат. В приёмном покое ярко-жёлтые стулья из дешёвого пластика, с острыми углами и тонкими кривыми металлическими ножками. Реджина садится, потому что её об этом попросили. Она делает это молча, почти безропотно, хотя даже Эмма, плюхнувшись на жёсткое сиденье, морщится и резко выпрямляется по струнке. — Как твоя спина? — собственный голос звучит глухо и грубо. Реджина откашливается в попытке прочистить горло. — Не в тему, — говорит Эмма и добавляет со слабой благодарной улыбкой: — Неплохо. Утром у меня была тепловая терапия. — Это хорошо. Реджина не отказалась бы посидеть в тишине до возвращения Генри, но Эмма — эка неожиданность — не может молчать дольше трёх минут. — А ты знаешь, что одно из моих самых любимых воспоминаний, связанных с Генри, — говорит она, и Реджина прикусывает язык, понимая, что должна подготовиться, — когда ты укладывала его спать, той первой ночью. Совершенно опешившая Реджина отвечает Эмме недоумённым взглядом. Конечно, она помнила первую ночь, которая навсегда отпечаталась в их памяти. Она помнила, как поднималась на второй этаж с ещё двенадцатилетним Генри, как он крепко обнимал её за шею обеими руками, а его ноги цеплялись за ступеньки. Он был слишком большим, чтобы носить его на руках, но Реджина не смела разбудить его и позволить идти самому. — Генри быстро заснул, Эмма. Он был очень сильно измучен и почти в беспамятстве. Эмма кивает и вытягивает ноги. — Ага. Полная бессмыслица. — Как это может быть твоим любимым воспоминанием? Из всего… Розовые губы Эммы растягиваются в особенной и загадочной улыбке, свойственной лишь ей одной. Реджина честно пытается отвести глаза, но не может. — Генри буквально всем своим видом показывал, что знает, что он в полной безопасности. Ты держала его, и он даже во сне понимал, что ему ничего не угрожает. Эмма могла бы. Эмма могла бы. Реджина качает головой и отворачивается. — Прекрати. — Ты ни в чём не виновата, Реджина, — Эмма берёт её руку в свою. — Ты знаешь, почему это происходит с ним. — Нет, мы не знаем, — возражает она, скрещивая ноги в лодыжках, и ещё больше хмурится. — Эмма. — Может, мне пытается отомстить ребёнок какого-нибудь преступника. — Эмма. — Может, Генри увёл чью-нибудь девочку. — Эмма. — Может, среди маленьких засранцев затесалась парочка гомофобов. — Что? — с запинкой произносит Реджина и отдёргивает руку. — Генри сказал, что он… гей? — Ни хрена такого я не слышала, — фыркает Эмма. — Не в этом суть. У него две мамы, Реджина. Дети избивают и за меньшее. — Но мы… не… все знают… — Никто ничего не знает, — парирует Эмма. — Достаточно одного маленького недоразумения. — Все знают, кто его матери. Что более вероятно? Преследовать ребёнка из-за того, что его матери, две полные противоположности, не состоят в отношениях? Или из-за того, что одна из них разрушила жизни всех остальных? Эмма мрачнеет и невольно сжимает кулаки. — А другая вернула им долбанные жизни, так что не надо, не начинай. Твои долги списаны. Реджина смеётся, неестественно и холодно. — Долги нельзя списать, — из её груди вырывается вздох. — И ты знаешь это лучше других. Эмма сползает по спинке стула и вперивает взгляд в потолок. — Мы должны заставить его назвать имя. — Ты знаешь, что не получится. — Мне надо, чтобы ты прикрывала меня. Что-то вроде синего кода у медиков. Реджина борется с желанием закатить глаза. Она очень сильно сомневается, что Эмма понимает значение фразы, но всё равно использует. — Хорошо… я всегда тебя прикрою, ты же знаешь, но мы добьёмся только того, что он ещё сильнее отдалится от нас. — А если пойдём на поводу, Генри будет ходить побитый и изрезанный, — Эмма сжимает челюсти. Окончание предложения виснет в воздухе: — больше такого не повторится. — Они продолжают говорить об этом, продолжают клясться, что их мальчика никто больше не обидит. Реджина осторожно дотрагивается до сжатого кулака, проводит подушечками пальцев по сильным, побледневшим костяшкам. — Мы могли бы предложить ему пойти другим путём. Мгновение Эмма смотрит на их руки, а потом поднимает глаза на Реджину. — Твоим или моим? — Твоим, — еле слышным шёпотом отзывается та. — Бляяяя, — тянет Эмма и снова закрывает глаза.***
У Эммы впереди два выходных, но все сходятся во мнении, что Генри лучше остаться в особняке. Никто не пытается притворяться, что его комната в квартире родной матери и близко не такая роскошная. А в четверг после ночной смены Эмма прямиком едет на Миффлин-стрит, чтобы отвезти сына на занятия. Вернувшись обратно, она достаёт из гаража набор инструментов. По-быстрому разделывается с неполадками с внешней стороны дома, потом достаточно долго возится в подвале и прачечной, пока не прерывается на небольшой перерыв. Реджина ставит на кухонный остров тарелки с оладушками и омлетом, огромную кружку кофе с молоком. Скользит взглядом по стулу, на котором впору клеить наклейку с именем «Эмма», и догадка про маленьких гомофобных засранцев не кажется ей такой уж невероятной. Около двух часов дня Эмма засыпает на диване в кабинете, и Реджина после нескольких безуспешных попыток растолкать её, понимает, что забирать сына придётся самой. — Две ноги и ключи от машины, — ворчит Эмма, закрывая подушкой лицо. — Ты справишься. Технически для шерифа сейчас середина ночи, она только пытается восстановить график сна, и Реджина прекрасно понимает, насколько это может быть сложно. Самое лучшее, что можно сделать в сложившейся ситуации — это позволить ей поспать после обеда. С другой стороны, если догадка про маленьких гомофобных засранцев неверна, Реджина ни за что на свете не должна показываться вблизи старшей школы. Но она, собравшись с духом, припарковывается напротив здания и отправляет Генри сообщение, чтобы высматривал «Мерседес». Без пятнадцати три двери распахиваются и появляются великовозрастные подростки. Генри идёт не первым, но и не последним, он ровно посередине вместе с парой одноклассников, которые кажутся Реджине смутно знакомыми. Сын приглашает друзей только в квартиру, так что Эмма, наверное, знает имена обоих. Если это друзья. Друзья бы не позволили сделать больно, да? Пусть они меньше ростом, а мальчишка и вовсе худощавый. Девочка крепче сложена, шире в плечах и чем-то отдалённо напоминает Свон. Отчасти манерой держаться, отчасти походкой. Ава. Девочку звали Ава, а мальчишка — её брат… Николас. Раз-на-раз-не-приходится-друзья. Генри останавливается в школьных воротах, два раза оглядывается в поисках машины, а потом улыбается. Достаточно широко, чтобы тошнотворное жжение в лёгких Реджины притупилось, пусть и совсем чуть-чуть. Немного помедлив, очевидно, чтобы попрощаться с ребятами, он поддевает лямки рюкзака большими пальцами и перебегает через дорогу. — Привет, мам, — плюхнувшись на пассажирское сиденье, Генри наклоняется и целует её в щёку. — Ты не посмотрел по сторонам. — Мааам, — стонет сын, и Реджина, не сдержав улыбки, касается пальцами его щеки. У него над бровью свежий пластырь, должно быть, заглядывал к медсестре. — Машин не было. Она поворачивает ключ в замке зажигания и с нажимом говорит: — И всё-таки, — но почти сразу смягчается. — Как прошёл день? Генри смеётся в ответ, и где-то очень глубоко в душе вспыхивает слабая искорка надежды, что всё хорошо. — Бабушка всё пыталась выяснить, не ты ли меня ударила, но я рассказал ей, что вчера мы ходили драться с драконом. Я уклонился от его хвоста, но налетел на локоть Ма. Реджина прикусывает язык. Приходится напомнить себе, что Белоснежка — любимая бабушка её сына, что Эмма была честна в своих желаниях на протяжении последних двух лет. Молчание затягивается, и Генри накрывает её руку, лежащую на коробке передач, своей, не позволяя выехать со стоянки. — Я знаю, что иногда она ведёт себя нелепо, и Ма знает. Не кипишуй. — Следи за языком, — укоряет Реджина, но на губах у неё улыбка, потому что этот момент — особенный. Он — драгоценный, как и тот далёкий, когда Генри сказал ей: «Ты моя мама». Но сейчас он не возвращает улыбку, отвлёкшись на что-то за окном. Проследив за его взглядом, она видит Николаса в компании двух парней постарше. У каждого в руке палка для лакросса. — Николас записался на лакросс? Генри качает головой. — Нет. Думаю, они просто друзья, — что-то в его интонации, безучастное и оттого тревожное, настораживает. Реджине хочется дожать его, но Генри не позволяет сказать в ответ себе ни слова: — Ма вернулась домой, после того как отвезла меня в школу? Реджина кивает, переключает рычаг коробки передач и аккуратно выезжает со стоянки. — Да. Кстати. Она спит на диване, поэтому не шуми, когда приедем домой.***
После ужина они освобождают пространство в гостиной. Отодвигают диваны и кресла к стенам, снимают декоративные наволочки с подушек, а сами подушки сбрасывают в середине комнаты. Генри помогает молча. Впрочем, от Реджины не скрывается, что один раз он всё-таки взглянул на Свон, на её плотно сжатые и напряжённые челюсти, но предпочёл не задавать вопросов. Босиком, в укороченных спортивных штанах, которые давно стала оставлять в гостевой спальне, Эмма подпрыгивает на цыпочках, встряхивает плечами и разминает шею. Генри вдруг пятится к двери, и Реджине больно на него смотреть, но Эмма широко улыбается. — Окей, раз так, первый урок можно пропустить — Ты ничего не будешь пропускать, — отрезает Реджина. Эмма цокает языком. — Урок первый: видишь, что назревает драка, уматывай подальше. Генри, не веря собственным ушам, несколько мгновений пялится на Реджину, потом поворачивается к Эмме. — Ты учишь меня драться, — выдавливает он. Снова переводит взгляд на приёмную мать. Эмма молчит, и Реджина рада видеть осторожную, чуть неуверенную улыбку на лице своего стремительно взрослеющего мальчика. Она улыбается в ответ и кивает. — Мы разговорились, — спокойно говорит она, — и твоя мать напомнила, как однажды ей понадобилось меньше минуты, чтобы вжать меня в стену. Генри застывает на месте и, широко раскрыв рот, смотрит на Эмму. — Вы дрались?! — В эпоху бензопилы, — пожимает плечами Эмма, а когда Реджина хмурится, добавляет: — Давно было. Ладно, давай дальше, второй урок. Если без драки никак, то ты должен занять хорошую позицию. Что делает позицию хорошей? В Генри быстро просыпается энтузиазм. Он медленно обводит гостиную взглядом. — Отступные пути? Эмма улыбается, коротко, но так солнечно, и когда Генри отвечает ей точно такой же улыбкой, Реджина чувствует, как её сердце наполняется трепетом, наполняется и наполняется.
