Who Needs Shelter / Найти убежище

      — Мисс Миллс?       — Да. Кто это? — настораживается Реджина.       — Сандра из старшей школы Сторибрука…       При этих словах к её горлу подступает тошнота.       — Что-то с Генри? Что случилось?       Кем бы ни была эта Сандра, она вздыхает и откашливается.       — Произошла ссора. Директор выразила желание встретиться с его матерью.       Его матерью.       Реджина закрывает глаза и пытается сосредоточиться на разговоре.       — Что вы подразумеваете под ссорой? Он…       — Шериф попросила передать, что скоро заедет за вами. Хорошего дня, мисс Миллс.       Короткого щелчка и последовавшей за ним тишины оказывается достаточно, чтобы привести в ярость. Реджина замахивается, собираясь швырнуть телефон о стену, но в самый последний момент её что-то останавливает. Следом с улицы доносится сигнал машины, и Реджина спешит к входной двери, по дороге прихватив с вешалки пальто.       Не успевает она сесть на пассажирское сиденье и хлопнуть дверцей, как Эмма вжимает педаль газа, и полицейская машина срывается с места.       — Прости, — говорит она, и Реджина, сжимая в пальцах ремень безопасности, растерянно смотрит на неё. — Я оставила дома мобильный, а эти ебанашки, эти долбанные идиоты… Вроде бы всё случилось всего пару часов назад, но я застряла на вебинаре с полицейским управлением Портленда, и до меня не смогли дозвониться. Они предположили, что твой номер, указанный на экстренный случай, ошибочно попал в личное дело Генри. Понесли какую-то херь про устаревшие данные… Короче, они оставили мне кучу сообщений, пока не додумались позвонить в участок. Я обматерила эту сучку Сандру за то, что не позвонила тебе, когда…       Реджина тянется и накрывает ладонь Эммы своей, пытаясь не зацикливаться на том, как её изящные пальцы идеально ложатся на согнутые костяшки.       — Не ты должна передо мной извиняться. Знаешь, что там произошло?       Эмма крепче сжимает руль, но всего лишь на короткое мгновение, а потом расслабляется, переворачивает ладонь и сплетает пальцы Реджины со своими.       — Драка, — выдыхает она и, сжимая рулевое колесо правой рукой, резко выворачивает руль влево. — Настоящие махачи.       — С Генри всё хорошо?       — Мне сказали, что понадобилась помощь медсестры.       — Два часа назад.       — Два часа, — мрачно подтверждает Эмма и проскакивает на жёлтый сигнал светофора.       Оставшийся путь проходит в тишине. Когда они припарковываются в пожарной зоне напротив школы и выходят из машины, Реджина дёргает за рукав форменного пиджака Эммы, вынуждая её посмотреть на себя.       — Мы разберёмся с их… неумением следовать прописанным процедурам потом, ладно? Сейчас не время.       Эмма кивает и даже не пытается возмущаться.       — Да. Я понимаю.       Генри сидит на пластиковом стуле в приёмной директора. На его рубашке пятна засохшей крови, и Реджина, не сдержав сдавленный всхлип, опускается перед ним на колени и дрожащими пальцами ощупывает каждый доступный дюйм его кожи.       — Кровь не моя, — мягко заверяет Генри, и когда она поднимает взгляд на его лицо, видит, что сын смотрит на Свон. Тонкие губы искривлены в забавной гримасе, без слов говорящей: — Я не улыбаюсь! — а вслух произносит: — Я в норме.       — Генри, — строго шипит Реджина и сжимает его колено. — Это не…       — Первая кровь? — тихо перебивает Эмма, а когда Генри кивает, она предлагает стукнуться кулаками. — Молодчина.       Реджина закрывает глаза, на мгновение упирается лбом в колено сына.       — Расскажи нам, что случилось.       Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот самый момент распахивается дверь кабинета.       — Эмма, — Снежка громко откашливается. — Реджина. Не ожидала тебя увидеть.       От Реджины не скрывается, что Генри напрягается, а Эмма слегка меняет положение тела, выступая против своей матери.       — Ты хотела видеть его мать, — отвечает Эмма. — Я привезла её.       Реджина пожимает перепачканную кровью ладонь Генри, а потом поднимается на ноги. Белоснежка поджимает губы и в явном недовольстве скрещивает руки на груди.       — Тогда заходите, — произносит она и сторонится, пропуская их в кабинет.       Эмма не торопится. Бросив последний взгляд на Генри, слегка дотронувшись до его плеча, она оглядывается и кивает своей спутнице, а затем переступает порог кабинета. Реджина застывает в замешательстве. Некоторое время она просто стоит, не в силах пошевелиться, пока Генри не подталкивает её в сторону открытой двери.       Кабинет, кто бы сомневался, оформлен в ужасных пастельных тонах, заставлен дурацкой мебелью из белого дерева и даже столь любимый Снежкой «спасительный» декор не может исправить ситуацию.  Эмма не садится, когда Снежка указывает на кресла для посетителей, зато слегка отодвигает одно из них.  Реджина понимает намёк, уверенно садится и прислоняется спиной к мягкой спинке кресла.  Когда она ощущает прикосновение Эммы и сосредотачивается на трёх кольцах на её пальцах, которые слегка надавливают на плечи, ловит себя на мысли, что напряжение постепенно сходит на нет.        — И что же, Снежка? — она подавляет улыбку, заметив, как вздрогнула женщина.       Даже крошечные победы имеют значение, потому что по её ощущениям в конечном итоге в выигрыше всегда остаётся Снежка.       — Генри ударил Джона Дормана. Завязалась драка, — из её груди вырывается вздох. — Джон сейчас дома с разбитым носом.       Реджина осторожно ведёт плечом в ненавязчивой попытке предупредить Эмму.       — Генри не затевает драки, — бесстрастно говорит та, и Реджина немного расслабляется.       — Сегодня он сделал это.       — Кто сказал?       — Несколько учеников и сам Генри.       Выборочная честность сына рискует обернуться для них серьёзной проблемой.       — Зачем ты вызвала нас, Белоснежка? Мы все прекрасно знакомы со школьным кодексом. На последнем референдуме никто не поддержал введение политики абсолютной нетерпимости, так что наказание за любое дисциплинарное нарушение Генри полностью на тебе, — пальцы Эммы с коротко остриженными ногтями ещё сильнее надавливают ей на плечи, сминая шёлковую ткань блузки.       — Всё так, — соглашается Снежка. — Я вызвала вас, потому что мы все так же знакомы с… особенной ситуацией Генри.       Реджина ничего не может с собой поделать. Громко щёлкает челюстью, тем самым показывая, что она чертовски зла.       — О чём ты, мам? — не убирая пальцев и не ослабляя нажим, вмешивается в разговор Эмма. — Прошло два года.       В глазах Снежки появляется усталость, плечи понуро опускаются, и кажется, что в один миг она постарела лет на десять.       — Слушай, ты же понимаешь, что мне нужно сохранять баланс между работой и личной жизнью, — она нервно крутит в пальцах ручку, покусывает губы и запинается. — Я и директор, и бабушка… Дорманы настаивают на исключении, но мне бы хотелось, чтобы Генри возобновил сеансы…       — Генри не хочет никакой терапии, — говорит Реджина, чётко и ясно. Пальцы Эммы напрягаются и слегка сжимают её плечо.       — После обеда поступило много жалоб, — признаётся Снежка. — В последние две недели Генри проявляет несвойственную ему агрессию по отношению к остальным ученикам.       — После обеда? — спрашивает Эмма, поглаживая большим пальцем лопатку Реджины. — Странно, что все они повылезали только сегодня.       Снежка, проследив взглядом за плавным движением руки Эммы, поднимает глаза на её лицо и поджимает губы.       — Видимо, до сегодняшнего дня никто не воспринимал его всерьёз, — она отступает на шаг и прислоняется спиной к шкафу. — По-моему, очевидно, что Генри надо походить на занятия по управлению гневом. Вы же понимаете, если не отправите его добровольно, я могу вас заставить.       В считанные секунды Реджина оказывается во власти раскалённого добела гнева. И она едва слышит следующие слова Эммы.       — Ты знаешь, почему Генри ударил того пацана? Что его спровоцировало?       — Джон сказал, что они с мальчиками придумывали шутки о магии для шоу талантов, которое пройдёт на следующей неделе. Я проверила. Они готовят комедийные сценки.       — А что сказал Генри? — спрашивает Реджина.       Мгновение Снежка молча смотрит на неё.       — Ничего, — отвечает она. — Генри признался, что ударил первым, но в подробности вдаваться не стал. Не могу сказать, что удивлена, в последнее время он почти не разговаривает.       — Он отлично разговаривает, — рассеянно бормочет Эмма, и Реджина не может сдержать рвущийся наружу смешок. — Значит, ты просто согласишься со всем, что наговорил пацан Дорманов, и… что? Исключишь своего внука?       Снежка хмурится, и в этот момент она так сильно похожа на Генри, что Реджина отводит взгляд.       — Нет. Но как я и сказала, я должна оставаться справедливой, — воцаряется ещё одна пауза, но Реджина не может заставить себя поднять глаза. — Отстранение от занятий в школе на две недели, включая принудительное посещение ежедневных сеансов у доктора Хоппера.       — Генри не хочет общаться с Арчи, мам, — голос Эммы дрожит, и Реджина, обхватив себя за талию, украдкой накрывает её ладонь своей. — Мы пытались найти компромисс, но он не хочет. Ты это знаешь. Ты знаешь, что мы возили его, сидели рядом, ждали снаружи… Мы ездили каждое утро…       — Доктор Хоппер будет проводить занятия по управлению гневом, а не сеансы активной терапии, — перебивает Снежка, и от её делового тона ещё больнее, чем от слов Эммы. — Генри многое пережил, но он остаётся маленьким мальчиком. Мы должны сделать всё от нас зависящее…       — Ну, конечно, в прошлом навязывание твоих желаний ничего не подозревающему ребёнку пошло ему на пользу, — шипит Реджина, поднимаясь с кресла.       — Реджина…       — Хватит, Снежка. Ты прекрасно знаешь, что Генри никогда бы… он даже не защищался. Ты не можешь не знать, что он приходил домой избитый, и всё равно настаиваешь на том, чтобы помочь…       — Я — директор. Я должна придерживаться фактов, — тихо говорит Снежка, и Реджина громко хмыкает.       — А у тебя всегда все факты на руках, да?       Подбородок Снежки дрожит, но взгляд у неё твёрдый, и она быстро берёт себя в руки.       — Может, и нет, но по крайней мере я правильно ими пользуюсь.       — Мам, — в голосе Эммы звучит предупреждение. Она делает шаг вперёд и, подхватив Реджину под локоть, ведёт к двери. — Мы закончили.       — Ты ничего не скажешь о наказании Генри?       Эмма тяжело вздыхает, проводит пальцами свободной руки по своим волосам.       — Делай, что хочешь. Мы минимизируем любой ущерб, причинённый твоим решением.       Генри сжимает и разжимает пальцы, наблюдая, как натягивается и бледнеет кожа на костяшках.       — Значит, Арчи? — спрашивает он, и Эмма, протянув руку, ерошит ему волосы.       Реджина скользит взглядом по синякам на его челюсти, задерживается на не до конца зажившем порезе над бровью, который краснеет под пластырем.       — Как насчёт малиды (1) на ужин? — спрашивает она.       Эмма выкрикивает «да» раньше Генри, и когда Реджина в ответ закатывает глаза, мальчишка громко хохочет.

***

      Управление гневом, похоже, состоит из дыхательных упражнений и бессмысленной мантры «Я не есть Гнев». Рассказывая о первых двух занятиях, Генри беспрестанно закатывает глаза и выделяет голосом почти каждое предложение.       — Во мне вообще нет гнева, мам, — жалуется он и накладывает себе на тарелку ещё риса.       — Божечки, пацан, оставь немного для работяг, — Эмма забирает у него ложку.       — Оставьте немного для растущего организма, шериф, — многозначительно указывает ей Реджина, но для Генри это третья порция, и Свон бормочет что-то о пропущенном обеде. — Я знаю, Генри.       — Но… стоп. Ты, что, совсем не злишься? — Эмма щедро добавляет в их с сыном порции красную фасоль.       Генри морщится, но над вопросом матери задумывается.       — Я… Нет?       — Значит, каждый раз, когда падаешь, — Эмма с усмешкой выделяет последнее слово: — ты не злишься? Ты не хочешь… дать сдачи?       Разговор выходит далеко за рамки сценария, и Реджина чувствует, что горло сдавливает старая-старая паника. Она пинает Свон ногой под столом, но та никак не реагирует, если не брать во внимание резкий выдох, сорвавшийся с её губ.       Генри украдкой посматривает на Реджину таким взглядом, будто знает о том, что происходит.       — Я злился… до падения, — говорит он. — Я взбесился… прости, мам… разозлился до того, как всё случилось.       Эмма кладёт вилку рядом с тарелкой. Реджина внимательно смотрит на её указательный палец, точнее серебряную с чёрным полоску, что никогда особенно не бросалась в глаза.       — Почему? — мягко спрашивает она и, подняв голову, встречается взглядом с Эммой.       Краем глаза она замечает, что Генри нервно ёрзает в явной попытке подобрать такие слова, чтобы не рассказывать всей правды.       — Люди всякое говорят, — бормочет он.       Они терпеливо ждут продолжения, но смотрят друг на друга, а не на своего драгоценного мальчика, который так сильно в них нуждается. Они продолжают ждать, но Генри не произносит больше ни слова, и что-то в глазах Эммы подсказывает: не дави.       — Не ешь много, — мягко говорит Реджина. Снова переводит взгляд на сына и заставляет себя улыбнуться. — Тебя сегодня ждёт ещё одно занятие.

***

      — Подними руки, — коротко бросает Эмма, и уставший Генри подчиняется, занимая оборонительную позицию. — Ты не смог сбежать, придётся драться. Что за тобой?       — Препятствие.       — Слева?       — Препятствие.       — Справа?       — Свобода.       — Впереди?       — Цель.       Эмма медленно крутит его, оглядывает со всех сторон. Затем заходит со спины и дотрагивается до поясницы.       — Пятая точка слишком напряжена.       — Мааа! — вырвавшись, Генри смущённо морщит нос.       — Отлично, напрягай ягодицы, будешь ходить со мной на занятия по физподготовке раз в три дня, до конца своей подростковой жизни.       У них возникают разногласия в отношении того, что сын должен учить и знать, но Реджина не может не признать, что методы Эммы весьма действенны. Генри вздыхает, ворчит, старается и каким-то образом занимает правильное положение, которое одобряет его мать.       Эмма возвращается на исходную позицию, улыбается.       — В чём твоя слабость?       — В размере, — он уклоняется от удара.       — А сила?       — В эффекте неожиданности, скорости.       — Удар! — Эмма вытягивает руку. Боксёрская перчатка оказывается всего на несколько дюймов выше уровня глаз Генри. Он замахивается и ударяет открытой ладонью ровно посередине, после чего возвращается в исходное положение. — Ещё удар! — приказывает Эмма, а потом ещё раз и ещё.       Так и проходят занятия: слова и упражнения, слова и упражнения, которые постепенно переходят в спарринг. Генри потеет, задыхается, но запыхавшаяся Эмма не сдаётся, и они, заливаясь смехом, не оставляют попыток пробить защиту друг друга. И ничто в этот момент не имеет значения: ни одинаковые шрамы над бровью, ни сам факт, что Эмма учит их сына драться, чтобы он больше не приходил домой с подбитым глазом…       Они переходят к защите от ударов блоком, и Реджина, дождавшись короткого кивка от Эммы, поднимается с кресла и вроде бы собирается выйти из гостиной, но вместо этого натягивает перчатки и заходит с правой стороны.  Пусть Генри сосредоточен на Эмме, от его внимания не ускользает надвигающееся синее пятно, и он, резко перестроившись, быстрым движением блокирует оба удара. Достаточно быстрым, чтобы Эмма ободряюще улыбнулась.        — Хорошо, — говорит она, почти выкрикивает. И Реджина, подмигнув Генри, заходит с другой стороны. Он успешно ловит этот удар правой рукой, а левой продолжает противостоять Эмме, и на короткое мгновение в его глазах появляется что-то яростное и зловещее, совсем чуждое, как и его улыбка, когда они нашли его на острове.       А потом он снова превращается в Генри. Уклоняется от очередного удара, опрокидывает её на подушки и, даже не позволив снять перчатки, принимается щекотать. Когда Эмма бросается к ним, Реджина рассчитывает на помощь, но всё напрасно. Свон держит её за руки, и это ни разу не справедливо, но Генри смеётся, Эмма смеётся, и разве не смех — самое главное?..         Разве они не пожертвовали всем ради смеха?

***

      Генри отправляется спать, но Эмма не торопится уходить. Она растягивается на подушках, которыми всё ещё усыпан пол гостиной, на её плечи наброшено полотенце, а футболка задралась, обнажив подтянутый живот.       — Надо бы нам выпить, — бормочет она, когда Реджина возвращается в комнату. — Хорошенько так.       — Неужели? — спрашивает та и вставляет ей в руку стакан воды.       Какое-то время они молча смотрят друг на друга, а потом Эмма отводит глаза и, фыркая, делает несколько глотков воды.       — Может, стоило ограничиться терапией?       — Мы пытались без малого год, Эмма. Он не…       — Я знаю, — недовольно хнычет та. — Знаю.       Иногда Реджина забывает, что всё это ново для Эммы — само ощущение, что кто-то настолько зависим от тебя.       — Жёстко ты с ним сегодня, — подмечает она, опускаясь рядом со Спасительницей на колени. — О чём думаешь?       В её голосе нет ни намёка на обвинение, но Эмма всё равно вся мгновенно подбирается и садится. От резкого движения мышцы её живота напрягаются, но почти сразу расслабляются, когда женщина откидывается обратно на подушки.       — Чьи-то слова бесят Генри настолько, что на него накатывает желание драться, зато когда его бьют, он даже не злится.       Реджина ждёт, что она продолжит, но в то же самое время не хочет ничего слышать. Эмма всхлипывает и делает ещё один глоток воды в безуспешной попытке скрыть охватившее её отчаяние.       — Генри не злит, что его избивают, Реджина! Его это не трогает!       Медленно она забирает стакан, отставляет в сторону и одной рукой обнимает Эмму за плечи. Ей тошно видеть, с какой лёгкостью женщина прижимается к ней, утыкается лицом в колено, пытаясь заглушить сдавленные рыдания, в то время как её собственные пальцы перебирают растрепавшиеся светлые волосы, ещё недавно собранные в конский хвост. Реджина не собирается её утешать, она не будет говорить, что всё хорошо, впрочем, после всего случившегося просто удерживать — мало.       — Мы всё сделали неправильно, — произносит наконец Эмма, цепляясь за ткань её спортивных штанов. — Мы всё сделали неправильно. Генри сломлен, а мы ничего не можем сделать, потому что уничтожили всё, что могло бы помочь… — от этой особенно жестокой догадки, поразившей в самое сердце, её лицо краснеет и искажается гримасой боли, что заставляет лёгкие Реджины сжиматься и гореть огнём. — Генри не должен быть похожим на нас, — заканчивает шёпотом Эмма.       Реджина закрывает глаза, но кисть её правой руки остаётся лежать на белокурой макушке.       — Эмма, — она ласково убирает выбившиеся пряди ей за уши. — Не теряй надежду.       Спасительница открывает глаза и смотрит на неё… изумлённо? После всего, через что им довелось пройти, Реджина не думала, что они способны удивить друг друга.       — Но… здесь нет магии, — Эмма вцепляется ей в бедро почти болезненной хваткой.       — Глупышка, — улыбается Реджина. — Её не было здесь и до тебя.       — Генри не должен быть похожим на меня.       — У Генри очень любящие родители. У него есть бабушка и дедушка, которые портят его вседозволенностью. Через что бы ему не пришлось пройти, он никогда не будет похож на тебя, Эмма. И никогда не будет похож на меня.       По какой-то неведомой причине, глядя в покрасневшие глаза Эммы, вспоминая, как сверкающая алмазная пыльца проносилась над водами Русалочьей лагуны, в то время как они тряслись над своим драгоценным мальчиком в заброшенной капитанской каюте, Реджина снова начинает верить в начало.       — Генри окружен бесконечной истинной любовью, — она вытирает подушечками указательных пальцев застывшие в уголках глаз Эммы слёзы, — а истинная любовь — самая могущественная магия из всех существующих.       Потом, позже, Реджина подумает, что всё должно было начаться с неё, что она должна была стать первой, но когда Эмма, обхватив её щёку ладонью, коснулась её губ поцелуем, мягким и почти невесомым поцелуем, она сдалась с тихим вздохом и улыбкой.