Глава 5.
4 сентября 2017 г., 00:10
Два года назад они взаимно дали обещание. Молчаливое. Просто пересеклись взглядом, когда поднимались вверх по скале, на вершине которой стояло Дерево Сожалений. Никогда снова.
__________
Шесть копий восьмидесятой главы муниципального кодекса с характерным звуком опускаются на поверхность конференц-стола. И Кэтрин, со вздохом откинувшись на спинку кресла, устало потирает виски. — Вот честно, я как-то не особо разбираюсь в инициативах по улучшению районов города. Реджина слабо улыбается в ответ. Отмечает ещё один нуждающийся в пояснении момент. — Достаточно всего одной, мадам мэр. Общее сотрудничество во имя благосостояния города может принести определённую выгоду. — Да, а ещё оно означает, что всё больше людей будут ныть и катать на меня жалобы из-за всякой ерунды, — в этот момент дверь кабинета распахивается и на пороге появляется ассистент Кэтрин с коричневым бумажным пакетом в руках. Ставит его на кофейный столик в другом конце кабинета. — Спасибо, Джо. — Не вопрос, мэр Лэдд, — отмахивается парень и, встретившись взглядом с Реджиной, улыбается. — Мисс Миллс. После того, как Джо, чуть склонившись в вежливом поклоне, выходит за дверь, она некоторое время смотрит на пакет, а потом переводит взгляд на Кэтрин. — Что ты задумала? Ответом ей становится лучезарная улыбка. — Ну, раз мы с тобой не идём на ланч, я подумала, что можно доставить ланч к нам. — Кэтрин. — Ты не заставишь меня обедать в одиночестве? Терзаемая сомнениями Реджина задумчиво закусывает губу. — Рабочий ланч? — Можно и так сказать. У меня нет никакого желания работать за ланчем, но да, формально его можно обозначить именно так. Кэтрин, поднявшись из-за стола, жестом указывает на диван и кресла. Обстановка здесь осталась точно такой же, как и во времена, когда Реджина работала мэром, но новые занавески и картины каким-то непостижимым образом освежили кабинет. Придали уютный вид. — Давай. Сырные палочки и девчачьи разговоры. — Кэтрин, — слабо протестует Реджина. — Мне в радость консультировать тебя, но… дружить неуместно. Даже неправильно. — Почему? Потому что ты Злая Королева? — Кэтрин выпаливает вопросы слишком быстро, будто заранее предвидела разговор. — Мы обе прекрасно знаем, что ты давным-давно не она. — Я напала на тебя. Похитила. — И я прощаю тебя, — Кэтрин склоняется над креслом Реджины и опускает ладонь ей на плечо. — Слушай. Я узнала о произошедшем с Генри. Может быть, раньше тебе не нужна была подруга, но я уверена, что ты нуждаешься в ней сейчас. И моё предложение в силе, Реджина. Всё ещё. Реджина слышит только первую часть, потому что теперь многое приобрело смысл. — Узнала… Тебе рассказала Эмма. — Эмма? — Кэтрин, нахмурившись, качает головой. — Нет, она ничего не рассказывала. Я говорила с Эммой, не скрою, потому что расстроилась из-за твоего поведения высокомерной сучки, но она ни при чём. Я, Реджина. Это всё я. — Тогда кто… Генри? — беспомощно спрашивает она, но уже в следующую секунду её пронзает внезапной догадкой. — Снежка! Тебе проболталась Снежка. Кэтрин молча кивает. Реджина хочет наброситься на неё, а всё из-за того, что треклятая Снежка не умеет держать рот на замке, но Кэтрин и близко не похожа на Кору… — Не знала, что вы с ней близки. Глаза Кэтрин вспыхивают нехорошим блеском, но всего на мгновение. — Мы разговариваем иногда. Обычно о Дэвиде, — наверное, на лице у Реджины написан страх, потому что она торопливо продолжает: — Он был моим женихом, фальшивым мужем и другом. Иногда… Иногда Снежке нужен кто-то, кто понимает, как тяжело видеть новую версию Дэвида, — её губы растягиваются в улыбке, в заразительной и полной надежды. — И потом, они с Фредом страстные фанаты «Патриотов», что тоже накладывается. Реджина тоже улыбается и склоняет голову. — Они постепенно втягивают Генри. Он собирается подарить Дэвиду на Рождество свитер с символикой «Патриотов». Кэтрин смеётся, звонко и искренне, и Реджина позволяет себе примоститься на диване. — Наверняка с подачи Фреда. Он хочет усадить Дэвида в спортивное кресло и назначить квотербеком. — Фред ведь понимает, что грязь и колёса несовместимы, да? — Ммм, он не теряет надежды заставить мэра одобрить инициативу по укладке искусственного газона на поле. Утверждает, что в теме.***
— Ты хотела… охх… поговорить… Проворные руки пробираются ей под блузку, пальцы проводят вдоль линии бюстгальтера. — Ммм… — мычит Эмма, крепче прижимаясь к Реджине всем телом, и поцелуи становятся всё жёстче, всё небрежнее. — Да, через минутку, — выдыхает она, сжимая её грудь. Угораздило сегодня надеть бесполезный кружевной бюстгальтер. С тихим стоном Реджина накрыла ладонь Эммы своей, надавила сильнее, направляя и показывая, что именно ей нужно. И вот уже Эмма сжимает затвердевший сосок между пальцев и, насколько позволяет кружево, легонько оттягивает. Чужие губы ещё мгновение ласкают шею, а потом снова возвращаются к губам, заглушая негромкие вздохи, вырывающиеся из её горла. Сама Реджина опускает руки ниже, на обтянутую джинсами задницу, сжимает и притягивает ещё ближе. Эмма, к большому её удовольствию, прерывает поцелуй и, застонав, скользит губами по подбородку. — Мы не можем заниматься этим здесь, — выдавливает Реджина, но через секунду снова захватывает зубами нижнюю губу Эммы. — Но мы можем этим заниматься? — спрашивает та. Переключает внимание на вторую грудь и хнычет, когда Реджина немного приподнимается, отвечая на хаотичное покачивание её бёдер. А потом скользит губами по челюсти. — Не здесь, — она оставляет горячий влажный поцелуй на её шее. Эмма выдыхает, отчасти с сожалением, отчасти с раздражением, но отстраняется. В тусклом свете люминесцентных ламп допросной комнаты её растрёпанные волосы, широко распахнутые глаза и сбившаяся одежда просто… Реджина снова притягивает её и страстно целует. Снова, снова и снова. Как давно она желала, чтобы вот так и чтобы взаимно… Теперь уже она сама вжимается всем телом в Свон. — Ладно, и правда… — бормочет та. Но, застонав, зарывается пальцами в волосы Реджины и вновь соединяет их губы. Весь мир будто сводится до поцелуя. Встречное скольжение языка, ощущение чужой улыбки на губах. — Мы… — выдыхает Эмма, отстранившись. — Рождество. Слово возвращает Реджину в реальность. Надавив на грудь Эммы ладонями, она отталкивает её и в спешке начинает поправлять одежду и причёску. — А что с ним? — требовательно спрашивает она и, вскинув голову, встречается с уязвлённым взглядом зелёных глаз. — Мама приглашает… — Нет. Эмма заметно сникает. — Реджина, прошу… — Нет, — повторяет она всё так же непреклонно. — Кэтрин и Фред тоже придут. — Не имеет значения. — Брось, папа… — Может прийти и обменяться подарками, но Генри туда не пойдёт. Эмма замирает. — Генри? — медленно повторяет она, словно желая убедиться, что правильно расслышала. — Я говорила о тебе. Реджина напрягается. Её накрывает новой волной адреналина, внутренний голос нашёптывает: «Уходи, уходи, уходи». — Ни я, ни мой сын не войдём в их дом и не будем делить с ними хлеб, Эмма. Не после того, что она натворила… — Ты приплетаешь сюда херню с «твоим сыном»? — возмущается та. — Ты правда хочешь испоганить Рождество? — Испоганить? — шипит Реджина. Вернувшийся гнев отчаянно мечется в поисках выхода и вынуждает срываться на Эмме. — Испоганить? Снежка ничего не делает, пока Генри избивают, она обвиняет его, заставляет ходить на ненавистную ему терапию и в летнюю школу, в которой нет необходимости, а поганю я? — Генри ввязывается в драки, а она просто делает свою работу… — Генри ввязывается в драки, потому что ты научила его драться! — Потому что ты сказала, что это — наш единственный выход! — Боже упаси, чтобы ты сама о чём-то подумала, особенно о том, как обходиться с моим сыном! — Нашим сыном! — выкрикивает Эмма, а потом, видимо, обдумав прозвучавшие слова, добавляет: — Знаешь… просто… забей. Отлично. Я найду способ разорваться между родителями и твоими… — Не утруждайся, — бросает ей Реджина. — Да пошла ты, Реджина! — не сдерживается Эмма. — Я проведу это Рождество со своими родителями и своим сыном, и знаешь что? Я охренеть как ждала, что буду праздновать и с тобой тоже, но забудь. Кажется, я недостаточно пекусь о твоих интересах, хотя, бляха, с твоей-то историей, это ты должна носиться со мной, нет? В допросной повисает гнетущая тишина. Плечи Эммы поднимаются и опускаются от волнения. Реджина держит голову с высоко поднятым подбородком, смотрит пронзительно тяжёлым взглядом, а затем разворачивается и уходит, громко хлопнув дверью.***
У Реджины уходит всего час на то, чтобы понять, какую серьёзную ошибку она совершила. Но до этого знаменательного момента прошли все три часа. Эмма, наверное, забрала Генри в участок, да и… Не хочет Реджина, чтобы сын видел, как сильно она облажалась и обмельчала… Два года назад они взаимно дали обещание. Молчаливое. Просто пересеклись взглядом, когда поднимались вверх по скале, на вершине которой стояло Дерево Сожалений. Только они вдвоём. Им пришлось прокладывать путь сквозь безжизненные маленькие тела потерянных мальчишек, идти мимо скрюченного трупа Крюка и едва дышащего Румпельштильцхена. Никогда снова. Они не должны быть эгоистичными и мелочными. Они не должны быть прежними. На первом месте должен быть Генри. Всегда Генри. Но разве дело только в нём? Может, и нет. Может, вечерами, пока они слушали болтовню сына, и глаза Эммы встречались с её собственными, она как бы говорила взглядом смотри, что мы наделали совсем не в том смысле, о котором думала Реджина. О котором предпочитала думать. Реджина не хочет удерживать Генри вдали от бабушки и дедушки. Не в Рождество. Она не хочет мешать его общению с Эммой. Больше нет. Не после того, как Свон, превозмогая боль, вытащила сына из лагуны — совсем как когда-то из шахты — и передала прямо ей в руки. Она больше не может вести себя эгоистично, а Эмма — мелочно, потому что на первом месте — Генри. И только ему решать, хочет он видеть на Рождество своих близких или нет, а если хочет, если в его сердце всё ещё жива любовь, пусть идёт. В конце концов, Генри вернётся к ней, поэтому она не станет мешать. Реджина плотнее запахивает пальто, втягивает голову в плечи, зарываясь подбородком в мягкий шарф, который до сих пор не вернула Эмме, и вжимает кнопку дверного звонка. Последние десять минут Реджина топталась на крыльце дома, не решаясь позвонить, но, когда Кэтрин открывает дверь с собранными на затылке волосами и черпаком в руке, она пытается улыбнуться. Выходит кривая гримаса. — Мне… было бы интересно послушать больше о специфике. Твоего предложения. Глаза Кэтрин светятся. Она открывает дверь шире. — Почему бы тебе не зайти? Мы можем обсудить условия за бокалом вина.***
После шести вечера её сотовый начинает трезвонить. По кухне Лэддов разносится соло Джуниора из «Марша полковника Хатхи», а на экране крупным планом появляется глаз Генри. Обычно Реджина держала сотовый в режиме вибрации, чтобы мелодии, запрограммированные сыном при помощи какого-то хакерского приложения, не тревожили окружающих, но сегодня она больше всего на свете хотела услышать мелодию из «Простых радостей». Стоящий возле плиты Фред хитро ухмыляется. Кэтрин, улыбнувшись, присоединяется к мужу, чтобы предоставить ей немного личного пространства. — Привет, милый. — Привет, мам, — его голос звучит взволнованно и нервно. Живот Реджины сжимается при мысли, что что-то случилось, что-то новое и ужасное, а её нет рядом из-за проклятых либидо и нетерпения, благодаря которым она опять облажалась. — Как дела? — Хорошо. В той викторине я получил целых 98 баллов. Реджина улыбается. Дорого бы она дала, чтобы сказать «Я тобой горжусь!» прямо в глаза, чтобы сын понимал, что она настроена серьёзно. — Замечательно, Генри. Ты рассказал Эмме? — Нет, — коротко отвечает он и замолкает. Реджина откашливается. — Что-нибудь случилось? — Ма очень расстроена, — Генри глубоко вздыхает, выдыхает и снова вздыхает. — Она очень расстроена. Начинает набирать сообщение, а потом отшвыривает телефон. Вот я и подумал, что надо бы узнать, как твои дела. Ох. — Ох, Генри… — И… У тебя всё хорошо? Милый, сладкий мальчик. Милый маленький чудесный мальчик. — Да, — и следом, потому что она просто обязана спросить, иначе никак: — А ты?.. — сложно подобрать слова, когда речь идёт о том, чему по сути нет названия. — Эмма расстроена. Я просто… Как ты себя чувствуешь? — Я чувствую, что если она продолжит швырять сотовый, он просто сломается. И все установленные мной настройки, чтобы выбесить ма, пойдут насмарку, — её поражает, что у Генри такой глубокий и богатый язык. Шутка получается лёгкой, почти воздушной, без намёка на нытьё. — Она долго будет расстраиваться? Реджине хочется увидеть Генри. Понять, спокоен он или напуган, усмехается или сам расстроен. — Это не входит в мои планы, нет. — Окей, — одно слово. Простое и преисполненное полного доверия. — Я люблю тебя, мам, — четыре слова. Простые и преисполненные полного доверия. — Я тоже тебя люблю. Иди и спаси её телефон.***
Когда через десять минут Реджина подходит к особняку на Миффлин и открывает калитку, она видит, что Эмма, ссутулившись и спрятав руки в карманах куртки, сидит прямо на ступеньках, а её колени предательски дрожат. Реджина в удивлении замирает на полпути. Некоторое время просто смотрит на неё, подмечая покрасневшие нос и глаза. — Давно ты здесь? Эмма пожимает плечами. От резкого движения с её головы слетает капюшон. — Какое-то время, — она двигает ногами, не разжимая колени. — Меня весь день тошнит. — Что ты ела? — машинально спрашивает Реджина, но почти сразу осекается, уловив смысл сказанного. — С тобой теперь намного сложнее ссориться, — спокойно отвечает Эмма. — Мне не нравится моё состояние. Реджина на мгновение закрывает глаза. Усилием воли она заставляет себя двигаться. Подняться по ступенькам и сесть рядом с Эммой. Плечом к плечу, бедром к бедру. — Мне очень жаль, — говорит она. Откашливается. — Прости. За всё, что наговорила о тебе и за эгоистичное решение в отношении Генри. Эмма не произносит ни слова. — Ты… ты думаешь. Ты думаешь о таких вещах, о которых я в жизни бы не подумала, и ты усердно работаешь над тем, чтобы быть хорошей матерью. Я была не права. — Мне не надо было говорить тебе… последнего, — бормочет Свон. — Ну, о твоей истории. Потому что… что бы не произошло в прошлом, это… не про нас. — А что? — шёпотом спрашивает Реджина. Эмма поворачивает голову, чтобы посмотреть на неё. — Что про нас? Просто… Если ты говоришь о чём-то, что я могу сделать для нас, думаю, я должна понимать, что происходит. Я не могу взять и решить, что это о нас, если для тебя всё это значит что-то другое. Какое-то время Эмма молча смотрит на неё. — Я говорю о тебе и обо мне, Реджина. О нас. Я… Мне очень жаль, если дала тебе причины думать иначе. Но… это ты. Ты и я. Реджина кивает и снова закрывает глаза. Она не станет плакать, а если станет, то только из-за холода. — Генри в квартире? — Мама с ним. — Он не против? — Он не держит обиды, в отличие от нас с тобой, — когда Реджина согласно улыбается, она продолжает: — Я должна злиться на неё. Она… только и делает, что наказывает Генри, хотя прекрасно его знает. Не может не знать. Я просто… Не представляю, как на неё злиться, как вот вообще… Реджина не может сказать, кто из них был инициатором, но, когда их пальцы сплетаются, становится немного легче. — Ты не обязана чувствовать то, чего на самом деле не хочешь. — Я хочу на неё разозлиться. — Сложно с вами двумя. — Я хочу на неё разозлиться. — Ты ничего не обязана мне, Эмма. — А Генри обязана? Реджина проводит подушечкой большого пальца вдоль указательного Эммы, прослеживает линию кольца, серебряного с чёрным. — Не знаю, — признаёт она и крепко сжимает её руку в своей. — Не знаю, — и опускает голову ей на плечо. Почувствовав, что Эмма прильнула ближе, она коротко улыбается. — Генри на днях расспрашивал меня о небесах. Свон ничего не отвечает, и на какой-то момент Реджине начинает казаться, что её не расслышали. Но потом Эмма резко выдыхает. — Это… Хорошо, да? Что он спрашивает? — Возможно. — И что ты ответила? — нетерпеливо спрашивает Эмма. — Что именно он спрашивал? Реджина всё прекрасно понимает. — Действительно ли существуют Рай и Ад, как, например, Неверленд, и какие силы решают, куда ты отправишься после смерти. А потом спросил, что происходит с теми, кто не может контролировать свои действия. — Но всё это так… по-детски, да? Реджина молча проводит пальцем по ладони Эммы и не может сдержать улыбку, почувствовав, что та пытается подавить смех. — Я ответила, что бы не произошло в этой жизни, Потерянных мальчишек будут судить по поступкам, которые они совершали, будучи простыми детьми. — Но Генри не спрашивал о Потерянных мальчишках. — Прямо нет, но… — Реджина. Он мог спрашивать про себя. Она вскидывает голову и, приоткрыв рот, смотрит на Эмму. Потому что… «Ты больше не можешь контролировать своё тело, — говорил Генри. — Оно совершает плохие поступки». — Думаешь? — шепчет Реджина. Прошло очень много времени с того момента, когда она всерьёз надеялась, что Генри верит в полное отпущение грехов, но… Господи. Что если?.. Эмма улыбается точно такой же кривой улыбкой, какой обычно одаривает сына. — Может быть. Может быть. И почему-то вдруг становится так легко. Пойти на очередную уступку, взвалить на плечи ещё один маленький груз. — Если Генри согласен, мы будем встречать Рождество с твоими родителями. — Ты не… Реджина затыкает её поцелуем. Нежным, мягким, как бы говорящим добро пожаловать домой. — Я хочу праздновать со своей семьёй, Эмма. И сделаю всё, что нужно. Эмма проводит холодным пальцем вдоль её скулы. — Ты и я… — произносит она растерянно. — Я? Реджина понимает, что смутило Эмму, но не сразу. А когда это происходит, она снова целует её. И снова. И снова. Всегда нежно, всегда сладко. Всегда Да. — Разве может быть иначе? — бормочет она. И ей отвечают улыбкой, такой ослепительной, что между рёбрами начинает разливаться живительное тепло. Эмма поцеловала её, сначала нежно, потом настойчивее, раздвигая губы языком. Ошеломляло, что ей удалось вытащить из неё столько чувств разом. Хочу и… Семьёй. Именно это осознание заставляет её немного отстраниться, когда Эмма проводит кончиком языка по её верхней губе. — Пойдём наверх, — шепчет Реджина и снова сжимает её ладонь. — Пойдём. Эмма, улыбнувшись, заправляет ей за уши выбившиеся пряди волос. Дарит ещё один поцелуй, нежный и неспешный, а затем кивает.
